1

      Гермиона Грейнджер всегда была лучшей. В школе её имя неизменно красовалось в списках отличников, её эссе хвалили учителя, а одноклассники завидовали её аккуратным конспектам. Но в университете всё изменилось. Здесь был Том Реддл. Старше на два года, он был недосягаем — идеальный студент, чьи работы цитировали на лекциях, чьи ответы заставляли профессоров кивать с редким одобрением. Гермиона была второй. Всегда второй. И это жгло её изнутри.       Её одержимость началась незаметно. На первом курсе она увидела его на университетском собрании — высокий, с тёмными волосами, которые он небрежно поправлял, и глазами, которые словно видели больше, чем говорили. Он ответил на вопрос декана о теории так, что аудитория затихла. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось — не от восхищения, а от чего-то более тёмного. Она хотела быть им. Или быть ближе к нему. Она ещё не знала, что это станет её навязчивой идеей.       Всё началось с мелочей, почти невинных. Она замечала, где он сидит в библиотеке — всегда у высокого стрельчатого окна, у третьего стеллажа, где солнечный свет падал на его лицо, высвечивая резкие скулы и тени под глазами. Она запоминала его расписание, выстраивая в голове карту его жизни: математика в 10:00 по понедельникам в аудитории 3Б, экономика в 14:00 по средам в старом корпусе, где пахло пылью и мелом. Эти детали, такие простые, стали её сокровищем, кусочками мозаики, из которой она собирала его образ.       Потом она начала следить. Осторожно, как кошка, ступающая по тонкому льду. Она научилась растворяться в толпе, прятаться за стопками книг, за углом коридора, за притворной улыбкой. Её друзья — Рон с его вечно растрёпанными волосами, Гарри с привычкой теребить очки, Джинни с её звонким смехом — ничего не замечали. Для них она оставалась прежней Гермионой: организованной, с аккуратно подшитыми конспектами, с вечной стопкой книг в руках и слегка педантичной привычкой поправлять всех, кто путал формулы. Её хитрость была её щитом, её маска — безупречной. Она улыбалась, шутила, помогала Рону с курсовой по статистике, пока её мысли, как стрелка компаса, неизменно указывали на Тома.       Она узнала о нём всё, или почти всё. Он пил чёрный кофе без сахара, заказывая его в кафетерии у старой миссис Пинч, которая всегда добавляла лишнюю ложку зёрен, потому что «мистер Реддл любит покрепче». Каждую осень он перечитывал Оруэлла — «1984» или «Скотный двор», и Гермиона видела, как он подчёркивает строки карандашом, хмуря брови, будто споря с текстом.       Он носил серый шерстяной шарф, мягкий, с едва заметным узором в виде тонких полос, который небрежно оставлял на спинке стула в аудитории. Этот шарф стал её первой слабостью. Однажды, когда лекция закончилась и зал опустел, она задержалась, притворившись, что ищет потерянную ручку. Её пальцы дрожали, когда она взяла шарф, ощутив его тепло, ещё хранившее следы его тела. Это было слишком легко — никто не смотрел, никто не заметил. Теперь шарф лежал в ящике её тумбочки, спрятанный под стопкой старых тетрадей. По ночам, когда общежитие засыпало и только скрип половиц нарушал тишину, она доставала его, прижимала к лицу, вдыхая едва уловимый запах его одеколона — горьковатый, с нотами сандала и чего-то резкого, металлического. Этот запах был её тайной, её якорем, её пропуском в мир, где Том был ближе, чем в реальности.       Она закрывала глаза, и в темноте её разум рисовал его — его тёмные глаза, его голос, его пальцы, перелистывающие страницы. Это было больше, чем желание. Это было одержимостью, которая сжигала её изнутри, но которую она не могла — или не хотела — остановить.       Том редко оставался один, словно магнит, притягивающий всех. Его окружала компания, которую Гермиона изучила с той же одержимой тщательностью, с какой она запоминала его жесты. Она знала их имена, привычки, манеры — каждый из них был частью пазла, который составлял его мир, и она хотела владеть каждым кусочком.       Абраксас Малфой, блондин с холодной, почти ледяной улыбкой, был сыном какого-то магната, чьё имя шепталось в коридорах с почтением и завистью. Его рубашки, всегда идеально выглаженные, пахли дорогим крахмалом, а его осанка выдавала человека, привыкшего, что мир склоняется перед ним. Он был высокомерен, его слова резали, как тонкий клинок, но в присутствии Тома его взгляд смягчался, становился почти подобострастным. Абраксас был его тенью, верным псом, готовым следовать за хозяином, но не способным разглядеть его истинной сути.       Антонин Долохов, напротив, был громогласным, как летний гром, его хриплый смех разносился по аудиториям, заглушая шёпот лекций. Он хлопал Тома по плечу с такой силой, что тот слегка морщился, и Гермиона замечала эту едва уловимую гримасу — знак, что Том терпит его, но не более. Долохов был груб, его шутки — острые, как ржавые гвозди, и он никогда не смотрел дальше поверхности.       Эван Розье был самым тихим, тенью среди теней. Его острый взгляд, словно лезвие, скользил по людям, выискивая слабости, а в руках он вечно сжимал потрёпанную записную книжку, где черкал что-то быстрыми, резкими движениями. Гермиона видела, как он иногда бросал на Тома взгляды — не то завистливые, не то изучающие, — но он никогда не говорил лишнего.       Они были его свитой, но Гермиона знала: никто из них не видел Тома так, как она. Они не замечали, как его пальцы постукивают по столу, когда он нервничает, выдавая редкие трещины в его безупречной маске. Не видели, как он, стоя у коробки конфет в холле, всегда выбирает только тёмный шоколад, отбрасывая молочный с лёгким презрением, будто тот недостоин его вкуса.       Её одержимость росла, как сорняк, незаметно оплетая её разум, пока не стала её сутью. Она знала его привычки лучше, чем свои собственные. Знала, что по вторникам в 17:15 он уходит на тренировку по бегу, его шаги отмеряют ритм на пыльной дорожке стадиона, а после он всегда идёт в раздевалку, где пар от душа смешивается с запахом его геля — сандал и мята, резкий и чистый, как его мысли. Она узнала, что он покупает этот гель в маленьком магазине на Мейпл-стрит, где витрины покрыты тонким слоем пыли, а продавщица с усталыми глазами всегда спрашивает, не хочет ли он попробовать что-то новое. Гермиона купила такой же. Вечером, в своей комнате, она открыла флакон, и запах ударил ей в лёгкие, как удар тока. Она закрыла глаза, представляя, как он стоит под струями воды, как капли скользят по его коже, оставляя этот аромат.       Это было её тайной, её ритуалом, её способом быть ближе к нему, не касаясь. Но любопытство — или, скорее, голод — росло, становилось невыносимым, как зуд под кожей. Её разум рисовал картины, которые она не могла прогнать: его тёмные глаза, его пальцы, сжимающие ручку, его голос, звучащий в пустой аудитории. Она хотела большего. И однажды, когда этот голод стал сильнее страха, она решилась переступить черту.

***

      Гермиона знала его распорядок так, словно он был выгравирован в её сознании. После библиотеки, где он сидел, склонившись над книгами, с карандашом, застывшим над страницей, Том неизменно направлялся в спортзал. Вторник, 17:15 — беговая тренировка, его шаги отдавались эхом на старой дорожке стадиона, где запах травы смешивался с пылью. Затем душ в раздевалке, где пар поднимался к потолку, а струи воды заглушали все звуки, кроме её воображения. После он брал свою куртку — чёрную, потёртую на локтях, но всё ещё элегантную — и уходил через заднюю дверь, где ржавый замок скрипел, выдавая его уход.       Она рассчитала всё до минуты, её разум работал, как часовой механизм, выверяя каждый шаг, каждый вдох. Закрыв учебник, она задержалась ровно на три минуты, её пальцы замерли на обложке, пока стрелки часов в её голове не отсчитали нужный момент. Только тогда она собрала вещи, её движения были точными, но внутри неё бушевал хаос. Сумка с его шарфом, спрятанным в боковом кармане, оттягивала плечо, словно напоминая о её тайне. Она вышла в коридор у спортзала, где воздух был пропитан запахом хлорки и металла.       Гермиона остановилась у питьевого фонтанчика, её пальцы механически нажали на кнопку, и тонкая струя воды ударила в металлическую раковину с тихим шипением. Она делала вид, что пьёт, но её взгляд, острый и цепкий, был прикован к двери раздевалки. Сердце колотилось так громко, что она боялась, оно выдаст её. Дверь скрипнула, и запах мяты, резкий и холодный, ударил ей в ноздри, как пощёчина.       Том вышел, его тёмные волосы были влажными, отдельные пряди прилипали к вискам, а воротник рубашки, слегка смятый, прилип к шее, выдавая тепло его кожи. Он использовал гель — тот самый, сандал и мята, но с чуть более острым оттенком, который она подменила вчера. Её сердце замерло, когда она вспомнила, как пробралась в раздевалку, пока тренер, хмурый мужчина с вечно красным лицом, проверял форму у команды. Она двигалась бесшумно, её пальцы дрожали, когда она меняла флаконы, её дыхание сбивалось от страха и возбуждения. Это был её эксперимент, её вызов — заметит ли он?       Том остановился в нескольких шагах от двери, его брови нахмурились, и он поднёс рукав куртки к лицу, втянув воздух. Запах был другим — чуть резче, чуть чужероднее, и Гермиона видела, как его губы сжались в тонкую линию, словно он разгадывал загадку. Её маленький эксперимент сработал, и эта мысль пронзила её, как искра. Она затаила дыхание, её пальцы сжали ремешок сумки так сильно, что ногти впились в ладонь. Шарф, спрятанный внутри, казался живым, его шерсть словно шептала ей о её преступлении.       И тогда он посмотрел в её сторону. Его тёмные глаза, глубокие, как безлунная ночь, скользнули по коридору, задержавшись на ней на долю секунды — но этой доли хватило, чтобы её мир сжался до точки. Её кровь застыла, а затем рванула по венам с такой силой, что она едва не задохнулась. Она тут же наклонилась, притворяясь, что завязывает шнурок, её пальцы путались в шнурках кроссовок, которые и без того были идеально завязаны. Её маска — её спасение — держалась, но внутри она была на грани.       — Эй, ты что-то уронила, — его голос, спокойный, с лёгкой насмешкой, прорезал тишину коридора, как нож. Он стоял ближе, чем она ожидала, держа её ручку — ту самую, которую она нарочно оставила у двери, её приманку, её повод. Ручка была дешёвой, с потёртым синим корпусом, но в его руках она казалась чем-то значительным, почти опасным.       — Ох, спасибо, — выдавила Гермиона, её голос дрожал, но она заставила себя выпрямиться и взять ручку. Её пальцы коснулись его — всего на миг, но этого хватило, чтобы ощутить тепло его кожи, лёгкую шероховатость его ладони. Она едва сдержала дрожь, её тело предало её, отзываясь жаром, который она не могла контролировать. Улыбка — идеальная, отрепетированная перед зеркалом десятки раз — легла на её лицо, скрывая бурю внутри. Она была мастером притворства, но его взгляд, казалось, видел её насквозь.       Том кивнул, его губы дрогнули в едва заметной усмешке, и ушёл, не оглядываясь. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, пока он не скрылся за углом, где свет ламп становился тусклее. Гермиона стояла, прижимая ручку к груди, её сердце всё ещё колотилось, как пойманная птица. Она смотрела ему вслед, пока тени не поглотили его силуэт. В её голове уже складывались слова, которые она запишет в дневнике сегодня, чернилами выведет на бумаге, как заклинание: «18:17. Он заметил. Он посмотрел». Эти слова были её трофеем, её доказательством, что она была ближе к нему, чем когда-либо. Но в глубине души, где страх смешивался с желанием, зародился новый вопрос: заметил ли он больше, чем она хотела?              Дома, в своей комнате, она открыла дневник. Страницы были исписаны его расписанием, его привычками, его жизнью. Она добавила новую запись, перечитывая её снова и снова: «Он заметил». Но этого было мало. Её разум уже рисовал новые планы — как подойти ближе, как сделать так, чтобы он увидел её. Не просто тень, а её.       Она закрыла дневник, но не выключила свет. В темноте её мысли становились слишком громкими. Где-то в глубине сознания зародился вопрос: что, если он уже знает? И что, если ему это нравится?

***

      Дверь в комнату распахнулась без стука, и в проёме появилась Джинни, её рыжие волосы были слегка растрёпаны, а щёки раскраснелись, будто она только что бежала через кампус. Её энергия ворвалась в комнату, как порыв ветра, нарушая хрупкую тишину, в которой Гермиона пряталась.       — Гермиона, хватит зарываться в книги! — Джинни плюхнулась на кровать, отчего пружины жалобно скрипнули. — Сегодня вечером вечеринка у старшекурсников, в старом корпусе, у них там какой-то заброшенный холл переделали под тусовку. Ты идёшь, и не спорь!       Гермиона подняла взгляд от стола, её пальцы всё ещё сжимали ручку — ту самую, что вернул Том, её трофей. Она хотела возразить, сослаться на курсовую или экзамены, но её маска — идеальная, отрепетированная — уже готова была заговорить за неё.       — Джинни, я правда не в настроении, — начала она, её голос был мягким, но твёрдым, как всегда, когда она хотела казаться занятой. — У меня ещё три главы по экономике…       — Ой, да брось! — Джинни закатила глаза, скрестив руки на груди. Её джинсовая куртка пахла сигаретным дымом и чем-то сладким, может, ванильным парфюмом. — Ты вечно сидишь в этой комнате, как монашка. Там будут все — Гарри, Рон, куча старшекурсников. Даже этот Том Реддл, обещал заглянуть, редкое явление.       Имя Тома ударило, как молния. Гермиона почувствовала, как её дыхание сбилось, а пальцы невольно сжали ручку так, что костяшки побелели. Том. Он будет там. Её разум тут же ожил, рисуя картины: его силуэт в полумраке холла, его голос, перекрывающий гул музыки, его глаза, которые, возможно, снова найдут её в толпе. Она попыталась скрыть вспышку интереса, но её щёки предательски потеплели, и она быстро опустила взгляд, притворяясь, что поправляет бумаги на столе.       — Том Реддл? — её голос был ровным, слишком ровным, но внутри неё всё дрожало. — С чего бы ему туда идти? Он не похож на любителя вечеринок.       Джинни пожала плечами, её улыбка была лёгкой, почти беззаботной. — Не знаю, Абраксас его затащил, наверное. Или Долохов. Они всегда тусуются вместе. Но какая разница? Идёшь или нет?       Гермиона молчала, её мысли закрутились, как вихрь. Вечеринка. Толпа. Шум. Это не его место — Том предпочитал тишину библиотек, одиночество пустых аудиторий. Но если он будет там… Она представила, как он стоит у стены, с бокалом чего-то тёмного в руке, его пальцы постукивают по стеклу, выдавая редкий намёк на нервозность. Она знала этот жест, знала его лучше, чем кто-либо. И мысль о том, чтобы быть так близко к нему, видеть его вне привычных рамок лекций и коридоров, зажгла в ней искру, которую она не могла погасить. Это был шанс. Ещё один шаг в их игре. Ещё одна возможность оказаться в его орбите.       — Ладно, — сказала она наконец, её голос был тише, чем обычно, но решимость в нём была твёрдой, как сталь. — Я пойду. Но ненадолго.       Джинни просияла, вскочив с кровати. — Отлично! Надень что-нибудь не из волмарта, ладно? Никаких свитеров с оленями! — Она рассмеялась, её смех эхом отразился от стен, и выбежала из комнаты, оставив за собой шлейф ванили и обещание хаоса.       Гермиона осталась одна, её взгляд упал на сумку, где лежал его шарф. Она медленно подошла к ней, открыла молнию и достала шерстяную ткань, мягкую, как прикосновение, которого она никогда не получит. Она поднесла шарф к лицу, вдохнув его запах — сандал, мята, что-то горькое, что было только его. Её пальцы дрожали, когда она представляла, как он будет выглядеть сегодня вечером: тёмная рубашка, небрежно расстёгнутая у ворота, волосы, слегка растрёпанные от влажного воздуха, глаза, которые видят больше, чем говорят. Она знала, что должна быть осторожной. Он заметил её в коридоре. Он вернул ей ручку. Он знал. Или подозревал. Но эта мысль, вместо того чтобы отпугнуть, только разожгла её голод. Она хотела, чтобы он смотрел. Хотела, чтобы он видел.       Она открыла шкаф, перебирая одежду, но её мысли были далеко. Вечеринка. Старый корпус, где стены покрыты трещинами, а свет от старых люстр дрожит, как пламя свечи. Она представила, как пробирается сквозь толпу, её шаги заглушает музыка, а его взгляд находит её в полумраке. Она выберет платье — не слишком откровенное, но достаточно, чтобы он заметил. Она отрепетирует улыбку, жесты, слова. Она будет готова. Но в глубине души, где её одержимость шептала ей правду, она знала: это не она контролирует игру. Это он. И всё же она не могла остановиться.       Гермиона стояла перед зеркалом в своей комнате, её отражение смотрело на неё с лёгким вызовом, который она редко видела в своих глазах. Дождь за окном усилился, его капли барабанили по стеклу, как нервные пальцы, постукивающие по столу — жест, который она ассоциировала с Томом. Она перебирала одежду в шкафу, её пальцы скользили по тканям, но мысли были далеко: она представляла его взгляд, его улыбку, его реакцию. Никаких свитеров с оленями, как сказала Джинни. Нет, сегодня она хотела быть другой — не той организованной отличницей, а кем-то, кто мог бы привлечь его внимание, даже если это была всего лишь иллюзия.       Она выбрала чёрное платье, простое, но облегающее, с вырезом, который открывал ключицы и лёгкий намёк на плечи. Ткань была мягкой, как шёлк, но на самом деле хлопок с примесью эластана, и оно доходило до колен, чтобы не быть слишком вызывающим. Она надела его медленно, ощущая, как материал обхватывает её тело, подчёркивая изгибы, которые она обычно прятала под свободными блузками. К платью она добавила серебряные серьги — маленькие, в форме капель, которые мерцали в свете лампы, и чёрные туфли на невысоком каблуке, чтобы не спотыкаться в полумраке. Волосы она оставила распущенными, её кудри слегка взъерошила, чтобы они выглядели естественно, но не дико. Макияж — минимум: тушь, чтобы подчеркнуть глаза, и лёгкая помада, оттенка спелой вишни. Она посмотрела в зеркало и увидела не себя, а версию себя, созданную для него. «Это безумие», — подумала она, но сердце колотилось быстрее, и она знала: это было частью игры.       Джинни постучала в дверь ровно в девять, её стук был энергичным, как и она сама. Когда Гермиона открыла, Джинни присвистнула, её глаза расширились от удивления.        — Ух ты, выглядишь круто! Не ожидала от тебя такого. — Джинни была в ярко-красном топе и джинсах, её волосы собраны в высокий хвост, и от неё пахло свежим парфюмом с нотами цитруса.       Они вышли вместе под дождь, который теперь лил как из ведра, и побежали к старому корпусу, держа над головами импровизированный зонтик из курток. Улицы кампуса были мокрыми, лужи отражали огни фонарей, а воздух был пропитан запахом мокрой земли и асфальта. Гермиона чувствовала, как капли стекают по её волосам, но это только добавляло адреналина — она была на пути к нему.       Они добрались до старого корпуса, где вечеринка уже кипела: музыка гремела сквозь толстые каменные стены, низкие басы вибрировали в воздухе, а из окон лился тёплый, мерцающий свет. Дверь была приоткрыта, и оттуда вырывались смех, крики и запах алкоголя, смешанный с потом и дешёвыми духами. Джинни толкнула дверь, и они вошли в холл, переоборудованный под тусовку: старые люстры с пыльными лампочками мигали в такт музыке, стены были украшены гирляндами из огней, а пол покрыт коврами, чтобы заглушить эхо. Толпа студентов танцевала, пила из пластиковых стаканов, болтала в углах — атмосфера была хаотичной, но заряженной энергией, как перед бурей.       Они сразу направились к Рону и Гарри, которые стояли у импровизированного бара — старого стола, заставленного бутылками пива и смесями в кувшинах. Рон, с его рыжими волосами, торчащими во все стороны, держал в руке стакан, а Гарри, в своей привычной чёрной куртке, опирался на стену, его очки слегка запотели от влажного воздуха.       — Наконец-то! — крикнул Рон, перекрывая музыку, его голос был громким. — Мы уже думали, вы не придёте. Гермиона, ты... эээ... выглядишь... — Он замолчал, его взгляд скользнул по её платью, задержавшись на вырезе и ногах дольше, чем следовало. Его глаза, обычно добродушные, теперь казались маслянистыми, и Гермиона почувствовала прилив отвращения — как будто его взгляд пачкал её, оставляя липкий след.       Она знала, что Рон всегда был немного неуклюжим в таких вещах, но сегодня это было слишком: его взгляд был голодным, и ей захотелось отойти, спрятаться в толпе. Она улыбнулась вымученно, её маска держалась, но внутри она кипела.       — Спасибо, Рон, — сказала она сухо, беря стакан с каким-то безалкогольным пуншем, чтобы занять руки. Гарри, заметив неловкость, толкнул Рона локтем.       — Эй, давай не пялься, придурок. Гермиона, рад, что ты пришла. Здесь весело, правда? — Но Гермиона едва слушала; её взгляд уже скользил по залу, ища его.       И вот, как в любимых фильмах — тех романтических триллерах, где героиня замирает посреди толпы, а камера медленно фокусируется на нём, — она увидела Тома. Он был в конце гостиной, где старый диван, потрёпанный временем и студенческими вечеринками, стоял у стены, освещённый тусклым светом от гирлянд.        Его компания расселась вокруг: Абраксас Малфой танцевал неподалёку с двумя девушками — одной блондинкой в коротком платье, которая хохотала, запрокидывая голову, и другой, брюнеткой с татуировкой на плече, которая прижималась к нему ближе, чем следовало. Абраксас двигался грациозно, его холодная улыбка не сходила с лица, а его руки скользили по их талиям с уверенностью, которая граничила с высокомерием. На диване сидел Антонин Долохов, громогласный и пьяный, его смех перекрывал музыку. На его коленях уютно устроилась Лаванда Браун, её одногруппница — та самая болтливая блондинка с идеальными локонами и вечной улыбкой, которая всегда флиртовала с преподавателями за оценки. Лаванда хихикала, её пальцы играли с воротником рубашки Долохова, а он хлопал её по бедру, отчего она визжала от притворного возмущения. Эван Розье сидел рядом, тихий и наблюдательный, его записная книжка лежала на коленях, но он не черкал — вместо этого он потягивал пиво, его острый взгляд скользил по толпе.       А Том... Том сидел в центре дивана, откинувшись назад, его поза была расслабленной, но в ней сквозила власть. Он улыбался, глядя на Абраксаса и девушек, его губы изогнулись в лёгкой, почти насмешливой усмешке, которая делала его ещё притягательнее. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, рубашка — чёрная, расстёгнутая на верхнюю пуговицу — открывала шею, и в свете гирлянд его кожа казалась золотистой. Но потом она увидела её: девушка с чёрными кудрявыми волосами, которые каскадом падали на плечи, сидела рядом с ним, слишком близко. Её губы шевелились у его уха, шепча что-то интимное, и её рука лежала на его бедре, пальцы слегка сжимали ткань его брюк. Она была красивой — острые черты лица, яркие глаза, подведённые чёрным, и платье, которое обнимало её фигуру, как вторая кожа.       Гермиона замерла посреди зала, музыка и голоса вокруг слились в гул, а мир сузился до него. Она подумала, какой он красивый — его улыбка освещала комнату ярче, чем гирлянды, его глаза, даже на расстоянии, казались глубокими, манящими, как бездна, в которую она падала. Её сердце сжалось, дыхание сбилось, и на миг она почувствовала эйфорию: он здесь, живой, реальный, не просто образ в её дневнике. Но потом её взгляд упал на девушку, и эйфория сменилась уколом ревности, острым, как нож. Кто она? Почему она так близко? Почему он позволяет ей шептать ему на ухо, когда мог бы... Она повернулась к Джинни, которая стояла рядом, потягивая коктейль.       — Джинни, — прошептала она, её голос едва прорвался сквозь шум. — Кто эта девушка рядом с Томом? С чёрными кудрями?       Джинни проследила за её взглядом и фыркнула, закатывая глаза. — О, это Белла Лейстрендж. Старшекурсница, из богатой семьи, как и Малфой. Она вечно крутится вокруг их компании — говорят, у неё роман с Розье, но она флиртует со всеми. Почему спрашиваешь? — Джинни подняла бровь, но Гермиона только покачала головой, её улыбка была вымученной.       — Просто так, — ответила она, но внутри её мысли кипели. Белла Лейстрендж. Имя эхом отозвалось в её голове, добавляя новый слой к её одержимости. Она смотрела на Тома, и теперь в его улыбке ей чудилась насмешка — над ней, над её тайнами. Но она не могла отвести взгляд.

***

      Гермиона выбрала угол в дальнем конце холла, где тени от старых люстр сливались с полумраком, а гирлянды едва доставали своим светом. Это было идеальное место — укромное, за колонной, полускрытое висящими тканями, которые кто-то небрежно набросил для украшения. Отсюда она видела всё: потрёпанный диван, где расположился Том со своей свитой, танцующую толпу, импровизированный бар, где бутылки поблёскивали в тусклом свете. Но её взгляд, как стрелка компаса, неизменно возвращался к нему. Она устроилась на старом деревянном стуле, прижав к себе пластиковый стакан с пуншем, чей сладковатый вкус давно приелся. Её платье слегка задралось, когда она села, обнажая колено, и она нервно одёрнула ткань, чувствуя себя уязвимой, хотя знала: Том её не увидит. Она выбрала это место с хирургической точностью — он был слишком занят, чтобы заметить её в этом углу, где запах пыли смешивался с тяжёлым ароматом алкоголя и духов. Музыка гремела, басы вибрировали в её груди, но для Гермионы это был лишь фон, заглушающий её громкие мысли.       Она смотрела на Тома, и каждый его жест врезался в её сознание, как фотография. Он сидел на диване, откинувшись назад, его тёмная рубашка слегка смялась, подчёркивая линию плеч. Белла Лейстрендж всё ещё была рядом, её чёрные кудри касались его плеча, а её смех, резкий и театральный, перекрывал музыку. Гермиона стиснула стакан, когда увидела, как рука Тома лениво легла на бедро Беллы, его пальцы скользнули по её платью, задержавшись чуть дольше, чем нужно. Это было небрежное движение, почти случайное, но оно вонзилось в Гермиону, как раскалённый гвоздь. Её кровь закипела, ревность смешалась с яростью, и она почувствовала, как её щёки горят. Почему она? Почему её бедро, её смех, её близость? Гермиона знала, что Белла — всего лишь часть его мира, одна из многих, но это знание не могло заглушить жгучую боль в груди. Она представила, как сжимает запястье Беллы, оттаскивает её прочь, занимает её место. Но вместо этого она осталась в своём углу, её пальцы дрожали, а в голове звучал голос, шепчущий: «Ты никто для него. Пока никто».       Её взгляд скользнул по залу, ища отвлечения, и упал на Джинни и Гарри. Они танцевали в центре толпы, их движения были лёгкими, почти синхронными. Джинни смеялась, запрокинув голову, её рыжие волосы мелькали в свете гирлянд, а Гарри, обычно такой неловкий, улыбался ей, его рука лежала на её талии чуть дольше, чем нужно для простого танца. Гермиона прищурилась, её аналитический ум тут же начал складывать кусочки: их взгляды, их смех, их близость. Похоже, между ними что-то есть, подумала она, и эта мысль принесла странное облегчение — как будто их связь делала её собственное безумие менее заметным. Но это длилось лишь миг. Её внимание снова вернулось к Тому.       Она заметила движение на диване. Белла встала, её платье качнулось, обнажая длинные ноги, и она потянула Тома за руку. Её пальцы с красным маникюром вцепились в его запястье, а улыбка была одновременно игривой и властной. Том поднялся, его движения были плавными, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он последовал за ней, и они направились к выходу из гостиной, в сторону тёмного коридора, где свет гирлянд не доставал. Гермиона почувствовала, как её сердце сжалось, а затем рвануло с такой силой, что она едва не пролила пунш. Она не могла это вынести. Не могла позволить ему уйти с ней, исчезнуть в темноте, где её взгляд не достанет. Её одержимость, её голод, её страх — всё смешалось в один импульс, который толкнул её вперёд.       Она поставила стакан на ближайший стол, не замечая, как он качнулся и чуть не упал. Её туфли стучали по старому деревянному полу, заглушаемые музыкой, когда она двинулась следом. Толпа расступалась перед ней, или, может, она просто не замечала людей, её взгляд был прикован к фигурам Тома и Беллы, исчезающим за углом. Коридор был узким, стены покрыты облупившейся краской, а единственная лампа мигала, отбрасывая длинные тени. Воздух здесь был холоднее, пах сыростью и старым деревом, и Гермиона замедлила шаг, её дыхание стало тяжёлым.       Она держалась на расстоянии, её тело инстинктивно знало, как быть тенью — невидимой, но близкой. Она видела, как Белла остановилась, прижав Тома к стене, её рука скользнула по его груди, а голос, низкий и хриплый, что-то шептал. Том улыбался — та же насмешливая улыбка, которую Гермиона видела в аудитории, но теперь она казалась острее, опаснее. Гермиона прижалась к стене, её пальцы впились в холодный камень, чтобы не выдать себя. Её сердце колотилось, а в голове билась одна мысль: «Он мой. Не её». Но другая часть её, та, что пряталась за маской рациональности, шептала: «Ты зашла слишком далеко».       Гермиона двинулась вперёд, её шаги были лёгкими, почти бесшумными, несмотря на гулкий деревянный пол коридора. Её сердце колотилось, как барабан, каждый удар отдавался в висках, а тени Тома и Беллы, исчезнувшие за углом, манили её, как магнит. Она чувствовала, как её одержимость тянет её вперёд, словно невидимая нить, связывающая её с ним. Воздух в коридоре был холодным, пропитанным сыростью и запахом старого лака, а тусклая лампа над головой мигала, отбрасывая длинные, дрожащие тени на облупившиеся стены. Она не знала, что сделает, если найдёт их, но остановиться уже не могла — её ноги двигались сами, подчиняясь чему-то более сильному, чем разум.       Но тут из полумрака вынырнул Рон, его высокая фигура возникла так внезапно, что Гермиона едва не вскрикнула. Его рыжие волосы торчали во все стороны, а в глазах плескалась смесь неловкости и решимости, подогретая, вероятно, лишним стаканом пива. Он заступил ей дорогу, его рука неуверенно коснулась её локтя, и она инстинктивно отшатнулась, её взгляд метнулся к коридору, где тени Тома и Беллы давно растворились.       — Гермиона, подожди, — начал Рон, его голос был громким, но с хрипотцой, как будто он репетировал эти слова весь вечер. — Я просто хотел сказать... ты сегодня очень красивая. Ну, ты всегда красивая, но сегодня... — Он запнулся, потирая шею, его щёки покраснели, и он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними. — Я обсуждал это с Джинни, ну, знаешь, мы с тобой давно дружим, и я подумал... может, эта дружба могла бы перерасти во что-то большее?       Его слова падали на неё, как тяжёлые капли дождя, но Гермиона едва их слышала. Её взгляд то и дело возвращался к тёмному коридору, где исчез Том, и каждый звук — скрип половицы, приглушённый смех из холла — казался ей сигналом, что она упускает что-то важное. Рон говорил, его голос дрожал от волнения, но для неё это был лишь шум, раздражающий, мешающий. Она чувствовала, как её маска — та самая, отрепетированная, идеальная — начинает трещать. Его близость, его запах — смесь пива и дешёвого одеколона — вызывали в ней отвращение, почти физическое. Она хотела оттолкнуть его, закричать, чтобы он замолчал, но вместо этого сжала кулаки, её ногти впились в ладони.       — Рон, прошу, не сейчас, — выдавила она, её голос был резким, как лезвие, и она сама удивилась его твёрдости. Она шагнула в сторону, обходя его, её туфли стукнули по полу, и она не оглянулась, даже когда услышала его тихое: «Гермиона, ну что ты...» Его голос утонул в шуме вечеринки, а она уже двигалась дальше, её шаги ускорились, подгоняемые пульсом, который бил в её висках.       Коридор становился всё темнее, свет гирлянд из холла сюда не доставал, и только редкие лампы, висящие на голых проводах, отбрасывали пятна света на стены. Её платье цеплялось за бёдра, ткань казалась слишком тесной, а каблуки звучали слишком громко, выдавая её присутствие. Она заставила себя замедлиться, её дыхание было тяжёлым, почти судорожным. Она знала, что зашла слишком далеко — в прямом и переносном смысле, — но её одержимость была сильнее страха. Где-то впереди, за одной из этих дверей, был Том, и мысль о том, что он там с Беллой, жгла её изнутри, как раскалённый уголь.       Она прошла мимо нескольких закрытых дверей, их деревянные панели были потемневшими от времени, с облупившейся краской, пахнущей сыростью. И вдруг она остановилась. Из-за одной из дверей — старой, с треснувшим стеклом в верхней части — донёсся звук. Низкий, приглушённый стон, почти утонувший в гуле музыки из холла, но достаточно отчётливый, чтобы её кровь застыла. Её ноги замерли, а затем, как во сне, она медленно приблизилась к двери. Её рука дрожала, когда она коснулась холодной ручки, не решаясь повернуть, но её глаза уже нашли щель между дверью и косяком, где свет из комнаты пробивался наружу.       Когда она заглянула в слегка приоткрытую дверь, с её губ сорвался стон. Там, на кровати, был Том. Его мускулистое тело блестело от пота, пока он входил в свою одноклассницу Беллу. Они были поглощены страстью и не замечали ее, застывшую в шоке. У Гермионы перехватило дыхание, когда она увидела, как Том схватил Беллу за бёдра и притянул к себе, входя в неё. Стоны Беллы наполнили комнату, эхом отразившись от стен и вызвав дрожь у Гермионы. Она знала, что должна отвернуться, но не могла оторвать глаз от разворачивающейся перед ней сцены.       Её дыхание сбилось, её пальцы впились в дверной косяк, оставляя следы на мягком дереве. Она хотела ворваться, крикнуть, разорвать этот момент, но её тело отказывалось двигаться. Ревность, ярость, желание — всё смешалось в ядовитый коктейль, который парализовал её. Она смотрела, не в силах отвести взгляд, её разум рисовал картины: она на месте Беллы, её руки, её близость. Но реальность была другой, и эта реальность резала её, как стекло. Она знала, что должна уйти, но её ноги не слушались, а её одержимость шептала: «Смотри. Запоминай. Это твой шанс узнать его ещё больше».       Когда Том наклонился, чтобы страстно поцеловать Беллу, рука Гермионы скользнула к подолу её платья. Она чувствовала, как между её бёдер нарастает жар, а тело реагирует на происходящее перед ней эротическое действо. Она медленно просунула руку под платье, и её пальцы коснулись влажных трусиков. Девушка прикусила губу, чтобы сдержать стон, и начала ласкать себя через тонкую ткань, не сводя глаз с Тома и Беллы. Она смотрела, как руки Тома блуждают по телу Беллы, пощипывая и натягивая её соски, пока он продолжает входить в неё. Это зрелище опьяняло, и Гермиона с каждой секундой возбуждалась всё сильнее.       Когда Том перевернул Беллу, поставив её на четвереньки, пальцы Гермионы скользнули под её трусики и прошлись по влажным складочкам. Она не могла поверить, насколько сильно возбудилась, как сильно ей хотелось оказаться на месте Беллы и почувствовать, как член Тома растягивает её.       Том протянул руку, схватил Беллу за бёдра и вошёл в неё с новой силой. Пальцы Гермионы задвигались быстрее, её бёдра подавались навстречу руке, пока она стремилась к разрядке. Она чувствовала, как в животе нарастает напряжение, как удовольствие достигает кульминации, пока она наблюдает, как Том доводит Беллу до грани безумия. Последним толчком Том погрузился глубоко в Беллу, и его накрыл оргазм, когда он наполнил её своим семенем.       Это зрелище было невыносимо для неё. Беззвучно вскрикнув, она кончила, и её тело задрожало от силы оргазма. Она прислонилась к дверному косяку, её ноги дрожали, пока она упивалась волнами удовольствия, захлестнувшими её. Когда туман похоти рассеялся, Гермиона осознала, что она только что сделала. Она только что мастурбировала, наблюдая за тем, как её объект одержимости трахает другую женщину.       Она отшатнулась от двери, её каблуки стукнули по полу, звук показался ей оглушительным в тишине коридора. Стыд накатил волной, горячим и липким, заливая её щёки, её горло, её мысли. Она не должна быть здесь. Она не должна была видеть. Если Том узнает… Если Белла заметит… Паника захлестнула её, и она рванулась прочь, её шаги ускорились, превращаясь в бег. Коридор, тёмный и узкий, казался бесконечным, стены сжимались вокруг неё, а мигающая лампа над головой отбрасывала её тень, которая металась, как загнанное животное. Запах сырости и старого дерева душил её, смешиваясь с горьким привкусом её собственного страха. Она не оглядывалась, не смела — стыд гнал её вперёд, заставляя забыть обо всём, кроме необходимости скрыться. Её платье цеплялось за бёдра, каблуки скользили по неровному полу, но она бежала, её волосы хлестали по плечам.       Она не заметила молчаливую фигуру в тени, притаившуюся у поворота коридора. Эван Розье стоял, прислонившись к стене, его худощавое тело почти сливалось с полумраком. Его записная книжка была зажата под мышкой, а глаза, острые, как лезвия, следили за ней с того момента, как она отмахнулась от Рона и скрылась в коридоре. Он видел её торопливые шаги, её напряжённую спину, её взгляд, который метался в поисках Тома. Эван всегда замечал больше, чем говорил — его молчание было его оружием, а наблюдательность — щитом. Он видел, как она остановилась у двери, как её лицо исказилось, когда она заглянула внутрь. Как она доводила себя до оргазма, и её реакция — этот бег, этот стыд, написанный на её лице, — рассказала ему достаточно. Его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке, но он не двинулся с места. Его пальцы постукивали по обложке записной книжки, выдавая редкий намёк на интерес. Гермиона, поглощённая своим бегством, не заметила его, не почувствовала его взгляда, который провожал её, пока она не скрылась за следующим поворотом.       Она вылетела обратно в гостиную, где вечеринка всё ещё кипела. Музыка била по ушам, басы вибрировали в груди, а воздух был густым от запахов пота, алкоголя и дешёвых духов. Толпа танцевала, смеялась, но для Гермионы это был лишь шум, заглушающий её внутренний хаос. Она остановилась, прижавшись к стене, её дыхание было тяжёлым, а руки дрожали. Она чувствовала себя обнажённой, словно каждый в этом зале мог видеть её тайну, её стыд, её одержимость. Её взгляд метнулся к бару, где Рон всё ещё стоял, потягивая пиво, его лицо было хмурым после её отказа. Джинни и Гарри танцевали неподалёку, их смех звенел, как колокольчики, но Гермиона не могла присоединиться к ним. Она не могла притворяться, не сейчас. Её мысли всё ещё были там, в той комнате, с Томом и Беллой, и образ их близости резал её, как стекло.       Она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Её одержимость не ушла, не ослабла — наоборот, она стала острее, как нож, который она сама вонзила в себя. Она знала, что должна остановиться, уйти, забыть. Но вместо этого её разум уже рисовал новые планы: как подойти ближе, как заставить Тома увидеть её, как вытеснить Беллу. Она не знала, что заметил её Эван, не знала, что его острый взгляд уже добавил её в свою записную книжку, как новую загадку. Но она чувствовала, что игра изменилась, и теперь она была не только охотником, но и добычей.

***

      На следующее утро Гермиона проснулась с тяжёлым чувством, будто её грудь сдавило невидимым прессом. Образ Тома и Беллы, выжженный в её памяти, не отпускал, прокручиваясь в голове снова и снова, как заевшая плёнка. Она лежала в своей комнате, глядя на потолок, где трещины напоминали карту её собственных мыслей — запутанную, ведущую в никуда. Дождь за окном прекратился, но воздух всё ещё был сырым, пропитанным запахом мокрой листвы, который просачивался сквозь щели старых рам. Её дневник лежал на тумбочке, раскрытый на странице с последней записью: «18:17. Он заметил. Он посмотрел». Но теперь эти слова казались ей насмешкой. Он смотрел на Беллу, касался её, а Гермиона осталась лишь тенью, подглядывающей из коридора. Стыд всё ещё жёг её, но под ним тлело нечто более сильное — решимость. Она больше не будет просто наблюдать. Она заставит его увидеть её, не как случайную первокурсницу, а как ту, кто знает его лучше всех.       Она встала, её движения были резкими, почти механическими, словно она боялась, что любая пауза вернёт её к сомнениям. Сегодня была лекция, которую каждый семестр вели старшекурсники — традиция университета, где лучшие студенты делились своими проектами. Гермиона знала, что Том будет вести одну из них, по экономике, на тему теории игр — его любимую. Она выяснила это ещё в начале семестра, когда листала списки на доске объявлений, её пальцы дрожали от предвкушения, когда она записала своё имя в список участников. Тогда она планировала сидеть сзади, в тени последнего ряда, где её взгляд мог бы следить за ним незаметно, как всегда. Но теперь всё изменилось. Вечеринка, коридор, Белла — всё это перевернуло что-то внутри неё. Она больше не хотела быть тенью. Она хотела быть в центре его внимания, даже если это означало риск.       Гермиона тщательно подготовилась. Она выбрала блузку тёмно-синего цвета, строгую, но с вырезом, который ненавязчиво подчёркивал её шею. Юбка-карандаш, чёрная, облегающая, делала её фигуру более уверенной, чем она чувствовала себя внутри. Она уложила волосы в аккуратный пучок, оставив пару прядей, чтобы они мягко обрамляли лицо — не слишком вызывающе, но достаточно, чтобы выделиться. Её серьги-капли сверкали в утреннем свете, а лёгкий макияж — тушь и едва заметная помада — придавал её лицу решимость, которой она так отчаянно добивалась. Она посмотрела в зеркало, её отражение было незнакомым: это была не та Гермиона, что пряталась за стопками книг, а кто-то, готовый играть по новым правилам. В её сумке, рядом с тетрадями, лежал его шарф, спрятанный в боковом кармане, как талисман, напоминающий ей о её цели.       Аудитория, где проходила лекция, была одной из старых — с высокими потолками, потемневшими деревянными панелями и окнами, через которые лился серый утренний свет. Запах мела и старой бумаги витал в воздухе, смешиваясь с едва уловимым ароматом кофе, который кто-то принёс в бумажном стакане. Студенты уже занимали места, их голоса гудели, как рой, но Гермиона не смотрела на них. Её взгляд искал его. Она остановилась у входа, её сердце билось так громко, что она боялась, оно выдаст её. Вместо того чтобы пройти к задним рядам, как планировала раньше, она сделала глубокий вдох и направилась к первому ряду, где стулья ещё были пустыми. Она выбрала место прямо напротив кафедры, где, как она знала, будет стоять Том. Её сумка с шарфом легла на соседний стул, её пальцы слегка дрожали, когда она доставала тетрадь, но она заставила себя выпрямиться, расправить плечи. Это был её ход в их игре, и она не собиралась отступать.       Том вошёл через боковую дверь, его шаги были уверенными, почти бесшумными, как у хищника, который знает, что все взгляды прикованы к нему. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, но это только добавляло ему небрежного обаяния. Он был одет в тёмно-серую рубашку, рукава которой были закатаны до локтей, открывая сильные предплечья, и чёрные брюки, сидящие идеально. В его руках была папка с бумагами, но он держал её так, будто она весила не больше пера. Когда он занял место за кафедрой, его взгляд скользнул по аудитории, холодный и оценивающий, как будто он видел каждого и никого одновременно. Гермиона затаила дыхание, её пальцы сжали ручку — ту самую, что он вернул ей в коридоре, её трофей. Она ждала, что его глаза найдут её, но он смотрел поверх голов, его голос, когда он начал говорить, был ровным, с лёгкой насмешкой, которая заставляла всех замолчать.       — Теория игр — это не только математика, — начал он, его голос резал воздух, как лезвие. — Это искусство предугадывать чужие ходы, манипулировать их выбором, пока они думают, что выбирают сами.       Гермиона почувствовала, как её щёки горят. Его слова казались ей адресованными, словно он знал о её игре, о её одержимости. Она заставила себя поднять руку, её голос был твёрже, чем она ожидала:        — А как быть с иррациональными игроками? Если их действия невозможно предсказать? — Она смотрела прямо на него, её глаза встретились с его, и на долю секунды она увидела в них искру — любопытство, смешанное с чем-то более тёмным.       Том прищурился, его губы дрогнули в едва заметной усмешке.       — Иррациональность — это иллюзия, — ответил он, его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем нужно. — Даже хаос имеет свои закономерности, если знать, где искать.       Её сердце замерло. Он заметил её. Он ответил ей. Она почувствовала, как её маска — та самая, отрепетированная, идеальная — укрепилась, но внутри неё бушевал пожар. Она сделала свой ход, и теперь игра продолжалась.       Всю лекцию Гермиона сидела, затаив дыхание, её взгляд был прикован к Тому, как будто он был единственным источником света в этой старой, пропахшей мелом и бумагой аудитории. Его голос, глубокий и уверенный, с лёгкой насмешливой интонацией, вплетался в воздух, заставляя всех замереть. Он говорил о теории игр, о стратегиях, о том, как каждый выбор — это ход в шахматной партии, где каждый игрок думает, что контролирует доску. Но Гермиона слышала в его словах нечто большее — как будто он говорил с ней, с её одержимостью, с её тайной игрой. Его руки двигались с точной, почти гипнотической грацией: то он подчёркивал мысль лёгким жестом, то постукивал пальцами по кафедре, и этот знакомый ритм — тот самый, что она заметила ещё в библиотеке, — отзывался в её груди, как эхо её собственного пульса.       Его движения были экономными, но властными: он поправлял рукав рубашки, обнажая запястье, или проводил рукой по тёмным волосам, и каждая мелочь казалась ей частью спектакля, созданного для неё одной. Аудитория, полная студентов, растворялась в фоне — их шепот, скрип стульев, шорох страниц — всё это было неважным. Для Гермионы существовал только он: его голос, его жесты, его глаза, которые иногда скользили по залу, но так и не вернулись к ней после её вопроса. Это отсутствие его взгляда только разжигало её решимость. Она не позволит ему игнорировать её. Не сегодня.       Когда лекция закончилась, и Том закрыл свою папку с лёгким хлопком, аудитория ожила. Студенты начали собирать вещи, их голоса смешались в гул, а стулья заскрипели, когда все потянулись к выходу. Гермиона осталась на месте, её пальцы сжимали край тетради, пока костяшки не побелели. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, как адреналин растекается по венам, горячий и острый, как укол. Это был её момент. Она не будет больше прятаться в тени, не будет довольствоваться украденными взглядами и записями в дневнике. Она заставит его заметить её, и у неё был план — рискованный, дерзкий, но единственный, который казался правильным.       Она медленно открыла сумку, её пальцы дрожали, когда она нащупала его шарф — мягкий, серый, с едва уловимым запахом сандала и мяты, который она вдыхала по ночам. Это был её трофей, её тайна, её связь с ним. Она достала шарф, её движения были осторожными, почти благоговейными, как будто она держала нечто священное. Взгляд скользнул по аудитории — никто не смотрел на неё, никто не замечал. Студенты выходили, их смех и разговоры эхом отражались от высоких потолков, а Том всё ещё стоял у кафедры, перебирая бумаги, его профиль был чётким в сером свете, льющемся из окон. Гермиона глубоко вдохнула, её решимость смешалась со страхом, но она не дала ему победить. Она обмотала шарф вокруг шеи, его шерсть мягко коснулась её кожи, и это прикосновение было как электрический разряд — она чувствовала его, Тома, даже не касаясь его. Шарф был слишком длинным, его концы свисали, слегка касаясь её бёдер, но она не стала его поправлять. Это был её вызов, её знак, её способ сказать: «Я знаю тебя. Я ближе, чем ты думаешь».       Она встала, её туфли тихо стукнули по деревянному полу, и направилась к нему. Аудитория почти опустела, только несколько студентов задержались у выхода, обсуждая лекцию. Гермиона чувствовала, как её пульс бьётся в горле, как её дыхание становится неровным, но она держала спину прямой, её шаги были уверенными, несмотря на бурю внутри. Она остановилась в паре шагов от кафедры, её пальцы слегка коснулись шарфа, как будто проверяя, на месте ли он. Том поднял взгляд, его тёмные глаза встретились с её, и на долю секунды она увидела в них что-то — удивление, любопытство, может быть, даже узнавание. Его брови слегка приподнялись, когда он заметил шарф, и его губы дрогнули, но он не улыбнулся. Вместо этого он наклонил голову, его взгляд стал острее, как лезвие, оценивающее, куда нанести удар.       — Интересный выбор аксессуара, — сказал он, его голос был низким, с той же насмешливой интонацией, что и в коридоре, когда он вернул ей ручку. — Кажется, я где-то его видел.       Гермиона почувствовала, как её щёки вспыхнули, но она заставила себя улыбнуться — той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом.       — Может, это просто совпадение, — ответила она, её голос был ровным, но внутри она дрожала. Она сделала шаг ближе, её пальцы всё ещё касались шарфа, как будто он был её щитом. — Отличная лекция, — добавила она, её слова были лёгкими, но взгляд твёрдым. — Я много узнала о... стратегиях.       Том прищурился, его глаза скользнули по шарфу, затем вернулись к её лицу. Он не ответил сразу, и эта пауза была как натянутая струна, готовая лопнуть.       — Стратегии — это всё, — сказал он наконец, его голос стал тише, почти интимным. — Вопрос только в том, насколько далеко ты готова зайти, чтобы выиграть.       Её сердце замерло. Он знал. Или подозревал. Но вместо того чтобы отпугнуть её, его слова только разожгли её одержимость. Она сделала ещё один шаг, её дыхание смешалось с его, и в этот момент она поняла: игра только начинается.       — Странно, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Мой гель для душа пахнет иначе. Мой шарф пропал. И ты всегда оказываешься там, где я. Совпадение?       Её дыхание сбилось. Он знал. Но в его глазах было что-то ещё — не гнев, не презрение, а любопытство. Он ждал её ответа, и она поняла: это была не угроза. Это была игра.       — Может, ты просто параноик, — сказала она, её голос был твёрже, чем она ожидала. Она повернулась, сжимая его шарф. — Увидимся, Том.

***

      Гермиона сидела в своей комнате, уткнувшись в дневник, её пальцы дрожали, перелистывая страницы, исписанные его расписанием, привычками, каждым замеченным жестом. Свет настольной лампы отбрасывал длинные тени на стены, а за окном кампус утопал в ночной тишине, нарушаемой лишь далёким воем ветра. Её одержимость, что когда-то начиналась как искра любопытства, теперь превратилась в пожар, пожирающий её изнутри. Вчерашняя лекция, его взгляд, его слова — «насколько далеко ты готова зайти, чтобы выиграть» — звучали в её голове, как вызов, как насмешка.       Она чувствовала себя пойманной в ловушку, сотканную из её собственных желаний. Шарф, всё ещё лежавший в её сумке, пах его одеколоном, но даже его присутствие уже не утоляло её голод. Она хотела большего — близости, контроля, его внимания, которое принадлежало бы только ей. Она больше не могла жить с этой тенью, с этим постоянным чувством, что он ускользает, что Белла или кто-то другой занимает её место. Решение пришло внезапно, как вспышка молнии, и оно было безумным, опасным, но неизбежным. Она проникнет в его комнату. Ночью. Пока он спит.       Гермиона знала, где он живёт — общежитие старшекурсников, четвёртый этаж, комната 412, в конце коридора, где окна выходят на старый дуб. Она узнала это ещё в начале семестра, когда «случайно» проходила мимо, запоминая, как он открывает дверь своим ключом, как небрежно бросает рюкзак у входа. План был рискованным, но её разум, обычно такой рациональный, теперь подчинялся только её одержимости. Она ждала, пока часы пробьют полночь, её сердце билось в такт их тиканью. Она надела чёрный свитер и тёмные джинсы, чтобы слиться с тенями, а волосы убрала в тугой пучок, чтобы ни одна прядь не выдала её. В её кармане лежал ключ от общего входа в общежитие — она «одолжила» его у Джинни, которая однажды хвасталась, что стащила запасной у коменданта. Гермиона повторяла себе, что это просто шаг, очередной ход в их игре, но в глубине души она знала: это пересечение черты, за которой нет возврата.       Ночь была холодной, воздух пах сыростью и опавшими листьями. Кампус спал, только редкие фонари отбрасывали пятна света на мокрую брусчатку. Гермиона двигалась бесшумно, её кроссовки едва касались земли, а дыхание вырывалось облачками пара. Она проскользнула в общежитие через чёрный ход, где замок был старым и скрипучим, но поддался её ключу. Коридоры были пустыми, пахли пылью и застарелым кофе, а свет от тусклых ламп мигал, создавая игру теней. Она поднялась на четвёртый этаж, её шаги замедлились, когда она приблизилась к комнате 412. Дверь была простой, деревянной, с облупившейся краской и табличкой, где его имя — Том Реддл — было выгравировано аккуратными буквами. Её рука замерла над ручкой, сердце колотилось так громко, что она боялась, оно разбудит весь этаж. Она знала, что замок в его комнате не запирается — он сам как-то упомянул это на лекции, шутя о небрежности коменданта. Это была её возможность.       Она повернула ручку, и дверь открылась с лёгким скрипом, от которого её кровь застыла. Комната Тома была погружена в полумрак, только лунный свет, пробивающийся через окно, освещал её. Запах сандала и мяты — его запах — ударил ей в ноздри, смешавшись с чем-то новым, тёплым, живым. Кровать стояла у стены, простая, с тёмным покрывалом, и на ней лежал он. Том спал, его дыхание было ровным, почти неслышным, а тёмные волосы разметались по подушке. Его лицо, обычно такое контролируемое, было расслабленным, почти уязвимым, и эта уязвимость пронзила её, как стрела. Она сделала шаг вперёд, её кроссовки бесшумно скользнули по деревянному полу, и остановилась у края кровати. Её пальцы дрожали, когда она коснулась края покрывала, её взгляд скользил по его фигуре — по линии шеи, по обнажённому плечу, где рубашка сбилась во сне. Она чувствовала себя вором, но не могла остановиться. Это был он — настоящий, без маски, без свиты, без Беллы. Только она и он.       Она опустилась на колени рядом с кроватью, её дыхание сбилось, когда она наклонилась ближе, так близко, что могла чувствовать тепло его кожи. Её рука замерла в воздухе, не решаясь коснуться его, но её глаза жадно впитывали каждый его контур. Она хотела запомнить этот момент, выжечь его в своей памяти, как она выжигала его расписание, его привычки. Но в этот момент её одержимость, её голод, её страх смешались в одно — она поняла, что зашла слишком далеко. И всё же она не могла уйти. Не сейчас.       Внезапно его дыхание изменилось — стало глубже, резче. Его глаза открылись, тёмные, как бездна, и нашли её в полумраке. Гермиона замерла, её сердце остановилось, а мир сжался до его взгляда.       — Что ты здесь делаешь? — его голос был низким, хриплым от сна, но в нём не было удивления, только холодное любопытство, как будто он ждал её.       У неё пересохло во рту, но она смогла прошептать в ответ: — Я... я хотела тебя увидеть.       Это была ложь, полуправда, но её мысли путались, и она не могла связно говорить под его пронзительным взглядом. Ей нужно было убежать, закричать, сделать что угодно, только не стоять на коленях у его кровати и не смотреть в эти бездонные глаза. Взгляд Тома не дрогнул.       Том слегка прищурился, разглядывая её и отмечая, как быстро вздымается и опускается её грудь при каждом вдохе. Он приподнялся на локтях, и одеяло сползло ниже, обнажив его грудь.       — Почему? — тихо спросил он. Гермиона покраснела, но не отвела взгляд.       — Потому что... — Она замялась, а затем прошептала: — Потому что я не могу перестать думать о тебе.       В уголках губ Тома появилась едва заметная улыбка, но она исчезла прежде, чем Гермиона успела убедиться, что ей не показалось. — И что это значит? — спросил он едва слышно. Гермиона облизнула внезапно пересохшие губы, её сердце бешено колотилось в груди. Она знала, чего хочет, в чём нуждается, но признаться в этом вслух было всё равно что перейти черту, за которой уже нет пути назад.       И всё же она сказала: — Это значит, что я хочу тебя.       Том приподнял бровь, выражение его лица было непроницаемым. — Как ты хочешь меня? — Гермиона сжала простыни так, что побелели костяшки пальцев. Она отвела взгляд, не в силах больше выдерживать его пристальный взгляд.       — Я не знаю, — прошептала она. Том вздохнул, проводя рукой по своим растрепанным волосам.       — Гермиона, посмотри на меня. — Она неохотно снова встретилась с ним взглядом.       Том произнёс твёрдо, но нежно: — Гермиона, скажи мне, чего именно ты хочешь. — Её сердце бешено колотилось, пока она пыталась подобрать слова. Наконец ей удалось прошептать:       — Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. — Он медленно протянул руку и обхватил её щёку. Его большой палец коснулся её губ, и она не смогла сдержать лёгкого приоткрытия губ и высунула язык, чтобы почувствовать его вкус.       Ее тело задрожало, когда его пальцы прошлись по линии ее подбородка, посылая электрические разряды по позвоночнику. Она подалась навстречу его прикосновениям, на мгновение прикрыв глаза, прежде чем снова встретиться с ним взглядом.       — Более того, — выдохнула она. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. — Затем он улыбнулся, и его губы медленно изогнулись, отчего у нее в животе заплясали бабочки.       Том наклонился, все еще держа ее за щеку, и прижался губами к ее губам. Это был нежный поцелуй, поначалу робкий, но Гермиона поддалась ему и приоткрыла губы, чтобы углубить контакт. Другой рукой он обнял её за талию и притянул к себе, так что она оседлала его на кровати. Их языки сплетались, исследуя рты друг друга с нарастающей страстью.       Его рука скользнула под её свитер, очерчивая линию бюстгальтера, и она ахнула ему в рот. Она выгнулась от его прикосновения, желая большего, нуждаясь в большем. Том провёл губами по её шее, нежно покусывая и посасывая ключицу. Гермиона гладила его грудь, ощущая под пальцами твёрдые мышцы. Она царапала его грудь, отчаянно желая почувствовать его кожу своей.       Том стянул с неё свитер через голову, на мгновение прервав поцелуй. Гермиона быстро расстегнула бюстгальтер, позволив ему упасть и обнажив перед ним свою грудь. Он тихо застонал, его глаза потемнели от желания, когда он увидел её. Наклонившись, он взял в рот один сосок и нежно посасывал его, одновременно массируя другую грудь.       Его зубы царапали чувствительную кожу, посылая волны удовольствия прямо в её сердце. Гермиона ахнула и выгнула спину, полностью отдаваясь ему. Он подчинился, уделяя внимание обоим соскам, пока они не затвердели и не стали жаждать большего. Тем временем его свободная рука скользнула по её животу, очертила пояс джинсов и расстегнула пуговицу.       Рука Тома скользнула в её джинсы, пробралась сквозь кружево трусиков и нащупала её уже влажную и готовую. Он застонал, уткнувшись в её грудь, когда его пальцы скользнули между её складочек, дразня клитор, прежде чем погрузиться в её тепло. Гермиона вскрикнула, ее бедра дернулись под его рукой, когда он начал двигать пальцами внутрь и наружу. Он приподнял их, потирая то место внутри нее, от которого у нее перед глазами вспыхивали звезды.       Его пальцы творили свое волшебство, входя и выходя из ее гладкого влагалища, его ладонь с каждым толчком терлась о ее клитор. Гермиона всхлипывала, впиваясь ногтями в его плечи, когда она двигалась по его руке, стремясь к своему освобождению. Том чувствовал, как ее внутренние мышцы сжимаются на его пальцах, как она прерывисто дышит.       Пальцы Тома двигались быстрее, проникая в неё и поглаживая то самое чувствительное местечко, от которого у неё поджимались пальцы на ногах. У Гермионы перехватило дыхание, её тело напряглось, когда она приблизилась к оргазму. Внезапно Том убрал руку, оставив её неудовлетворённой и возбуждённой. Она разочарованно застонала, но прежде чем она успела возразить, он зацепил пальцами пояс её джинсов и трусов и одним быстрым движением стянул их с неё.       Глаза Гермионы расширились от удивления, но прежде чем она успела что-то сказать, Том перевернул её на спину и устроился между её ног. Она чувствовала, как его эрекция упирается ей в бедро, горячая и настойчивая. Он схватил её за запястья и завёл их ей за голову, удерживая её в плену, пока глубоко целовал, яростно проникая языком в её рот.       Том отпустил её запястья, и она обняла его за шею, притягивая ближе. Она чувствовала жар, исходящий от его тела, и твёрдость его члена, упирающегося ей в бедро. Её тело изнывало от желания, соски покалывало, а киска пульсировала в предвкушении. Она отчаянно хотела его, хотела почувствовать его внутри себя, хотела, чтобы он заполнил её полностью.       — Том, пожалуйста, — умоляла она хриплым от желания голосом.       — Пожалуйста, что? — пробормотал Том у её губ, и в его голосе слышались веселье и возбуждение. Он точно знал, чего она хочет, но хотел услышать, как она это скажет. Гермиона густо покраснела и закрыла глаза, набираясь смелости, чтобы произнести эти слова вслух.       — Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — наконец прошептала она едва слышно. — Мне нужно чувствовать тебя. — Том застонал, и этот звук вибрацией прошёл через его грудь в её.       Рука Тома скользнула вниз по её телу, очерчивая изгибы груди, рёбер, бёдер, и наконец остановилась между её ног. Он подразнил её вход в лоно кончиками пальцев, слегка покружил вокруг клитора, а затем просунул палец внутрь. Гермиона застонала, выгнувшись на кровати, когда он начал двигать пальцем внутри неё.        Его пальцы легко скользнули в её влажную промежность, и она подалась навстречу его руке, желая большего. Он добавил ещё один палец, растягивая её, подготавливая к тому, что должно было произойти. Его большой палец нашёл её клитор и стал медленно поглаживать его в такт движениям пальцев внутри неё. Гермиона громко застонала, её бёдра двигались в такт его движениям, приближая оргазм.       — Том, — выдохнула она, — пожалуйста...       Он тихо и гортанно усмехнулся, продолжая умело ласкать её тело. Он вытащил пальцы, и она захныкала от внезапной пустоты. Она наблюдала, как он подносит их ко рту, с порочной ухмылкой пробуя на вкус её возбуждение.       — Я собираюсь получить удовольствие от того, что буду трахать тебя, Гермиона. — От его грубых слов у неё перехватило дыхание, но они только усилили её возбуждение. Она нетерпеливо кивнула, приподняв бёдра в молчаливом приглашении.       Том устроился между её ног, его твёрдый член прижался к её влажному входу. Он провёл кончиком члена по её промежности, покрывая себя её соками, прежде чем ввести его в неё. Гермиона ахнула, когда он вошёл в неё, мучительно медленно растягивая её и заполняя до отказа. Когда он вошёл в неё полностью, он замер, давая ей привыкнуть к его размеру.        Он начал двигаться, сначала медленно, выходя из неё до тех пор, пока внутри не оставалась только головка его члена, а затем намеренно медленно входя обратно. Гермиона застонала, её бёдра поднимались навстречу его движениям, побуждая его войти глубже. Она обхватила его ногами за талию, сомкнув лодыжки у него за спиной, и попыталась притянуть его ещё ближе.       — М-м-м, да, — выдохнула Гермиона. Её голос был едва узнаваем, пока она извивалась под ним. Том ускорил темп, входя в неё длинными, мощными толчками, от которых она вскрикивала с каждым движением. Её ногти впивались ему в спину, подстёгивая его, пока их тела двигались в идеальной гармонии. Комнату наполнял звук шлепков кожи о кожу, смешиваясь с их прерывистым дыханием и стонами удовольствия.       Напряжение внутри Гермионы нарастало, пока неустанные толчки Тома приближали её к оргазму. Она чувствовала, как внутри нарастает жар, как знакомое напряжение распространяется по всему телу. Она вцепилась ему в спину, её бёдра бешено двигались в поисках разрядки.       — Да! Да! — кричала она, и её голос эхом разносился по комнате. — Не останавливайся! Чёрт, Том! — воскликнула Гермиона, её тело содрогнулось от нахлынувшего удовольствия. Она крепко вцепилась в него, её внутренние мышцы сжимали его член, пока она кончала. Том застонал, его собственный оргазм пронзил его мгновением позже. Он погрузился глубоко в нее, его член пульсировал, когда он наполнял ее своим семенем.       Комната завертелась в тумане похоти и желания, а тело Гермионы продолжало содрогаться от толчков оргазма. Том, грудь которого тяжело вздымалась от напряжения, посмотрел на нее сверху вниз с выражением, в котором смешались торжество и удовлетворение. В воздухе витал тяжёлый запах их секса — пьянящий аромат, который, казалось, окутывал их коконом близости. Гермиона тяжело дышала, не сводя глаз с Тома.       Том скатился с Гермионы, его грудь всё ещё вздымалась от напряжения. Он лежал рядом с ней, опираясь на локоть, и смотрел на её раскрасневшееся лицо. Гермиона закрыла глаза и тихо дышала, постепенно приходя в себя после оргазма. Её тело блестело от лёгкого пота, подчёркивавшего изгибы и каждое движение её груди.       Гермиона открыла глаза и лениво моргнула, возвращаясь на землю. Она увидела, что Том наблюдает за ней с непроницаемым выражением лица. По её телу пробежала дрожь от осознания того, что он стал свидетелем её полного подчинения, и она почувствовала, как к щекам приливает румянец. Том ухмыльнулся, явно довольный ее реакцией. Он перекатился и сел, прислонившись спиной к изголовью кровати. Гермиона с любопытством наблюдала за ним, гадая, что он будет делать дальше. Попросит ли он её уйти? Выгонит ли он её из своей комнаты?       Лунный свет, пробивающийся через окно, отбрасывал серебристые блики на его лицо, высвечивая резкие скулы и тёмные ресницы, которые казались почти нереальными в своей совершенности. Его дыхание, теперь уже ровное, но всё ещё чуть хриплое, наполняло комнату, смешиваясь с запахом сандала и мяты, который пропитал всё вокруг. Она не решалась коснуться его, хотя её пальцы дрожали от желания провести по его плечу, по волосам, по линии шеи, где пульс едва заметно бился под кожей. Она просто смотрела, её глаза впитывали каждый его контур, как будто это могло сделать его её собственностью. Но в её груди росло чувство, горькое и тяжёлое: она знала, что зашла слишком далеко. Она проникла в его комнату, в его пространство, в его ночь, и теперь лежала здесь, рядом с ним, но это не было победой. Это было поражением. Он воспользовался ею — её одержимостью, её слабостью, — а она позволила. Она позволила себе стать марионеткой в его игре.       Внезапно Том рассмеялся — низкий, хриплый смех, который разорвал тишину комнаты, как треск ломающегося льда. Его глаза, всё ещё полузакрытые, блестели в полумраке, и он повернул голову, глядя на неё с лёгкой, почти хищной усмешкой. Гермиона замерла, её сердце сжалось, а стыд, который она пыталась подавить, снова накатил, горячий и липкий. Она сглотнула, её голос был едва слышен, когда она спросила:       — В чём дело?       Том не ответил сразу. Он оперся на локоть, его движения были ленивыми, но точными, как у кошки, которая знает, что добыча никуда не денется. Его взгляд скользнул по её лицу, по её шее, где красовался засос, и остановился на её глазах, которые, она знала, выдавали всё — её страх, её желание, её одержимость.       — Я гадал, когда ты осмелишься, — сказал он, его голос был низким, почти интимным, но с острой насмешкой, которая резала её, как стекло.       Гермиона нахмурилась, её разум лихорадочно пытался разобрать его слова. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, её голос дрожал, несмотря на все усилия казаться спокойной.       Том усмехнулся, его улыбка стала шире, но в ней не было тепла — только холодное любопытство, как будто он изучал её, как шахматную фигуру на доске. — Другой гель для душа, — начал он, его тон был лёгким, но глаза тёмными, как бездна. — Ты всегда оказываешься там, где я. В библиотеке, в коридоре, на лекциях. Сначала я думал, это просто совпадение. — Он сделал паузу, его взгляд стал острее, будто он видел её насквозь. — А потом решил проверить.       Гермиона почувствовала, как её кровь застыла. Он знал. Он знал о геле, о её слежке, о её тайнах. Её маска, та самая, отрепетированная перед зеркалом, рушилась под его взглядом. Она хотела что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Том медленно спустился с кровати, его движения были плавными, почти угрожающими. Он навис над ней, его руки упёрлись в матрас по обе стороны от неё, запирая её в ловушке его присутствия. Его лицо было так близко, что она чувствовала тепло его дыхания, а его глаза, тёмные и непроницаемые, смотрели прямо в её душу.       — Я знаю, что ты видела меня с Беллой, — сказал он, его голос стал тише, но каждое слово било, как молот. — В коридоре, на вечеринке. Ты не так незаметна, как думаешь.       Гермиона задохнулась, её щёки вспыхнули, а стыд и страх смешались с чем-то ещё — возбуждением, которое она ненавидела в себе. Она заставила себя поднять взгляд, её голос был хриплым, когда она спросила: — Что... что у тебя с ней?       Том рассмеялся снова, коротко, почти презрительно, но в его смехе была какая-то странная лёгкость, как будто он наслаждался этой игрой. — Белла? — Он откинулся чуть назад, но его взгляд не отпускал её. — Я позвал её только для того, чтобы выяснить, сталкер ты или нет. И, похоже, я получил ответ.       Её мир сжался до его слов. Он использовал Беллу. Это была ловушка, его ход в их игре, и она попалась. Её сердце колотилось, но теперь в нём была не только паника, но и странное облегчение — он думал о ней, он заметил её, он играл с ней. Но это не делало её менее уязвимой. Она лежала под его взглядом, чувствуя себя обнажённой, разоблачённой, но всё ещё не могла отвести глаз. — И что теперь? — прошептала она, её голос был едва слышен, но в нём была твёрдость, которой она сама не ожидала.       Том наклонился ближе, его губы были так близко, что она чувствовала их тепло. — Теперь, — сказал он, его голос стал почти шёпотом, — зависит от того, насколько далеко ты готова зайти.