Глава 1: Шахтерская пыль

      Лучи рассветного солнца просачивались сквозь мутное стекло, стараясь угодить прямо мне в глаз. Я отмахиваюсь, сморщивая и без того помятое лицо. Утро всегда даётся мне тяжело. Уж не знаю, что сотворили мои предки и как они согрешили, но по какой-то одному чёрту известной причине мне было суждено родиться в этом грязном шахтёрском дистрикте. Знаете, каково это — жить в городе, после прогулки по которому угольную пыль можно из задницы вытряхивать? Я знаю. Твои волосы никогда не будут чистыми, одежда всегда будет в чёрных мазках и пятнах. Мне, как и некоторым моим соседям, приходится хранить платье для жатвы в герметичной, проклеенной коробке. Когда мне было лет шесть, я думала, что именно из-за пыли люди в дистрикте предпочитают серую одежду. Подросла и поняла, что настолько нищее поселение не имеет ни права, ни желания носить что-то весёленькое. Если рождаешься в таком месте, хочешь ты того или нет, становишься прагматичным.       — Сэм! — голос бьёт мне прямо по голове, а на кровать, прямо на ноги, падает тщедушное тело брата. — Вставай!       Я, взвизгивая, пытаюсь освободить конечности. Понимаю, что сейчас примерно пять или шесть часов утра. С чего вдруг Джеймс поднялся так рано? Продрав глаза, я щурюсь и смотрю на засранца. Чёрные, вьющиеся волосы взлохмачены и торчат в разные стороны. Видимо, сам проснулся только что. Серые глаза смотрят задорно из-под треснувших очков. Зрение у моего брата отвратительное. Джеймс очень субтилен. Даже я, со своим телосложением, могу носить его на руках хоть весь день. Иногда, в шутку, я называю его «задохлик» или «мелочь». Он не обижается, понимает, что размером он с канарейку, хотя и ест за троих. В десять лет организм растёт и начинает крепнуть. Что поделать, таким уж уродился.       — Какой сегодня день? — хрипло отзываюсь я, стараясь не уснуть.       — Первое июля, — брат что-то жевал. — Хочешь? — он протянул мне кусок засохшей булки. — Я немного замочил её, она размякла, — он явно доволен. — И, опережая вопрос, кофе я тебе налил.       Слово «кофе» звучит для меня как слово «рай». Признаться, я уснула далеко за полночь. Примерно за неделю до Жатвы работы у меня в два раза больше, чем в обычные дни. Кому-то я помогаю отпраздновать, а кому-то утолить печали и пережить потери. «Продавец небытия» — так мне нравится себя называть. За свою продукцию я предпочитаю деньги, но те, у кого нет ни копейки, могут принести мне еду или какие-то вещи. Девушки, замеченные в интимной связи с миротворцами, приносят мне самое ценное: кофе, мясо, яйца, бывает и одежду.       Мы с Джеймсом рано остались без матери, мне было десять, а брату три. Её никто не убил, она не потерялась в лесу, её не пленили миротворцы. Нет трагичной и роковой истории, которая обычно оставляет кровоточащую рану в сердце. В одну из зим она пьяная возвращалась с котла и решила, что чудесной идеей будет поспать прямо в сугробе. Её нашли наутро шахтёры. Мама всегда помнится мне такой яркой, воздушной и беззаботной. Помнится… Хах… Странно, но сейчас я даже с трудом вспоминаю её лицо. Помню, что она обожала слушать музыку, но ещё больше — танцевать. Как же красиво она танцевала! Иногда, в особенно весёлом настроении, мы танцевали вместе на нашей кухне. Мама подхватывала меня и вела, словно она мой партнёр, то в изящном танце, то в бодром темпе, под какую-то незамысловатую песню про любовь. Мы хохотали до колик. Иногда я включаю в нашем доме музыку и танцую сама для себя, представляя, будто выступаю перед толпой, главным зрителем в которой была она — Эстер Уайт. Танец всегда помогает мне справиться со своими мыслями. С его помощью горести уходят. Обиды из-за того, что она оставила нас по своей беспечности, нет. В моём мире не может быть «обиды». Просто плохие дни случаются. Я не знаю своего отца, а Джеймс не знает своего. Даже фамилия нам досталась от матери.       В любом случае, после смерти матери мы должны были отправиться в приют, но то ли из жалости, то ли по требованию «совести», опеку над нами взял дядя. Брат мамы точно такая же пропащая душа, как и она сама. Его зовут Бутчер. Просто Бутчер. Это прозвище. Я даже имени его не знаю. В день, когда оформили бумаги в Доме Правосудия, я видела его второй раз в жизни. Примерно раз в месяц я хожу к этому одноногому бывшему шахтёру, приношу немного еды и алкоголя. На самом деле еда просто повод. Я просто проверяю, жив он или нет. Скоро мне исполнится восемнадцать, и я смогу освободить его от бремени опеки. Без ноги Бутчер остался на работе. В шахте случился завал, и ему зажало ногу, с тех пор у него прекрасные отношения с алкоголем, но не очень хорошие с обществом. Мы с ним даже не разговариваем. Я прихожу, оставляю небольшой мешок, проверяю пульс, если он без сознания. Пару раз мы с Джеймсом затаскивали его к нему в дом, потому что он засыпал, не доходя до двери. К счастью, миротворцы не трогают нас. Не портить жизнь миротворцам достаточно для того, чтобы они тебя не замечали.       — Тебя уже ждёт покупатель, — Джеймс наклонился так, что солнечный лучик попал на его лицо, отчего его глаза стали ещё ярче и красивее, и заговорщически прошептал: — мистер Эбернети уже пришёл. Кажется, он задремал на лестнице, — уже спокойно добавил брат. — А ещё его стошнило.       Меня передёрнуло от перспективы мыть пороги. Хеймитч Эбернети был частым клиентом. Мы никогда не болтали, обычно он кидал деньги (всегда немного больше, чем нужно), я отдавала бутылку чистого самогона или ликёра, и он, взяв её трясущимися руками, удалялся. Всегда с жесточайшего похмелья. Мой брат боялся и смущался его, несмотря на то что «умирающие» от зелёного змия люди приходили по нескольку штук в день, и Джеймс спокойно отпускал им товар в моё отсутствие. Иногда даже с особо буйными мог разобраться самостоятельно: пригрозить миротворцами, позвать криком крупного соседа-шахтёра или даже угрожать, что больше ничего не продаст. Только не с мистером Эбернети. Он признался, что, несмотря на спокойное состояние Хеймитча, у Джеймса от него поджилки трясутся. Год назад, перед Жатвой к Семидесятым Голодным играм, Хеймитч принёс Джеймсу что-то сладкое. Шоколад, карамель — я уже не помню. Эбернети угостил моего брата и потрепал его кудрявые волосы. Джеймс схватил сладости, улыбнулся, протараторил благодарность и убежал в другую комнату, забыв передать товар и взять деньги. Угощения он слопал в первый же день, не оставив мне. С тех пор Джеймс стесняется показываться мужчине на глаза. Наверно, платит за малодушие. Зная Джеймса, я уверена, что мистер Эбернети ему очень нравится. Среди хоровода жалких, покалеченных алкоголиков, появляющихся на пороге нашего дома, единственный в Дистрикте 12 Победитель Голодных игр кажется моему брату каким-то солнцеликим божеством. Джеймс даже протирает пыльные бутылки, прежде чем отдать их мужчине.       — Найди две бутылки кедрового ликёра, — сказала я Джеймсу, махнув головой в сторону подвала. — Он слабее по градусам, напьётся так же, но завтра будет чувствовать себя немного лучше. — Я натянула рубашку и глубоко вздохнула. — У мистера Эбернети впереди не самые лёгкие деньки.       Я вышла на крыльцо, сжавшись от утренней прохлады, и увидела гостя. Он сидел, прислонившись спиной к стене. Серая кофта была безмерно тонкой, отчего Хеймитч пытался согреть объятьями сам себя. Даже спящим он дрожал. Мне стало его жаль. Обычно жалость к алкоголикам мне не свойственна. На дне бутылки погибло больше душ, чем в шахтах. Когда мои клиенты говорят мне, что пьют от отчаяния и горя, я ловлю себя на мысли, что это чушь собачья. Выпивка ничего не меняет. Единственное горе у того, кто пьёт, — это то, что он пьёт. Другого горя нет. «Горе» закольцовывается, превращая их жизнь в ничто.       Нагнувшись, я принялась тормошить его за плечо.       — Мистер Эбернети! — Реакции не последовало. От него несло перваком, который производит однорукая Риппер в котле. Всё ещё пьяный, тормошить бесполезно. Его можно разбудить, вылив на него ледяную воду, — мама от неё подрывалась моментально, — но я сочла это слишком жестоким. Так и сердечко схлопнется. Мальчику уже давно не восемнадцать.       — Дже-е-е-еймс! Иди сюда! — Брат выбежал из подвала, прижимая к груди бутылки, с опаской поглядывая на Хеймитча. — Он спит мёртвым сном. Нужно затащить его в дом, не хочу, чтобы были лишние разговоры, — со стороны мужчины донеслись невнятные звуки. Джеймс с сомнением покосился в сторону мистера Эбернети. — Его деньги вытащат у него из карманов, как только его кто-то увидит спящим, — пришлось пояснить не без раздражения. Джеймс с аргументом согласился.       Я схватила мужчину под руки, а Джеймс взял за ноги, мы не без усилий заволокли его в дом. Пока тащили, я нечаянно ударила мужчину головой о косяк, тот и ухом не повёл.       — Вот здесь, — я дотащила его до стола. Эбернети пробубнил что-то невразумительное. Обычно я так не поступаю. Не тащу каждого алкоголика в дом, желая, чтобы он проспался. Но и у остальных алкоголиков нечего красть. Их не ограбят, не побьют (опционально). У человека из Деревни Победителей наверняка с собой либо какая-то сумма, либо ключи от дома, где эта сумма точно есть.       Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Серая ткань кофты выскользнула из рук, и туловище пьяного Хеймитча с грохотом упало на пол. Даже не закряхтел. Ноги всё ещё держал Джеймс.       — Какого хрена. Кто?! — Я пошла на стук, велев Джеймсу прикрыть чем-то Хеймитча, спрятать его. Брат скрылся в комнате. Приоткрыв дверь и увидев перед собой Алана, я напряглась. Выскользнув из щели, я осмотрелась по сторонам. Вроде никого. Выдохнула. Алан — миротворец. Майор по званию и правая рука Крэя. Ему около пятидесяти лет, и я знаю его столько, сколько сама себя помню. Многим он казался спокойным и лёгким на подъём человеком, но миротворец есть миротворец.       — Сэм, я за товаром, — он протянул деньги. — Как и договаривались, пятнадцать пинт.       — Ты очень рано, я ещё не ходила на винокурню. Принесу ближе к вечеру. Намечается большая гулянка совершённых костюмов? — Я хихикнула, Алан слегка улыбнулся.       — Что-то вроде… В котле тоже на днях намечаются танцы, не хочешь сходить? Сидеть дома и в винокурне ведь не самое весёлое занятие для молодой девушки.       — Говори тише, — шикнула я. Мне веселья хватает. — Спящий Эбернети тому подтверждение. — Миротворцы там будут?       Алан на секунду задумался:       — Может кто-то из рядовых, возможно.       — Тогда нет, — прозвучало категорично и чуть грубее, чем я планировала. За дверью что-то с грохотом упало, послышалась брань Джеймса. Я с испугом взглянула на Алана, но быстро взяла себя в руки.       — Что там? — Алан пытался пройти к двери, дёрнувшись, я заслонила дверной проём, не пуская его. Встретившись с вопросительным взглядом и чувствуя себя полной идиоткой, я поспешила пояснить:       — Заставила Джея помочь с уборкой, — махнула рукой. — Ведро тяжёлое, наверняка уронил.       — У вас всё в порядке? Может, нужна помощь? Как дела у Джеймса? — Вопросы прозвучали быстро, требовательно и обеспокоенно. — Ты можешь всегда ко мне обратиться, ты знаешь, Сэм? — Смущаясь, он запустил руку в кудрявые тёмные волосы с проседью. Удивительная особенность в пятьдесят лет иметь наружную энергию юноши.       — Знаю. — Меня напрягает его взволнованность. — Слушай, Алан, давай вечером поболтаем. Скоро шахтёры пойдут на работу, не хочу, чтобы тебя видели у моего дома, — мужчина поджал губы, нахмурился, но понимающе кивнул. — Приходи где-то в одиннадцать, а лучше немного за полночь.       Мне оставалось только проводить его взглядом, размышляя о том, что я скорее себе руку откушу, чем попрошу помощи Алана. Мне никто не нужен. Сама прокормлю и себя, и Джеймса. Пока Крэй сидит во главе миротворцев Дистрикта Двенадцать, я и дальше могу расширять бизнес. Клиентов уже много, обороты растут и отлично покрывают все расходы. Остаётся не то чтобы много денег, но на вещи первой необходимости хватает. Я не могу покупать каждую неделю пироги и торты в пекарне Мелларков, не могу купить говядину. Но хлеб и дичь могу позволить хоть каждый день. Охотиться сама я не умею. Ягоды, клубни стрелолиста или грибы я собираю во время работы на собственной (всегда произношу это с гордостью) винокурне. Единственная сложность — это одежда и обувь для Джеймса. Задохлик довольно быстро растёт. Когда однорукая Риппер испустит дух или от её помоев ослепнет пара молодых миротворцев, конкурентов на рынке алкогольной продукции у меня не останется.       Снова грохот.       Я резко открываю дверь с полной готовностью поднять волну возмущения, но перед глазами предстаёт картина: спокойно читающий книгу Джеймс. Он сидит за столом, пьёт чай, выглядит чертовски невозмутимым. Взгляд опускается на частично лежащего под столом Хеймитча, полностью закрытого серой простынёй.       — Ты пытался запихнуть его под стол? Серьёзно, Джеймс? — Брат цокнул и перевернул страницу.       — Да, услышал голос Алана, подумал — обыск, мало ли что. Запер подпол на ключ, попытался спрятать мистера Эбернети под стол, а стол застелить простынёй, как скатертью. До пола. Если бы он не издавал никаких звуков, было бы идеально. План был надёжен, но появилась загвоздка: он намно-о-о-о-го тяжелее, чем кажется на первый взгляд.       — Поэтому ты просто накрыл его простынёй?       — Я растерялся, когда услышал, как Алан ломанулся к двери, — братец поправил очки и улыбнулся. — Не осуждай меня.       — Выглядит как в морге, — я тихо рассмеялась, уселась на противоположный от Джея стул, ногами к голове Хеймитча.       — Ты знала, что у него с собой нож? — Голос брата стал тихим. Боялся, что Хеймитч его услышит.       — У меня тоже всегда с собой нож. Может, он, не знаю… Грибы вечерами собирает?       Джеймс посмотрел на меня снисходительно. Мне стало неловко. Не знаю, почему я пытаюсь так глупо шутить. Разрядить обстановку?       — Перочинный… — Не дожидаясь ответа, он продолжил: — Что хотел Алан? Мне не нравится, что он часто к нам заглядывает, — я только пожимаю плечами. — Он к тебе пристаёт? — От его серьёзного тона меня распирает смех, пытаюсь сдержаться. — Ну знаешь, как мужчина к женщине?       — Нет. Алан безобиднее ужа. Кто ко мне может пристать? Как мужчина к женщине, — передразниваю брата. — Он заходил за самогоном. Обещала большую партию для них. Платят, конечно, минимальную цену, но так и выстраиваются мосты деловых отношений. Чем плохое сотрудничество?       — Ты очень красивая девушка, Сэмми. Мистер Эбернети не даст соврать. Джеймс начинает смеяться, я же наблюдаю, как из-под простыни высовывается большая рука и хватает меня за голень. Хеймитч начинает гладить мою ногу, проводя вверх-вниз, затем высовывается голова. Я вижу, что его глаза закрыты, он всё ещё спит. Он прижимается щекой к моей ноге, слегка касается её губами. Ладонь сжимает моё колено. Чувствую, как щетина неприятно царапает кожу.       — Интересно, — Джеймс откинулся на спинку стула, поиграл бровями и улыбнулся, — что ему снится?       Я лишь тяжело вдыхаю.       — Неси ледяную воду...

***

      Я пришёл в себя моментально. Признаться, я даже не помню, что нёс. Просто прорычал что-то. Вскочил так, что стол, который был надо мной, перевернулся. Первым делом по привычке попытался достать из-за пояса нож, в попытке отмахнуться или защититься. Ножа я не обнаружил, принялся махать кулаками до тех пор, пока до меня не донеслось сначала робкое, детское: «Мистер Эбернети», а затем злое, но уже девичьим голосом: «Мистер Эбернети». Удалось разлепить глаза. Клянусь, я был мокрым насквозь. Волосы прилипли к лицу, кофта — к телу. От интоксикации ли, или вода была настолько ледяная, что у меня застучали зубы, а тело задрожало.       Я наконец осмотрелся. Справа от меня стояла девушка-бутлегер. Сэм, кажется? Худая, высокая, с взлохмаченными смоляными волосами, частично собранными в пучок. Простой карандаш, который она использовала вместо заколки, выглядел забавно. Бледное лицо усыпано веснушками. Густые, чёрные брови нахмурены. В голубых, колючих глазах была… Злость? Нет. Строгость, пожалуй. Они предупреждали: «Только попробуй что-то выкинуть». Поджатые, пухлые губы демонстрировали ту же мысль.       О, моя королева Сэм! В последние полгода точно, ты единственный человек, которого я вижу практически каждый чёртов день по своему собственному желанию. Наверняка девочка не знает, как я к ней «прикипел». Честно говоря, не к ней конкретно, конечно. К алкоголю, который девчонка производит. Я всегда покупал бухло у Риппер. Обычный самогон одного прогона: грязный, вонючий, выполняющий свою функцию. Ну… За неимением горничной имеем дочь дворника? У Сэм алкоголь был мягкий, приятный, пился как вода. Не страдая от мерзкого вкуса, я мог быстро напиться и отключиться. Она делала ещё и настойки: ягодные, на цедре, на яблоках. От одного этого факта я полюбил девчонку заочно. Если уж и «теряться», то хотя бы с удовольствием. Должно же быть в моей жизни хоть что-то приятное. Слева стоял обладатель детского голоса — Джеймс. Мальчишка старался смотреть уверенно, прямым взглядом, что странно. Обычно он меня побаивался и не попадался на глаза лишний раз. В руках у него был мой нож, без которого я чувствовал себя голым. Джеймс не направил его на меня, просто держал. Парень был таким худым, что в его руке охотничий ножик выглядел как топор.       — Я вломился в ваш дом? — Я пытаюсь просто удостовериться. Плохо соображаю в последние пару месяцев, и всякое могло случиться.       — Нет, — Сэм не отводит взгляд, словно я — дикий волк и вот-вот на неё наброшусь. Её тело сжато, как пружина. — Вы уснули на пороге, пришлось вас затащить. Уверяю, весь диалог происходит в тотальной тишине, с неловкими паузами. Даже тиканье часов слышно.       — Мальчик, — я вытянул руку, — верни нож.       Джеймс взглянул на сестру, а та едва заметным кивком головы дала своё позволение.       — Выпал из ножен, пока тащили… — Он взялся пальцами за лезвие и передал оружие рукоятью ко мне, затем вытер потные ладошки о пижамные штаны.       — Хотите кофе? — Сэм задала абсурдный вопрос.       Никогда раньше не обращал на её голос внимания. Сравним с ручьём посреди луга. Приятный и успокаивающий. То, что нужно сейчас. Я осмотрелся. Разбитые бутылки, кружки, перевёрнутый стол, мокрая книга и простыня. Пролитая жидкость просачивается сквозь щели в полу. Джеймс попытался вернуть стол на место, я ломанулся ему помочь. Стыдно ли мне? Немного. Обычно погром я устраиваю в своём доме и без свидетелей.       — Нет, — я вернул стол на место, поднял стулья. Мои руки живут своей жизнью из-за тремора, в черепной коробке пульс словно отбивают молотками. Сэм расслабилась. Видимо, подобное поведение людей её не удивляло.       — У нас есть печенье, — мальчишка меня что, уговаривал? Не самый удачный аргумент. — Тушёная белка с картофелем, если голодны…       Ох, мальчик, алкоголики редко бывают голодны.       Сэм, глядя сначала на Джеймса, затем с жалостью на меня и мои трясущиеся руки, нашла аргумент получше:       — Я вам налью. Впервые сделала самогон на анисе, — она пожала плечами. — Хочу знать, хорошо ли получилось. Кстати, — девушка нагнулась, помогая брату собирать осколки, и тоном, не терпящем возражений процедила: — Разбитые две бутылки кедрового вы тоже оплатите.

***

      Я всё же наливаю и стопку самогона, и кофе. Ставлю на стол подсохшие ржаные булочки, яблоки, порезанный козий сыр. Мы с Хеймитчем сидим друг напротив друга, Джеймс сидит за столом посредине и смотрит на Эбернети. Я бы сказала, неприлично таращится. Господи, насколько же я дерьмовая сестра и опекун, что авторитетной мужской моделью для него становится такой человек, как Хеймитч, который сейчас опрокидывает сорокаградусный алкоголь и даже не морщится, не закусывает, не занюхивает. Я пинаю Джеймса под столом. Ещё немного, и брат залез бы бедному мужчине в рот. Неловкость на моей кухне ощущается на физическом уровне.       — Ну как? — Я делаю глоток кофе и смотрю прямо в голубые глаза Хеймитча.       — Приятно, — заключает мужчина.       — Приятно? Никогда не хотели попробовать себя в роли кулинарного критика? — Теперь меня пинает Джеймс.       — Терпко и пряно. Производи ещё и продавай, — даже голос у него стал немного бодрее. Я благодарно кивнула. — Я бы купил.       — Сколько бутылок вы готовы купить до того, как уедете в Капитолий? — Я наклонилась ближе. — У меня есть три. Позже будет ещё.       — Заберу три и оплачу две разбитых, — Хеймитч уже пьёт кофе, и взгляд приобретает осмысленность. Я вижу, что он ухмыляется. Разговор кажется ему смешным.       — Наверно, для тебя это пустяковое обсуждение, — я перешла на «ты», не заметив. — Но для меня важна каждая монета, потому что все эти монеты копятся и перерастают в приличную сумму, которую я потрачу на безбедное существование.       — Сколько тебе лет? — Он чуть приподнял голову и теперь смотрел на меня свысока.       — Семнадцать.       — Семнадцать… С чего ты решила, что не уедешь со мной в Капитолий, и накопленные деньги тебе понадобятся? Сколько листков с твоим именем будет на Жатве?       Улыбка исчезла с моего лица в ту же секунду.       — Джеймс, — спокойно… спокойно… не кричи, Сэмми, — выйди.       Брат тут же уходит. У меня от него секретов нет, но мне не хотелось бы обсуждать это при нём. Знаю, что он почувствует себя виноватым.       — Тридцать, — я откидываюсь на спинку стула. — Я взяла двадцать четыре тессеры. Нужно было что-то есть, и ещё нужны были дрожжи, сахар, зерно.       Хеймитч присвистнул. Наверняка считает меня идиоткой. Выхода не было. Я едва дождалась двенадцатилетия, чтобы начать хватать талоны. Брала их и на Бутчера, и на его старшего сына, хоть мы и не проживаем вместе, но он ведь мой опекун, а значит, по бумагам мы семья. В двенадцать лет я весила около двадцати семи килограммов при моём-то росте. Мешки муки и масло, «с любовью предоставленные Капитолием», позволили мне и Джеймсу выжить. Последние полтора года я не брала ни одного.       — Веснушка, это дохрена… — цокнул Хеймитч, поджав губы.       — Знаю. Зато Джеймсу никогда не придётся лишний раз вписывать своё имя в чёртов журнал. Если из-за этого мне придётся пойти на арену, что ж, такова судьба.       — Лёгкий способ выбрать свой путь — сказать, что это судьба. Но в итоге ты сама живёшь со своими решениями.       — Ну знаешь, до семнадцати лет мне везло…       — Ага, — Хеймитч встал из-за стола. — Если вдруг твоё имя вытащат на Жатве и твоё везение облажается, надеюсь, у тебя выйдет по дороге до поезда встретить то, что ты называешь «судьбой», и набить морду этой гадине. Иначе будет обидно. Как показывает моя практика, фаталисты умирают у Рога изобилия.       Больше мы не перекинулись и парой слов. Он забрал алкоголь и ушёл, оставив неприятное послевкусие и монеты. Снова больше положенного.