Глава 15. Испытуемый И-51.

Утром я уже перебирала в кабинете бумаги для опыта. — Так, рапорт подготовки есть, техническое заключение есть, разрешение… А где соглашение о сохранении государственной тайны? — бросила я взгляд на Гошу. — На согласовании. Не все ещё подписали, — ответил он, не отрываясь от монитора. — Кого выбрали? — Либо И-51, либо И-70. Кураторы выбирали между ними. — Почему у испытуемых такие номера? И почему мой не поменяли после испытаний? Гоша откинулся на спинку стула. — Люди с номерами на «И» полностью отрезаны от мира. Им запрещено заводить семью, друзей. Их жизнь принадлежит государству. По документам они давно мертвы, а родные оплакивают пустые могилы. — И они идут на это добровольно? — Родные не догадываются. А сами испытуемые… как правило, соглашаются. — «Как правило»? — я насторожилась. Он посмотрел по сторонам, пригнулся и перешёл на шёпот. Инстинктивно я тоже склонилась ближе. — Есть те, кто оказался не в том месте, услышал или увидел то, что не должен. Иногда, это люди из спецслужб. Их вербуют. Способы разные. Я знаю только один случай. Я буквально вцепилась в его слова. — Расскажи. Гоша понизил голос ещё сильнее. — Это был мой шестой опыт с человеком. Испытуемый — молчаливый, как робот. Только "да" и "нет" говорил. Я отправил его в глухой лес Тверской области в 1992 год, июнь. Всё шло по плану, пока через поле не показалась деревня… в огне. — Это вы сделали? — Нет. Этой деревни нет ни на одной карте. Маленькая, о ней знали только местные. 97-й немедленно приказал вернуть испытуемого. Якобы кто-то мог его заметить. Я вернул. Больше я его не видел. Даже в архивах нет его досье. Подготовкой занимался лично 97-й. Меня передёрнуло. — Ты думаешь, он убил его? — Не знаю. Но факт остаётся фактом — после того опыта человек исчез. Поэтому ещё раз: не доверяй ему. — Не волнуйся, — я выпрямилась. — Это последний человек, кому я доверю хоть что-то. Вечером я пыталась найти ту деревню. Карты 1992 года — пусто. 1991 — пусто. Списки, даты, исчезнувшие названия. Нет никаких упоминаний о сгоревших полностью деревнях. Видимо, на столько она была глухая. Чем дальше я углублялась, тем больше запутывалась. К четырём утра глаза слипались. Я отложила ноутбук и провалилась в сон. …Я стояла в густом лесу. Впереди мелькнул просвет голубого неба, и я вышла в золотое поле пшеницы. В центре — салатовая «Нива». Машина отца. Ветер стих. В одно мгновение её объяло пламя. Огонь перекинулся на колосья и рванул ко мне. Ноги не слушались, крик застрял в горле. Огонь подобрался ко мне совсем близко. Жар опалил лицо, волосы задымились. Собрав остатки сил, я закричала — и рухнула в темноту. — Проснись! — мама трясла меня за плечи. Я вдохнула, будто вынырнула из-под воды. Лунный свет скользил по её встревоженному лицу. — Это был сон. Все хорошо. Я кивнула, но сердце ещё гремело в груди. Через пару часов будильник вырвал меня из обрывков сна. Сборы, метро, КПП, лифт — и я уже проверяю документы к опыту. Подшив всё в папку, отнесла в канцелярию. Через сорок минут вернулась папка с подписями всех участников. — Осталась твоя, — Гоша протянул мне. — И возьми с собой. На 22-й странице — чистые листы под протокол. Записывай всё. — Но меня же отстранили. — Сегодня ты не испытуемый, а мой ассистент. Будешь вести протокол. Ты мои глаза и уши. Следи за всем, что будет происходить. 10:00. Стартовая площадка. Медики, ассистенты, пустые стулья кураторов. — Где остальные? — шепнула я. — 46-й инструктирует испытуемого. Назначили только вчера. Хотят убедиться, что выбор верный. — Ага. Надо было меня назначать, — усмехнулась я. Гоша улыбнулся: — Иди уже. Сегодня у тебя важная роль. Я выбрала место чуть в стороне, но в зоне слышимости. В 10:31 вошли 97-й и 46-й с испытуемым И-51 и медицинской командой. Они поздоровались со мной ровно, без удивления, и сели по центру. — Как вам в новой роли? Не ревнуете? — вполголоса бросил 97-й. — Это приказ руководства. Эмоции здесь излишни, — сухо ответила я. Он лишь кивнул. В 11:00 ассистент объявил начало. И-51 — коренастый мужчина с глубокими глазами — надел трансляционные линзы, браслеты, вставил наушник и лёг в капсулу. Газ заполнил отсек. Экран ожил картинкой от его лица: заброшенное бетонное здание. — Трансляция есть. Занесите в протокол. Испытуемый, вы внутри здания. Сделайте проверку звука, — скомандовал Гоша. — Вас слышу. Жду подтверждение звука у вас. — Звук есть. Занесите в протокол. Справа от вас баллончик краски. Оставьте отметку. Номер И-51 взял баллончик и сделал черную линию на стене. — Прошу занести в протокол, что данной линии вчера не было, о чем свидетельствует видео и фото фиксация. — сосредоточенно, смотря на мониторы, говорил Гоша. Его ассистент принес мне диск и фото стены. И вдруг — резкий треск, будто где-то внутри здания рванул металл. Все вздрогнули, а затем — глухой, тяжёлый удар. Кусок бетона с грохотом сорвался с потолка и обрушился прямо на голову И-51. Звук был такой, что у меня внутри всё похолодело — он отозвался в висках и в груди. Картинка на экране дёрнулась, закружилась, как в плохом сне. Камера метнулась в сторону — мир в линзах И-51 перевернулся. Он пошатнулся, пытаясь ухватиться за стену, и я отчётливо услышала, как браслет на его запястье с пронзительным скрежетом прочертил по голому бетону глубокую, рваную царапину. На секунду показалось, что он удержится… но хватка сорвалась. И-51 рухнул навзничь с таким грохотом, что у меня свело зубы. Он поднял руку — и тогда я увидела: от кончиков его пальцев, медленно, как рой крошечных мотыльков, вверх поползли белые, ослепительно яркие огоньки. Они разрастались, заливали кожу и ткань, расползались по предплечью, захватывая всё тело, как смертельная, холодная гангрена из света. Ещё секунда — и всё исчезло в сплошном белом полотне. Белое полотно мигнуло — и всё замерло. Никто не двинулся, не произнёс ни звука. Все словно застыли от шока. Даже вентиляторы в аппаратуре казались слишком громкими. Казалось, само время на секунду остановилось. И только 46-й, сбросив оцепенение, резко поднялся, стул с грохотом отлетел в сторону. Его голос взорвал тишину: — Что произошло?! Объяснитесь немедленно! Я перевела взгляд на капсулу. Пусто. Гоша продолжал лихорадочно бить по клавишам, не глядя ни на кого, и только тихо твердил: — Я не понимаю… я не понимаю… — Отвечайте! — рявкнул 46-й и в следующую секунду схватил Гошу за грудки, дёрнув так, что тот едва не опрокинулся вместе со стулом. Металлические ножки кресла заскрежетали по полу. Его трясли, как тряпичную куклу, а глаза были пустыми, застекленевшими — он будто уже провалился в собственный ад. Я рванулась вперёд, чтобы вырвать его из рук 46-го, но резкий, холодный захват сомкнулся на моём запястье. — Сядь и веди протокол. Это могут принять за саботаж, — сквозь зубы выдохнул 97-й. Я пыталась вырваться, но он только сильнее сжал руку, будто проверяя, сколько боли я выдержу. Внутри всё кипело — хотелось вцепиться ему в лицо, ударить, кричать. Но его хватка была железной, и я поняла: ещё одно движение — и он вывернет мне кисть. Поняв, что мне не вырваться, я опустилась на стул. Запястье пульсировало, сердце колотилось так, что казалось, его слышат все вокруг. 46-й, наконец, отпустил Гошу и, разворачиваясь к выходу, крикнул: — Протокол, видео и звук — немедленно мне на стол! Только после этого 97-й медленно разжал пальцы. — Совет, — сказал он тихо, но так, что каждая буква впивалась в кожу, — с этим лучше не медлить. Бери носители и неси протокол. Я подбежала к Гоше. Он стоял, вцепившись в край пульта, и тихо, почти себе под нос, повторял: — Опять… Опять… Его плечи ходили ходуном, взгляд метался между мониторами, на которых уже ничего не было, и пустой капсулой. Я схватила его за руки. — Гош, ты сделал всё правильно, — сказала я, стараясь говорить твёрдо, хотя сама дрожала. — Это не твоя вина. — Опять не моя вина? А кто тогда виноват, в том, что он... — он не договорил, резко отстранился, опустив голову. Я сжала его ладонь. Но он устало убрал ее и лишь тихо сказал: — Иди. Сейчас главное — протокол. Я отстранилась, ощущая, как кровь приливает к лицу. Взяв папку, я машинально проверила, что все листы на месте, хотя в голове стоял только один гул. Протокол, видео, звук — слова 46-го били, как молотки, но смысл в них тонул в этом вязком, тяжёлом оцепенении после случившегося. Я направилась в сторону аппаратной, где хранились носители. В аппаратной техник, заметив меня, хотел что-то спросить, но, увидев моё лицо, промолчал и молча передал конверт с накопителями. Я схватила их и рванула к кабинету 46-го. И тут меня будто обдало холодом — я поняла, что не имею ни малейшего представления, где находится кабинет 46-го. Сердце забилось быстрее. Я металась по корпусу в поисках и понимала, что это поиск иголки в стоге сена. В отчаянии, я подбежала к какому-то сотруднику, спрашивая где кабинет 46-го. Он посмотрел на меня так, будто я только что поинтересовалась кодом запуска ядерной боеголовки. Паника нарастала. Я бегом рванула к посту охраны. Там, за стеклом, сидел здоровяк в форме. — Срочно нужно знать, где кабинет сорок шестого, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Не положено, — спокойно, без тени эмоций ответил он. — Послушайте, у меня срочный протокол, мне нужно отдать его лично! — сорвалась я, чувствуя, как злость и отчаяние смешиваются в груди. — Не положено. Я почувствовала, как ярость закипела во мне. Я почти перешла на крик: — Мне нужно это отдать! И если протокола не будет на руках у 46-го, то я скажу, кто этому посодействовал! Он поднял глаза, чуть прищурился: — Связь с сорок шестым — только через его помощника. — Где найти помощника?! — Корпус Б, четвёртый кабинет. Я тут же сорвалась с места. Корпус Б оказался ещё более мрачным и безликим, чем я ожидала. Длинный коридор, все двери одинаковые, без единой таблички. Я хваталась за ручки — всё закрыто. Каждый новый поворот только усиливал панику и злость. — Как тут вообще ориентироваться?! — выругалась я сквозь зубы, толкнув очередную дверь. — Заблудились? — раздался позади голос, от которого внутри всё похолодело. Я обернулась. 97-й. Его губы тронула едва заметная насмешка. — Избавлю вас от бесполезных блужданий. Отдайте документы и носители мне, — он протянул руку. — Нет, — резко ответила я. — Я должна передать это сорок шестому лично. — Смело, — в его голосе проскользнул холодок. — Идите за мной. Он развернулся и пошёл вперёд, даже не проверяя, иду ли я. И только так я оказалась у двери, за которой уже шло совещание.Внутри было шумно, голоса перемежались с сухим шелестом бумаг. Я встала у стены, сжимая папку, и пыталась не выдать, как бешено стучит сердце. — Клади. — 46-ой указал на пустое место перед собой. Я положила папку и носители. Он открыл протокол, быстро пролистал страницы, проверяя почерк, подписи, время. Ни одного комментария. Только короткое: — Свободна. Дверь открылась, и внутрь зашёл Гоша — уверенный, спокойный, будто только что не пережил катастрофу. Я невольно замерла, удивлённо проследив за ним взглядом. Ни дрожи в руках, ни растерянности на лице — лишь выверенная собранность. Будто всё, что произошло на площадке, осталось где-то за её пределами и не имело к нему никакого отношения. Он поздоровался с присутствующими, занял место у стола и что-то тихо сказал 46-му. Я не слышала слов, но по кивкам стало ясно — его слушают. Я вышла в коридор, чувствуя, как остро горло от нехватки воздуха после моих метаний по корпусу. Опершись спиной о стену напротив, я зафиксировала взгляд на двери. Люди проходили мимо, но я не отвлекалась — ждала. Мне хотелось увидеть его глаза, когда он выйдет. Хотелось понять, что скрывается под этой невозмутимостью. Что ему скажут и самое главное — не обвинят ли его. Время тянулось медленно, и каждый скрип за дверью заставлял меня чуть приподниматься на носках, вглядываясь в щель, как будто это могло ускорить момент. Прошло около двух часов, а Гоша всё не возвращался. Дверь за всё это время даже не дрогнула — словно её забетонировали изнутри. С каждой минутой я превращалась в один сплошной комок нервов. Как загипнотизированная, я не отрывала взгляд от ручки двери. Эта бесконтрольная, непривычная ситуация давила на грудь тяжёлым камнем. Я была бессильна, беспомощна, бесполезна. Всё, что оставалось — ждать. Постепенно сотрудники других команд начали расходиться. Значит, уже было около семи вечера… а Гоши всё нет. Я ловила себя на грани срыва и даже не понимала, что удерживало меня от того, чтобы ворваться внутрь. 20:04. Ручка опустилась. Я застыла. Дверь открылась, и вышли медицинская группа, ассистенты, два помощника. Сквозь проём я заметила 97-го, 46-го и Гошу, стоящих у стола, заваленного бумагами. Они ещё о чём-то говорили. И только спустя минут 20, наконец, появился он. В руках — тубусы и папка бумаг. Я не подошла, не хотела привлекать внимания, просто пошла за ним, держась в паре метров. В нашем кабинете я не выдержала — закрыла за собой дверь и обняла его крепко, будто прошла вечность моего ожидания. — Ну что ты переживаешь? — он ответил объятием, тёплым и спокойным, как будто всё уже позади. — Чего бы они тебе ни говорили, ты не виноват. — Я знаю, — твёрдо сказал Гоша. — Знаешь? — Конечно. И смог это доказать. Все страхи и злость в одно мгновение спали с моих плеч. — Ты не представляешь, как я рада… — Представляю, — он усмехнулся. — Я видел, как ты извелась, сидя там, наблюдая за дверью. Я нахмурилась. — Я думала, что была незаметна. Он положил ладонь мне на плечо и мягко сказал: — Я найду тебя даже в кромешной тьме. Он разложил тубусы и бумаги на стол. — Значит, ты разобрался? — Конечно. Всё дело в браслетах, — начал он, — понимаешь, они — не просто фиксация. Это ореол безопасности, мост между настоящим и прошлым. Нить, которая держит разум и тело связанными. В прошлое отправляется разум и копия тела из капсулы. Я кивнула, делая вид, что понимаю. — Мы пересмотрели запись, — продолжил Гоша. — Когда И-51 падал, он задел браслет о стену. Конструкция повредилась. Связь оборвалась полностью — и в одну сторону, и в другую. И мы не сможем его вернуть. Я нахмурилась. — Значит… он исчез насовсем? — К сожалению, да, — Гоша выдохнул, словно всё это время держал воздух в груди. — И если в прошлом тело исчезает, а мост разрушен, то в настоящем не к чему возвращать разум. Человек испаряется, словно его никогда не существовало. — Но… если он погиб там, в прошлом, почему он вообще был на опыте здесь, в настоящем? Это… не меняет историю? Он слегка усмехнулся, но усталость в его глазах выдала, что вопрос для него был таким же тяжёлым. — Меняет. Но не для нас. Знаешь почему площадка так называется — стартовая? Все эти панели и провода по периметру — это ограничители нейтральной временной зоны. Внутри неё, когда капсула в действии, мы как бы законсервированы. Время за пределами идёт, меняется, а мы остаёмся теми же. Я почти шёпотом повторила: — Пока есть связь между разумом и телом… — Да. Но повредив браслет, он разорвал эту связь. Для нас он всё ещё существовал… ровно до того момента, пока мы не вышли за пределы площадки. Для остальных… его никогда не было. В горле пересохло. — Значит, ещё вчера у него была жизнь, семья… а сегодня — ничего. Даже могилы? — Даже упоминания, — сказал Гоша сухо. — Мы проверили всё. В архивах корпорации, в школах, в демографических записях. Ноль. Он как вычеркнутая строчка. Он никогда не рождался. — Но… мы-то помним! — воскликнула я. — Потому что мы были внутри нейтральной зоны. Мы знаем обе версии событий: ту, где он жил, и ту, где его никогда не было. Для всех остальных существует только вторая. Я пыталась собрать мысли, но они разбегались. — Может… это как дежавю? Когда кажется, что что-то уже было… а на самом деле это просто обрывок прежней реальности, стёртой заменой? Гоша задумался, но потом покачал головой. — Возможно. Но это уже не физика, а философия. Я подняла на него глаза. — И где он сейчас? — Нигде, — Гоша произнёс это почти равнодушно, но я почувствовала, что ему тяжело. — Его нет. Не было. И не будет. В тишине эти слова звучали как приговор. В тот вечер Гоша, уже отодвинув от себя папки, коротко бросил: — Домой я не поеду. Нужно зафиксировать всё — детальные отчёты, расшифровки, выводы. Я кивнула. Словно сама себе сказала, что возьму ему еды. Хоть как-то… компенсировать то, что он опять остался один на этом холодном поле формул и гипотез. Коридор, ведущий к буфету, тянулся длинным стеклянным тоннелем. И уже на подходе к витрине я замедлила шаг: за стойкой стоял широкоплечий силуэт в чёрном. Даже издалека невозможно было не узнать его. 97-й. Внутри всё сжалось. Я инстинктивно повернула в сторону ближайшей колонны, укрывшись за её массивным ребром. Минуты четыре я стояла, слушая, не ушел ли он. Выглянула — и почти сразу носом упёрлась в его грудь. Всё тело обожгло, как от удара током. Хотелось исчезнуть, провалиться, вычеркнуть себя из этого момента. Он чуть наклонил голову, глядя на меня сверху вниз: — Вы за мной следите? — Нет, — выдохнула я. — Наоборот… я не хотела мешать. — Для этого не обязательно прятаться за колонной, — угол его губ едва заметно дёрнулся. — Можно просто стоять в стороне. Он смаковал каждую секунду этой сцены. Его взгляд был цепким, острым, почти физически ощутимым. Щёки налились жаром. — Вам жарко? — произнёс он медленно, будто проверяя мою реакцию. — Плохо себя чувствуете? Я поняла, что он ждёт — чтобы я сломалась. Чтобы призналась, что вру. И вдруг, не планируя, сказала: — Да… кажется, температура высокая. — Можем зайти в медицинский корпус, — в его голосе была напускная забота, за которой слишком явно проступал интерес поймать меня на несоответствии. Я уже почти сказала правду, но вовремя остановилась. — Спасибо, не нужно. Дома есть всё необходимое. Его взгляд стал холоднее. — Имейте в виду, — произнёс он сухо, — что сейчас больничный будет не кстати. Планируется большой объём работы. У нас на вас планы. Я не выдержала: — Какие? — Вам доложат. Он уже сделал пару шагов, но вдруг обернулся: — Считайте это небольшим подарком на прошедший день рождения. И ушёл, оставив меня с этим вязким послевкусием — когда слова вроде бы ничего не значат, но в них слышится скрытый расчёт. Я быстро взяла кофе, пару сэндвичей, что-то из снеков — и вернулась к Гоше. — 97-й сказал, что у них на меня большой объём работы. Ты что-то знаешь об этом? Он поднял глаза от бумаг. — Есть предложение… но ничего не подтверждено. — Если подробнее? — 46-й хочет взять для опыта более событийного человека. 97-й предложил тебя. — Что значит — событийного? — Человека, кто жил более насыщенную жизнь, чем типичные испытуемые. Того, чьи изменения в прошлом дадут больше результата в будущем. И-51 таким не был — он много лет жил только в системе, отрезанный от всего. Исчез — и в истории ничего не изменилось. — Они хотят чтобы я исчезла?! — Нет, — Гоша покачал головой, — они хотят изучить последствия. Но я лучше отрежу себе руки, чем отправлю тебя. — Почему не я? — Потому что ты видела, что было сегодня. — Я не падаю на ровном месте, — парировала я. — Ещё раз повторяю, это будешь не ты, — его голос стал твёрже. — Ты просто кандидат, а в списке люди куда опытнее. — Ты отвергаешь меня, потому что не уверен во мне… или... в себе? Брови Гоши сошлись, и карандаш, сжатый в его руке, хрустнул, как сухая ветка. — Тебе пора домой, — произнёс он тихо, но в этой тишине было куда больше силы, чем в крике. Я не ответила. Слова застряли в горле, как острые осколки. Только что казалось, что мы снова можем говорить, снова быть на одной стороне, а теперь — будто тонкая перемычка между нами треснула, и вода недоверия хлынула, снося все на своем пути. В груди сжалось от чувства, что мы снова откатились туда, откуда только начали подниматься. Он смотрел на меня с холодной, сдержанной злостью, которую я даже раньше не знала в нём. Я сразу почувствовала себя виноватой. Снова ляпнула что-то не то, снова все разрушила. Я вышла, чувствуя, как шаги отдаются глухо, словно по пустому коридору, где когда-то была музыка. Только что начавшее оживать что-то хрупкое между нами — снова осыпалось в пыль.