Глава 16. Встреча на Цокающей улице.

Выйдя на улицу и включив телефон, я увидела, как экран ожил, засыпав меня уведомлениями о пропущенных звонках. К моему удивлению, все они были от бывшей коллеги Ниночки. Будучи без настроения и в отвратительном расположении духа, я хотела проигнорировать, но не успела — вызов пошёл снова. Словно кто-то опять настиг меня в самый неподходящий момент. — Тебе не дозвониться! — затрубила она. — Где ты пропадаешь? Я выдохнула, пожалев, что взяла трубку. — Много работы. Телефоны заставляют выключать. — Ты что, в разведке работаешь? — хихикнула Нина. — Ага. Разведываю то там, то сям. Нин, что случилось? — В субботу отмечаю день рождения. Приглашаю. Отказы не принимаются. Я почувствовала, как приглашение стало чем-то тяжёлым и ненужным на плечах. — Нина, я не знаю, какие у меня планы… — Значит, никаких! Отлично. Жду тебя. Адрес скину. — И сбросила, не дождавшись ответа. Я чуть было не выругалась и пошла дальше по заснеженной дороге. Следующие дни прошли в натянутой тишине. Мы с Гошей общались мало, но заботились друг о друге так же, как всегда: он — сердито ставя на мой стол чай, я — невозмутимо принося ему обед. Всё напоминало ворчливую семейную пару, которая прекрасно знает: мир всё равно наступит, но каждый упрямо тянет паузу, потому что характер сильнее желания. В субботу я заранее проснулась уставшей, понимая, что вечером придётся собрать в кулак остатки сил и поехать на праздник к Ниночке. Посмотрев адрес заведения, я удивилась — оно находилось на так называемой Цокающей улице. Это название прилипло к ней неофициально, но жило дольше, чем любые официальные топонимы: вечерами здесь, по отполированной брусчатке, нескончаемым потоком шли девушки на тонких высоких шпильках, цокая каблуками так звонко, что звук перекрывал шум машин. Каждая будто соревновалась с соседкой — кто громче, кто увереннее. Рядом — мужчины в лакированных туфлях и дорогих пальто, сопровождающие их к ресторанам с охраной у входа, подсвеченными фасадами и заботливо расстеленными ковровыми дорожками. Здесь всё было продумано: запах дорогих духов, отражение витрин, и даже нагретая зимой брусчатка, чтобы ни одна шпилька не застряла и не поскользнулась. Не желая быть белой вороной, я решила прийти во всеоружии. В шкафу давно ждал своего часа чёрный шелковый приталенный костюм-двойка, купленный скорее под впечатлением, чем по необходимости. Я накинула строгое чёрное пальто на плечи, чтобы не помять костюм, и обула полусапожки в тон, на шпильке. Перед выходом поймала своё отражение в зеркале и отметила, что давно не видела себя настолько собранной и роскошной. Взяв маленькую чёрную сумочку на золотой цепочке, я отправилась в ресторан. Открыв дверь такси по приезде, я сразу погрузилась в жизнь этого места — жизнь города, в которой обитают единицы. Обилие мехов, дорогих машин и огней жестоко напоминали о моём истинном положении. По другую сторону улицы, за тихо текущей рекой, возвышалась огромная белая церковь — и этот контраст с роскошной, сверкающей витринами и каблуками улицей казался почти сюрреалистичной метафорой. Швейцар, чуть склонившись, с лёгким театральным жестом распахнул передо мной отполированную стеклянную дверь. Его улыбка была почти из другой эпохи — вежливая, но без излишней теплоты. Я вошла в зал, утонувший в белоснежных скатертях, мягком бархате кресел и аромате живых цветов. Приглушённый свет ласкал глаза, а тонкая классическая музыка обволакивала пространство. Казалось, время внутри текло иначе. На втором этаже ритм сменился — лёгкий бас, музыка уже современная, чуть громче, и гул голосов. Я заметила знакомые лица, и, конечно, в центре внимания — Ниночка, окружённая своей свитой. Стоило ей увидеть меня, как её радостный визг прорезал шум вечера. Она подбежала и обняла меня так крепко, словно мы не виделись годами. — Ты пришла! — её глаза сияли. — Потрясающее место. И ты — просто роскошна, — ответила я, рассматривая её блестящее серебристое платье, отороченное белыми перьями у запястий. Она выглядела как живой бриллиант — красивый, ослепительный и в то же время хрупкий. Нина потянула меня за руку, представляя гостям. Лица и имена смешивались в голове, а я лишь улыбалась, запоминая образы. Она подвела меня к бывшим коллегам, но едва мы обменялись приветствиями, как Нина снова увлекла меня в сторону, протягивая бокал шампанского. — Рассказывай, как жизнь? — её голос был всё таким же искристым. — Особо ничего не поменялось, — я сделала глоток. — Новая работа, и всё. — Ты так и не рассказывала про неё, — она чуть надула губы. — Да нечего рассказывать. Обычная работа, — отмахнулась я. Её позвала подруга, и Нина, подмигнув, исчезла в толпе. Я осталась у столика с парой знакомых, ведя непринуждённую беседу и потягивая шампанское. С каждым бокалом зал становился теплее, смех — громче, а музыка — живее. К трём ночи усталость взяла своё. Я искала Нину, чтобы попрощаться, но нашла её только в дамской комнате, за закрытой дверью кабинки. — Нина, мне пора. Выйди, обниму тебя. — Не могу… — её голос был охрипшим, с надрывом. — Спасибо, что пришла. Внутри у меня кольнуло тревогой. — Что случилось? — Всё в порядке, — её ответ дрогнул, предательски выдавая обратное. Я настаивала, стучала в дверь, но она упиралась. И только спустя пару минут открыла — и я увидела её лицо: тушь растеклась по щекам, глаза красные, платье с пятнами от слёз. — Я устала считать дни рождения без семьи, — тихо сказала она. — Зачем они, если ничего не изменить? Спустя пару томительных минут загадочной тишины за дверью послышался щелчок замка. Дверь кабинки медленно открылась, словно сопротивляясь, и я увидела Ниночку — сломанную, опустошённую. Её тушь расплылась по щекам в чёрные дорожки, впитавшись в ткань серебристого платья, оставляя на нём грязные разводы. Лицо было искажено так, как бывает у людей, долго пытавшихся сдержать слёзы, а потом всё равно сломавшихся. — Милая… что случилось? — я сделала к ней шаг, но она словно отступила внутрь себя. — Я устала считать дни рождения, которые проходят без семьи, — её голос дрогнул. — Сколько их ещё будет? И зачем они, если ничего не исправить?.. Эти слова ударили в самое сердце. Я знала это чувство. Знала, как оно горчит на вкус. Знала, что ни одно «не расстраивайся» или «всё наладится» здесь не работает — такие фразы годятся только для разбитой чашки или поцарапанного колена, но не для трещины в жизни. Я просто подошла и молча обняла её. Она уткнулась лицом в моё плечо, вдыхая так глубоко, будто хотела спрятаться от всего мира в этом мгновении. Иногда молчание говорит громче слов. Иногда человеку не нужны советы — только другое плечо, чтобы тяжесть хоть немного разделилась. Мы стояли так, пока её рыдания то обострялись, то утихали. Эта боль — необъяснимая, всеобъемлющая, тихая и безысходная — была нам обеим знакома. Мы носили её каждый день, пряча за привычными улыбками. Но иногда она вырывалась, и всё, что оставалось — ждать, пока разум снова прикажет сердцу молчать. Наконец, она отстранилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я ненавижу 7 октября. В этот день я умерла. И до сих пор горю в аду. Она подошла к раковине, быстро умылась, стирая потёки туши салфеткой. Её отражение в зеркале уже было другим — ровным, как маска, которую нужно надеть, чтобы выйти обратно к людям. — Спасибо, что именно ты оказалась рядом, — сказала она тихо, почти шёпотом. — И прошу… не выдавай мою боль. — Не выдам, — ответила я. — Она наша общая. Ниночка чуть улыбнулась, поцеловала меня в щёку и ушла, оставив в воздухе лёгкий аромат духов. Я постояла ещё немного, потом вернулась в зал. Она уже смеялась в кругу подруг, словно и не было всего этого. Я положила подарок к остальным, поймала её радостный взгляд — и в нём на секунду мелькнуло что-то узнаваемое, прежде чем оно снова утонуло в шуме веселья. На улице жизнь кипела. Очередь такси, фары, отражённые в мокрой брусчатке, обрывки смеха, звон каблуков — тот самый ритм цокающей улицы, похожий на счёт времени. Я вызвала машину. До ближайшей было семь минут — неплохо для этого часа. Ожидая, я машинально оглядывала улицу. И вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на меня слишком пристально. Сначала я резко отвернулась, но ощущение не исчезло. Периферийным зрением заметила фигуру, идущую в мою сторону. Первой мыслью было: кто-то пьяный или заблудившийся. — Не ожидал вас здесь увидеть, — сказал голос, который я бы узнала в любой точке мира. 97-й. В чёрном, как всегда. Даже здесь, среди огней и ресторанов, он выглядел чужим — слишком цельным, слишком собранным. — И вам доброй ночи, — я выровняла голос. — Вышли подышать? — в его интонации было что-то странное: вроде бы беззлобное, но с оттенком скрытой насмешки. — Нет. Жду такси. — Неудачное свидание? — ухмыльнулся он. Я фыркнула: — День рождения. А вы почему мерзнете? Все столики заняты? Я уже хотела сама себя похвалить за свою собранность, как он вдруг рассмеялся — легко, по-настоящему. Я никогда не слышала от него такого смеха. Это было странно и… настораживало. Потому что впервые он показался живым, а не частью холодного механизма, которым я его всегда считала. — Я здесь с товарищами. Почему вы всегда такая строгая? — спросил он. — Это вы мне говорите? — Конечно. Мы ведь не на работе. Я лишь посмотрела на него, но он не отвёл взгляда. — Ваш друг упорно не хочет вашей кандидатуры, — сказал он, — Но решение не за ним. Когда рядом с графой «Испытуемый» появится ваш номер… я рассчитываю хотя бы на каплю благодарности. Я почувствовала, как во мне сплетаются настороженность и непонимание. — Зачем вы агитируете за меня? — Большинство кандидатов — несобытийные. Они нужны для других дел, — сказал он с той холодной откровенностью, от которой мороз пробегает по коже, — Нужно узнать, как изменится будущее у более событийного человека, если изменить его события в прошлом. Только через опыты мы будем знать гарантированный результат изменений. Я поняла, что речь идёт о делах, из которых не возвращаются. Но он не дал мне углубиться в мысли: — Я же обещал вам подарок. — И о каком событии речь? — Узнаете. От вас не скроют. Телефон мигнул: такси на месте. Он бросил взгляд на экран. — Провожу, — и, не дожидаясь согласия, взял меня под локоть. — Ты на каблуках, а на улице скользко. Я села в машину, и он мягко закрыл за мной дверь. Я поймала его взгляд сквозь отражение в стекле. Такси тронулось. А он всё ещё стоял на месте, в свете витрин и фар, словно часть этой ночи, которая знала обо мне больше, чем я о себе. Я смотрела вперёд, не оглядываясь, но ощущение его взгляда не отпускало, будто он по-прежнему держал меня за локоть — только теперь невидимо. Лишь дома я поняла: на Цокающей улице не бывает скользко. Брусчатку здесь подогревают.