Какое у тебя отношение к Урахаре?

Фрагмент забвения, когда сквозь сжатые зубы струится толстая полоска горько оседающего дыма, пылко обрисовывающего составляющую конструкцию чертежа в невозможности подсказать об ошибке, когда разум остается нетронутым до косых линий в неточности. Веки падают жесткой усталостью с подвешенными на ресницы свинцовыми шарами; расслабление ощущается гнетущей болью чутких погнутых иголок, вспыхивающих во тьме своей выдуманной хаотичностью: когда сама чернота позволяет лишь нейтрально обволакивать созидание кроткого. И только шепот над ухом, играющий в лисьи игры, в обреченной вседозволенности собирающий слуховое умиротворение в краске долгих серых оттенков, выбивает возможность темноты поглотить. Невесомость — гипнотический маятник двух состояний, выбивающий из-под ног рыхлую почву осознанческой мысли, в скреплении пальцев осязанием опустошенного образа подводит к краю сыпкости, оставаясь выпотрошенным до размышления, понимания, вольно приобретая ведомость. Шепот — невесомость, шепот — край; скачковый голос, с его льдовым скольжением — образ. Его голос был шепотом воды в стихийное спокойствие застывшей раскидной в бескрайности ночи, что возводит мерные качания о края хладного песка, — всплеск соразмерного чувства покоя, растекающегося сборным конденсатом в разуме. По поверхности замутненной глади отражение рябит в невозможной форме выражения среди десятка сине-черных вздрагиваний, и только в глазах двоится свет блёклых разбросов звезд, вытягивая из тебя собственные. Эти глаза забирают сокровенное, вглядываясь в твой мир, выворачивая его наизнанку без жалости раздеть закрытое и для тебя: монета чистого обмена, к звону которой ты бросился в собственной воле. Его дыхание — шелест сушёных колосьев, перекидывающихся о чем-то неважном, когда для тебя — откровение. И это привлекательно: заставить пальцы обводить острые колоски в надежде разобрать слова, забываясь в составе их букв. Привлекательно, принудить ладонь задеть остывшую воду, в тяге к исчезающему отражению, в попытке поймать и в надежде упасть с сокращением вдохов к затягивающему дну. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Надежда. Киске Урахара ощущается, как отчаянная ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀надежда. Это ощущение становится истиной в неопровержимости доказательства об его всепронизывающем вмешательстве. ⠀⠀— Акон-сан, о чем задумался? — Урахара любопытно взмахивает веером над ухом, выглядывая из-под шляпы, пока сухая ладонь офицера взмахивает, в попытке отвадиться от мужчины, как от надоедливого жужжания устаревшей аппаратуры, впрочем, не прилагая никакого подобия усилий. Жест ради жеста, с чем остаётся в вероятности недовольным исходом собственного спуска его выходок, однако это меньшее, о чем туманная мысль допускает, растворяя выискивающее недовольство в дыму сигарет. Бывший капитан не желает попытки изъявить вольное неуважение, позволяя тонким пальцам коснуться деревянного основания веера, с чем наигранным любопытством вздергивает сокрытые брови, как-то не чуждо и весьма альтруистично повышая тональность к черте типичной манеры удивления в шумном охании. Это отзывается чувством чего-то знакомого, но не выражается никак, исключая положительное или отрицательное влияние на подбор имеющегося спектра всхлыста эмоций, отдается как отчет прецедента, и этим офицер руководствуется весьма неумело. ⠀⠀— Что вы вообще здесь забыли?! — Акон оборачивается, когда Киске резко, будто непричастно, поднимает обе руки, позволительным шагом отпрыгивая в каких-то нелепых оправданиях. Но для офицера то — застеклённый шум всё ещё плещущейся толщи воды в отражениях глаз; вспышка мимолетного мгновения выводит очертания пляшущего по ветру хаори, а неаккуратный блонд разбросанных волос тянется к свету, распевая вместе с ветром. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Урахара Киске — свет. ⠀⠀— Да ладно тебе, Акон-сан, — он тараторит, а научник вспоминает цепким взглядом каждую деталь очертания его острого лица. Рассеянный блеск глаз ассоциируется с теплом ладони, в которой были зажаты детские пальцы в неопровержимой нежной заботе, словно Киске — отражение, сберегающее от невзгод тягости рулетки жизни. Словно он собирал любую возможную духовно привитую ущербность до её возведения в карикатурный пик, и это было лучшим способом защититься не только от грязного общественного взгляда, но и от рационального взгляда на себя, теряясь в ненадобности с уверенностью, с тем, что обособит. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Урахара Киске — защита. ⠀⠀— Что значит "да ладно"?! Не трогайте это! — ладонь ударяет по панели, содрогая хлипко вставленные клавиатурные кнопки, пока торговец продолжает глуповато моргать над склянкой в частом оборотливом взгляде, с чем она, в очередное отвлечение, моргает в ответ. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Урахара не был откровенным. Он — воплощение лжи и недосказанности в самой запутанной и мерзкой манере отталкивающего сокрытия; манипулятор в сложных действиях и подстрекатель. Сглаживающие черты шляпы сглаживают остроту лица, остроту замысла его витиеватых планов и разум, неизменно лакомый для того, чтобы дотянуться его попробовать, осадить на язык в спектре возможного понимания души, но это — неподвластность в интерпретации временных рамок; рамок неизменно растущего желания, но золотая рыбка лишь плещет хвостом в удалении. Киске не поймать. ⠀⠀— Хорошо, хорошо! ⠀⠀Урахара Киске — блик в угольно-черных глазах, основополагающая стержня научного подхода, и перо, оставляющее заметку формулы на чистом листе, — подталкивание к решению математических вычислений посредством правильных данных, переменные, которые ознаменовывают постоянное-неизменное. Эта нелепость не только отдаётся знаменательным уважением, но и крутится кислым привкусом тоски при виде болотных цветов его одежды. Неестественное биение сердца остаётся мыслью о патологии, но подсознание задаёт другой ответ. Он — родной, что-то близкое к семье, но далекое от родительского осознания. В чем до конца не уверен Акон — в принадлежности Урахары в его собственной жизни, невозможно сказать что-то о том, кого не представляешь в четком амплуа, ведь этот бывший шинигами — расплывчатость, как размазанные чернила с утерянным текстом, смахнутые рукавом халата, и это незнание давило диссонанс. Он не знал, как относится к этому торговцу. Когда-то тот был спасителем, но образ упал. Когда-то он был капитаном, но и этот образ был ничтожно потерян в несформированном мировоззрении детских оглядок. Акон — нейтрально-незнающий, в сфере отголоска мнений с каждой стороны — неопределенный. Он не прибивается к чужим возгласам, но и не строит собственные, оставляя образы ощущений туманными, как и выходки мужчины. Он уважает. Уважает труд и выбор, помощь и содействие, и, кажется, больше в прозрачных взаимоотношениях нет необходимости. Эта душа отречена от всего в угоду собственных умозаключений, эта душа — сама по себе в личных интересах, и этот интерес был воспринят. Киске Урахара — проходной, и чувствовать больше, чем уважение сознательно, — бедствие. С этим третий офицер двенадцатого отряда смирился: привил себе смирение в отчаянной необходимости и развил как собственное. Или привычным образом подражания примерил чуждое? Пальцы задевают рога долгим жестом, пока тлеет сигарета в пальцах. ⠀⠀— Черт с вами, Урахара-сан.