Глава 7: Учение — свет

      После ужина я вернулся в комнату, вымотанный настолько сильно, что даже не смог отхлебнуть из фляжки. Я был морально готов к своим постоянным кошмарам, хотя и мечтал хотя бы раз поспать вообще без снов. На удивление, я спокойно проспал половину ночи. Что-то разбудило меня в 03:30, как будто моему телу не понравилось, что я какое-то время пребывал в неге и благости. Сломанная кукла такого счастья не заслуживает. Посреди ночи я подумал про Веснушку. Стало интересно, спит она или нет. Идти к ней в комнату было бы совсем ужасной идеей, поэтому я остался у себя, в тщетных попытках отключиться. Я всё думал, что со мной такого случилось на чёртовой крыше и что сотворила эта девчонка, что всё, что я десятилетиями держал в себе, вдруг полезло из меня, как из пожарного брандспойта. Жалел ли я? Нет. Рано или поздно это бы случилось. Опять-таки, а что, собственно, страшного произошло? Рассказал девчонке правду, довёл её до скупой слезы и полапал за талию. Всё. Что тут вообще осмыслять? Но, чёрт, как же с ней было хорошо и спокойно… Она тактильная, нежная, хрупкая, я чувствовал её дыхание, запах цитруса, стук её шустрого сердца, и это было безмерно приятно. Признаюсь, моё сердце подбивало меня поцеловать Веснушку, пока мы танцевали, но мозг не разрешил: не то время, не то место, не тот случай. Вот об этом я жалел, хотя, конечно, это желание и не было продиктовано мне чем-то невинным, прекрасным и вечным. Чуть позже я всё же уснул, и кошмары вернулись вновь. Стало привычно плохо. Хотя, в эту ночь я не видел Ленор на луговине с проклятыми мармеладками, ни даже погибших детей и скорбных лиц их родителей, винящих меня в моей бездарности. Не видел сожжённый дотла дом, Сида и мать. Я видел огромную, золотую птичью клетку, подвешенную к главной люстре в бальном зале президентского особняка. Я отлично помню её, потому что сидел в такой на вечеринке после церемонии награждения. Сейчас, с высоты своего возраста, я могу гарантировать, что едва ли я чувствовал себя в жизни более унизительно, чем тогда. А я, меж тем, алкоголик и всякое вытворял в пьяном угаре.       Во сне на моём месте, в золотой клетке, была Сэм. Вялая из-за наркотиков и совершенно голая. Её ноги и грудь трогают жирные Капитолийские спонсоры, торгуясь друг с другом за то, кому она достанется. Какие-то размалёванные парочки кормили её с рук, дразнили её, а она совершенно не сопротивлялась. Самым страшным человеком в этом зале был я, потому что стоял среди гостей и ничего не делал. Мне безумно хотелось вырвать дверцу клетки, вытащить её оттуда и унести на руках туда, где безопасно. Туда, где она сможет спокойно щебетать мне что-то о лаванде и любых других дурацких цветах, где сможет улыбнуться мне честно, где мы сможем станцевать под музыку. Но я не мог. Я просто смотрел, скованный по рукам и ногам. Не мог пошевелить и пальцем, не мог отвести взгляд, только смотрел прямо на неё. Даже рот не мог открыть и хоть что-то ей крикнуть. Мог лишь вдыхать запах её волос. Я уже взрослый мужчина, я должен и хочу защитить Сэм. Сейчас я намного старше, чем был тогда, но всё такой же омерзительно беспомощный.       Я проснулся в холодном поту, постель была смята, одеяло откинуто в другой конец комнаты. Видимо, я так усердно махал во сне ножом, что аж порезался. Финник Одэйр невольно поселил в мою голову ещё один страх, который, как я надеялся, затеряется среди множества других. Скоро я увижу свою Веснушку на тренировках, как всегда, в хорошем расположении духа и, наконец, смогу убедиться, что на данный момент с ней всё в порядке. И станет легче…       Когда я вышел на балкон помещения для тренировок, Сэмми и Торн уже были там. Торн пошёл в секцию растений и с интересом болтал с инструктором. Парнишка действительно заболтает кого угодно. Тренер с захлёбом рассказывал что-то моему трибуту, активно размахивая руками. Торн очаровательно улыбался и внимательно слушал, указывая пальцем то на одно изображение растения, то на другое. Моя Веснушка ошивалась у стенда с холодным оружием и казалась растерянной. Посмотрев по сторонам, она увидела Торна и помахала ему. Они дружны, и это хорошо… До определённого момента. Торн жестом пригласил её в секцию, где инструктор учил вязать узлы. Я, невольно, закатил глаза и страдальчески вздохнул от осознания, как «продуктивно» они тратят своё время. Через полчаса у Сэм стало отлично получаться, Джеймс не соврал, она способная. Веснушка подняла глаза и, наконец, увидела меня. Подняв руку, она продемонстрировала узел UIAA. Улыбка у Веснушки была до ушей. Затем легко его распустила и сделала из верёвки самозатягивающийся узел, и снова показала мне. Просунув голову в петлю, она отклонилась, петля на шее чуть затянулась. Торн нахмурился, а Веснушка высунула на бок язык и закрыла один глаз, изображая из себя висельника. Как ребёнок, честное слово. Меня её поведение забавляет, и не злит настолько, что пришлось приложить усилие, чтобы сдержать улыбку. Парнишка помотал головой и пошёл к секции маскировки, я же позвал Веснушку к себе на балкон.       — Привет, — она была немного взмыленная, но счастливая. Мне стало чуть лучше, потому что остаточные чувства от моего сна испарились, как только я услышал её жизнерадостный голос.       — Привет, шутница, — я посмотрел в её голубые глаза, в них были задорные искорки. — Вижу, ты нашла с Торном общий язык. Договорились?       — Мы и не разговаривали на разных языках, Хеймитч. С Торном легко найти общий язык. — Она оперлась локтями на перила балкона. — Утром мы пришли к соглашению, что вместе мы будем сильнее. Разойдёмся, когда останется меньше трибутов и будем ждать, когда одного из нас убьют.       Мне оставалось лишь кивнуть в знак согласия.       — Это несправедливо, Хеймитч, — прошептала она, шмыгнув носом.       — Несправедливо что? — я отошёл от края балкона и внимательно посмотрел на неё.       — Столько детей, — она повернулась ко мне, и выражение её лица было спокойным, я бы даже назвал его отрешённым. — Я смогу схлестнуться с тем, кому восемнадцать или хотя бы шестнадцать лет… Но есть и младше… Хеймитч, чёрт… Они же совсем дети.       — Эти дети перережут тебе горло, пока ты спишь, — перебил её я. Мне самому не хотелось верить в то, что я говорю, но действительности это не отменяло. — Как только ты оказываешься в круге, напротив Рога Изобилия и начинается отсчёт, каждый из вас захочет убить друг друга, вне зависимости от возраста. Потому что у каждого из вас есть мотивация: семья, дистрикт, жажда славы, да просто инстинкт самосохранения. Обожаемый тобою Финник Одэйр победил, когда ему было четырнадцать. До последней тройки иногда дотягивали совсем уж дети.       — И вовсе он не обожаемый! — зашипела она, слабо ударяя меня по руке и слегка алея.       — Не в этом суть, — я сжал зубы сильнее. Меня немного разозлило её смущение. — Я говорю о том, что четырнадцатилетний мальчишка с юных лет обучался боевым навыкам, выживанию и стратегии, чтобы по итогу закалывать трезубцем таких же детишек, как он, на потеху публике. Внешность иногда обманчива, Веснушка. В любой другой ситуации я бы посоветовал трибуту найти себе союзников. Но не сейчас. — Я окинул взглядом тренировочную площадку. — Профи и более-менее способные к выживанию уже снюхались. Даже поделились на две команды. Они, какая бы ты ни была очаровашка, тебя к себе не возьмут. В итоге рано или поздно две команды профи начнут сжирать друг друга. Остаются остальные. Кого мы видим? Может, тот чахоточный парнишка? — я показал пальцем на трибута из восьмого дистрикта. — Едва ли. Я, конечно, ненавижу ставки, но я бы поставил на то, что он от Рога изобилия не успеет отбежать. Проживёт минуты две от старта. И так почти со всеми, кроме Торна. Либо слишком слабые, либо трусливые. Ни одно из этих качеств тебе не поможет, будет только грузом тащить к смерти. Может, вон та девчонка из Седьмого? Выглядит жилистой…       — Джоанна? Она с самого начала тренировки ревёт и всё это время провела в секции выживания, пытаясь палкой добыть огонь, — бровь Сэм скептически поднялась. — И у неё не получается… Возможно, из-за слёз, что мочат палочку. Даже Джеймс умеет это делать, а ему десять.       Я лишь пожал плечами.       — Значит, кооперация с Торном — это единственный вариант союза. Оно и хорошо, — я указал пальцем на Торна, который весьма неплохо управлялся с топором-киркой. — Буду ждать тебя в тренировочной комнате вечером, Веснушка. То, какой потерянной ты выглядела, стоя рядом с холодным оружием, заставляет моё сердце обливаться кровью. Я очень сильно расстроен.       — Да, босс, — она приложила руку к голове, вызвав у меня усмешку.       — Свободна, солдат Уайт.       Она развернулась, чтобы уйти, но, передумав, вернулась и, подойдя близко ко мне, сказала так тихо, чтобы только я это слышал:       — У меня много других достоинств, Хеймитч. Может, они тебя порадуют. — Сэм покраснела.       Это что, чёрт возьми, было? Флирт? Или просто попытка разрядить обстановку? Её слова эхом отозвались во мне, а сердце забилось чаще. Я смотрел ей вслед, как она уходит, покачивая бёдрами, и не мог отвести взгляд. Что она имела в виду? Пыталась ли она меня заинтриговать? Или это просто её способ справляться со стрессом — шутить даже в такой момент? Я провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.       — Чёрт возьми, Эбернети, — прошептал я себе под нос. — Возьми себя в руки.       Чувствую себя подростком в пубертате. Может, дело в том, что у меня давно не было женщины, и я, как голодная собака, готов был накинуться на всё, что хоть как-то подходило под её рацион? Ты взрослый человек, Хеймитч. Сейчас ты пойдёшь к себе, выпьешь, сбросишь накопившееся напряжение в прохладном душе, и всё пройдёт. «Может, она просто играет со мной?» — эта мысль отрезвила. Она ведь умна, умеет притворяться. Может, это её способ манипулировать? Держать ментора в напряжении, не давая ему возможности расслабиться? Но что-то подсказывало — нет. В её глазах не было игры, только искренность и… что-то ещё, что я не мог определить. Я прислонился к стене. «Ты ведёшь себя как идиот. Она твой трибут, твоя подопечная. Твоя задача — подготовить её к арене, а не строить из себя влюблённого юнца. Не ведись». Но даже эти разумные мысли не могли заглушить того странного чувства, которое просыпалось внутри каждый раз, когда я думал о ней. Я, наверное, пропил остатки мозга.

***

      Тренировочная комната встретила меня привычной духотой и тусклым светом. Высокие потолки, выкрашенные в светло-серый цвет, создавали ощущение пространства. Стены были обиты специальным материалом, поглощающим звук. Здесь часто работали с оружием. В центре комнаты располагался большой тренировочный помост, покрытый специальным противоскользящим покрытием. По периметру были расставлены мишени разных размеров и форм: от небольших круглых до крупных фигурных. На стенах закреплены держатели для оружия, а также несколько зеркал, позволяющих наблюдать за техникой выполнения упражнений. Напротив одного из зеркал сидела Веснушка в идеальном поперечном шпагате.       — Мистер Эбернети, вы всегда заставляете девушек вас так долго ждать? Я уже успела размяться, — Веснушка встала из шпагата, и я немного пожалел, что дал заметить своё присутствие.       — Я спешил как мог, — голос немного просел.       Пришлось пойти к стойке, чтобы скрыть неловкость, поманив Сэм за собой. Я достал два тренировочных ножа, обмотанных тканью. Сегодня будем отрабатывать ближний бой. Попытавшись собраться, я добавил учительского тона в свой голос:       — Сэм, сегодня займёмся работой в ближнем бою, — начал я, разминая плечи. Она кивнула, принимая тренировочный нож. — Помни главное правило: лезвие должно резать, остриё колоть, — напомнил я, занимая позицию. — Начинаем с простых движений: порез слева, порез справа, укол. Мы начали отрабатывать базовые движения. В процессе она шутила, хохотала, и я тоже позволял себе искренне смеяться. Сэмми двигалась плавно, словно танцуя. Чёрт возьми, как же грациозно она двигается. Особенно когда наклоняется, выполняя порез, — её фигура в тренировочной одежде выглядела чертовски соблазнительно.       — Быстрее! — рявкнул я, пытаясь скрыть свои мысли. — Нужно работать на скорости.       Не могу отрицать, что она красивая: высокая, стройная, с приятными, простыми чертами лица и заразительным смехом. И каждый раз, когда наши взгляды встречаются, я чувствую, как внутри что-то екает, словно я снова мальчишка, а не потрёпанный жизнью ментор. Мы перешли к более сложным комбинациям: порез на месте, порез на шаге, укол. Сэмми схватывала всё на лету. Её движения становились всё более отточенными, а я всё больше поражался её способности учиться.       — Теперь защита, — приказал я, отступая. — Показывай, как будешь уходить от удара.       Она продемонстрировала отличный уклон, затем контратаку. Её реакция была поразительной — она словно предвидела мои движения. Когда она парировала мой выпад, наши глаза встретились, и на секунду время будто остановилось.       — Неплохо, — прохрипел я, отводя взгляд. — Но нужно работать над защитой.       Мы продолжили тренировку. Сэм атаковала, я защищался, затем менялись ролями. Её дыхание становилось тяжелее, но она не сдавалась. В какой-то момент она оказалась слишком близко, и я почувствовал её запах — свежий, с нотками цитруса.       — Хеймитч? — она подняла на меня свои голубые глаза. Такая раздражительно невинная… — Я что-то делаю не так?       — Всё правильно, — ответил я, отступая. — Просто… продолжай в том же духе.       Через пару часов тренировка была окончена. Сэмми была вся в поту, но улыбалась. Её волосы растрепались, несколько прядей прилипли к потному лбу.       — Ножом нужно уметь попадать в определённые места, в зависимости от того, какую цель преследуешь: ранить, убить или обездвижить, — Сэм понимающе кивнула. Я развернул её лицом к зеркалу, а сам стал позади неё. Ближе, чем требовалось. — Здесь, рядом с сонной артерией, — я аккуратно коснулся её шеи, чувствуя, как по её телу пошли мурашки, несмотря на то, что в помещении было жарко, — яремные вены. Ранение яремной вены крайне опасно и может привести к мгновенной смерти. Хватит 5–10 секунд. И нож входит очень легко, не встречая сопротивления. Идеальное место для удара. — Я буквально ощущаю, как Веснушка тяжело сглотнула. — Здесь, — не заметив, что перешёл на шёпот, я коснулся внутренней части её бедра, — бедренная артерия. Если вгонишь лезвие на 4–5 сантиметров, бедному трибуту уже вряд ли успеют оказать помощь на арене. Сэмми понимающе кивнула. Я обошёл её и встал перед ней на одно колено, моя ладонь опустилась ниже, к щиколоткам. — Здесь пяточное сухожилие. Перерезать это сухожилие — всё равно что отрезать ногу. Не смертельно опасно, конечно, но по опыту скажу, что оппоненты становятся менее шустрыми. — Встав, я оказался так непозволительно близко к ней, что чувствовал её дыхание на своей шее. Она подняла голову, смотря на меня снизу вверх. Мой же взгляд метался от её пушистых ресниц до её пухлых губ. Мне бы стоило прекратить… — В остальном… любая область грудной клетки, — я намеренно остановил руку, не касаясь одежды, но Веснушка сама подалась чуть вперёд. — Живот… Если всё сделать как следует, не экономя силы, результат тебя порадует. Возникает вопрос. Отдавал ли я себе отчёт в том, что делал и как это выглядело со стороны? Да, отдавал. Да, я делал это специально. Да, мне понравилось. Нет, мне не стыдно. Нет, я не жалею. В тот момент, когда она стояла передо мной, тяжело дыша и с пылающим лицом, я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время действительно наслаждаюсь. Её решительность, её реакция на мои провокации — всё это было… свежим. Непривычным.       — Спасибо, — сказала Сэм, возвращая тренировочный нож. — Это… познавательно. — Она отпила воду из бутылки и облизнула губы.       Я заметил, как капельки пота стекают по её вискам, как вздымается грудь при каждом вдохе. Она была прекрасна в своей сосредоточенности. И это злило меня ещё больше — то, как легко она могла вызвать во мне эмоции, к которым я был не готов.       — Не расслабляйся, — буркнул я. — Завтра будет сложнее.       «МНЕ! СЛОЖНЕЕ БУДЕТ МНЕ!» — вопил я мысленно, но вслух не озвучивал.       Отвернулся, скрывая своё замешательство. Какого чёрта я вообще делаю? Зачем провоцирую её? Но в глубине души я знал ответ — потому что она единственная, кто может заставить меня чувствовать что-то, кроме всепоглощающей пустоты. И это пугало меня больше всего. Я никогда не вёл целомудренную жизнь, но и в отношения никогда не вступал. Будучи мужчиной, мне было необходимо женское внимание. По правде сказать, оно оказывало почти такое же спасительное действие, как и алкоголь. Девушки и женщины сменялись быстро. Капитолийки, жительницы дистрикта — неважно кто. Достаточно было того, что она была симпатичной и у нас была общая цель. Принцип действия всегда один и всегда прост: напиться, уложить в постель, забыть на следующее утро. В редких исключениях мы оставались в дружеских отношениях. Кто-то, конечно, рассчитывал на что-то серьёзное, но я сразу давал понять, что не заинтересован. Несмотря на физическую близость с женщинами, хоть сколько-то счастливым я себя никогда не чувствовал. Знаю, прозвучит утрированно, грубо, цинично, но это просто факт: я не видел разницы между онанизмом и сексом с этими женщинами. Разве что глупая надежда на то, что в их объятиях, ощущая их горячее тело подо мной, я смогу наконец-то почувствовать себя живым.       С Веснушкой не может быть всё легко, как с остальными. Я дышу и оживаю, даже не касаясь её. Но такой, как она, ведь не нужны случайные связи. Она слишком уважает себя, чтобы пойти на поводу у такого, как я. Да, признаться, мне и не хочется с ней одноразового секса, потому что это бы означало, что я должен забыть о ней сразу, как всё случится. Я желаю просто быть рядом с ней чаще, чем один раз. Вот что значит выражение «и хочется, и колется»? И это пугало меня до чёртиков. Не хотел снова испытывать боль потери. После Ленор я поклялся себе, что больше никогда не позволю себе к кому-то привязаться. Мысли о Сэм в подобном ключе вообще были чертовски опасны, потому что я знал — если я позволю себе зайти дальше, если я почувствую её настоящую, если познаю её полностью — я уже никогда не смогу её отпустить. Издевательская ирония состоит в том, что, несмотря на мою распущенность, в действительности я однолюб.       Стоп. С чего я вообще подумал, что только я владею ситуацией? Я ведь даже не знаю, свободна ли она. Может, тот майор — её тайный любовник, а я тут размечтался о несбыточном. Я почувствовал укол ревности, перекрывающий всякое толерантное понимание. В конце концов, кто я такой, чтобы претендовать на неё? Мужчина, прозябающий в алкогольном тумане. Живой труп, существующий только потому, что Сноу решил, что так будет забавнее. Я смотрю на неё сейчас, как она, сидя на скамейке, заплетает растрепавшиеся волосы в косу, и понимаю, что я пропал. Единственное, что меня удерживает от того, чтобы не подойти и не схватить её прямо здесь и сейчас, — это осознание, что она заслуживает большего, чем я когда-либо могу ей дать. Но чёрт возьми, как же хочется нарушить это правило. Пожалуй, поступлю как самодостаточный, ответственный за свою жизнь человек — отдам всё в руки судьбы.

***

      Выйдя из тренировочного зала, я направилась прямо в комнату. Взволнованная и красная, как будто какая-то преступница. По пути меня остановила Эффи, которая оживлённо что-то обсуждала вместе с Торном. Увидев меня, их лица стали, мягко говоря, озадаченными. Я же, стараясь не выдать причину своего волнения, отмахнулась, пробубнив, о том, как я рада, что быстро учусь пользоваться оружием и что не буду для Торна балластом. Моему напарнику этого хватило, и он, как всегда, благодарно улыбнулся. Только Эффи с прищуром покосилась на меня. Может, она и не такая уж и глупенькая, как я о ней думала. И это действительно так, потому что единственной дурой на поверку оказалась я. Вернувшись в комнату и быстро перекусив, я попыталась быстро заснуть, но не смогла справиться с этой задачей. Я просто лежала, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивала в голове события сегодняшнего дня. Его руки. Они были повсюду. Не могу перестать думать о каждом его прикосновении, каждом слове. Как какая-то влюблённая идиотка, которая ничем не отличается от безалаберных девчонок вроде Кэсси.       «Здесь, рядом с сонной артерией…» — голос Хеймитча до сих пор звучит у меня в ушах. А потом эти прикосновения… Лёгкие, почти невесомые, но от них по коже бежали мурашки. Почему он так близко? Зачем позволил себе такие вольности? До всего этого я знала Хеймитча Эбернети как зависимого человека, что раз в пару дней покупал у меня алкоголь. Видела, как трясутся его руки, знала, что он может вести себя ужасно. В то же время я никогда не видела в нём какой-то убогости, присущей совсем потерянным алкоголикам. В нём всегда была какая-то внутренняя сила, которую размеренно отравляла пустота. Наверное, из-за этой силы он и нравился Джеймсу. Несмотря на обстоятельства, Хеймитч никогда не вызывал у меня отвращения или жалости. После моей Жатвы алкоголь, конечно, не исчез, но объёмы сильно сократились. Такой Хеймитч нравился мне неимоверно: рассудительный, более открытый, умный… Притягательный?       Что это было? Проверка или что-то большее? Он смотрел на меня так… так, как никто никогда не смотрел. Словно видел не просто трибута, не просто девушку из Дистрикта Двенадцать. Словно видел во мне что-то желанное.       Я села на постель и закуталась в одеяло. Коснулась своих щёк, они горели.       Как я себя вела? Позволила ему касаться меня, стоять так близко. Даже не попыталась отстраниться. Почему? Потому что это был Хеймитч Эбернети? Потому что он мой ментор? Или… Нет, нельзя об этом думать. Он старше меня, и я уверена, что он может получить любую женщину в Дистрикте, если захочет. Я просто сопливая девчонка, которая должна выжить на арене. Всё! Могу умереть, так и ни разу в жизни не поцеловавшись, как полная неудачница. Быть может, стоило принимать ухаживания парней, с которыми училась в школе? Не скажу, что их было много. Даже наоборот. Но мне было не до внимания парней, потому что в моей голове было только наше с Джеймсом будущее. Веди я себя в школе как нормальные девчонки, сейчас бы не сходила с ума от прикосновений Хеймитча. Зачем я вообще копаюсь в себе сейчас? Слишком много думаю, и хорошо бы отвлечься, но не могу. И как не думать, когда он так близко? Когда его дыхание касается моей кожи. Когда его руки… О, боги, его руки! Они были такими тёплыми, такими уверенными. И эти его шёпотом произнесённые слова, словно обжигали кожу. Но что это значит? Абсолютно ничего. Он просто показывал мне уязвимые точки на теле. Просто выполнял свою работу ментора. Просто… Просто я чувствую, как краснею, вспоминая каждое его прикосновение. Как учащается дыхание, когда представляю его взгляд. Как замирает сердце, когда думаю о том, что…       Стоп. Хватит. Это безумие. Он — мой ментор. Он — человек, который должен помочь мне выжить на арене. Он — не кто иной, как Хеймитч Эбернети. Но почему тогда… Почему тогда его пальцы до сих пор ощущаются на коже? Почему его голос до сих пор звучит в ушах? Почему его взгляд… Нет. Нельзя об этом думать. Нужно сосредоточиться на тренировках. Нужно думать о выживании. Нужно перестать думать о Хеймитче Эбернети.       Я легла на бок, пытаясь найти удобное положение. Подушка кажется слишком мягкой, одеяло слишком тяжёлым. В голове кружатся мысли, как осенние листья на ветру. Его запах, такой знакомый, такой непривычный. Смесь кофе и чего-то терпкого, мужского. Его дыхание на моей шее, когда он показывал, как правильно держать нож. Его ладони, скользящие по моим запястьям, когда он исправлял хват. «Не расслабляйся, — сказал он тогда. — Завтра будет сложнее». — Да, завтра будет сложнее. Но не из-за тренировок. Из-за него. Из-за того, как он смотрит на меня. Из-за того, как я реагирую на его взгляд.       Я закрываю глаза, пытаясь уснуть. Но сон не идёт. В ушах всё ещё звучит его голос, перед глазами его лицо.       — Сэм, — шепчу я себе. — Возьми себя в руки. Ты не можешь позволить себе такую роскошь, как влюблённость. Особенно в него.       Но сердце не слушает разума. Оно продолжает биться чаще, когда я думаю о нём. Продолжает замирать при воспоминании о его прикосновениях.       — Ты должна выжить, — напоминаю я себе. — Ты должна вернуться к Джеймсу. А чувства… Они подождут. Но что, если они не хотят ждать? Что, если они уже здесь?       Я посмотрела на часы. Стрелки показывали полночь.       — С днём рождения, Сэмми!

***

      — С днём рождения, Сэм! – пропела Эффи, широко улыбаясь.       Сегодня Эффи была особенно нарядной. Клубничного цвета платье, юбка которого была усыпана текстильными орхидеями. Нежный розовый парик был собран в высокую причёску, на которой расположились украшения в виде пурпурных птичек. Я, выйдя к завтраку одетой в джинсовый комбинезон поверх топика, со своим бессменным карандашом в волосах, сильно терялась на её фоне. Рядом с ней стоял Торн и держал в руках большой торт, покрытый белым кремом и ягодками малины. Посреди торта стояла свечка в виде цифры 18.       — С днём рождения, загадай желание, — Торн протянул мне торт ближе.       — Спасибо, — искренне поблагодарила я и, собираясь задуть свечу, остановилась: — А где Хеймитч?       — Не знаю, — Эффи пожала плечами, — с раннего утра его не видела. Но нам и без него будет весело. Давай, Сэм! Что загадаешь? Победу? Благополучие? Любо-о-о-овь? – протянула она загадочно. Не совсем понимаю, это любопытство или забота? Торн нахмурился, в его глазах читалось непонимание. Он посмотрел сначала на Эффи, потом на меня.       — Не думай лишний раз, мой милый Торн, — она похлопала его по плечу. – Я люблю саму любовь, и поэтому так перевозбуждена. У тебя, кстати, есть возлюбленная?       — Да, — ответил Торн смущённо. – Есть одна девчонка в школе. Она пока не в курсе, но она моя будущая жена. В смысле, может ею стать, если мне повезёт больше, чем Сэм.       — Ох, — Эффи наигранно вздыхает, — я рассчитывала тебя дождаться. Ты такой славный парень. Но я не терплю конкуренции.       Мы втроём засмеялись. Впервые все вместе. Словно старые друзья. Как будто между нами нет различий. Это странно, потому что, если бы Эффи была из Дистрикта, или мы с Торном были Капитолийцами, даже в этом случае мы вряд ли бы подружились.       — Ну а у тебя, Сэм, — Эффи села в кресло с кусочком торта, но так к нему и не притронулась, заботясь о фигуре. – Есть кто-нибудь? Или кто-нибудь на примете?       — Нет, — торт был действительно вкусным. Нежный, с ягодной начинкой и очень сладкий.       — У тебя есть шанс стать самой популярной девушкой в Капитолии в этом году. А у тебя, Торн, — самым популярным парнем. – Торн отмахнулся. – От желающих прикоснуться к вам отбоя не будет. После вашего выхода на параде все только о вас и говорят, между прочим. Вы были словно две чёрные жемчужинки на этой квадриге. Кстати, — она посмотрела на своё кольцо, — как добывают жемчуг?       — Видимо из угля, — пошутила я в надежде, что Эффи не примет мои слова за чистую монету.       Всё было хорошо, но мне бы хотелось провести этот день рядом с Джеймсом. Каждое моё день рождения он дарил мне цветы и какую-нибудь приятную мелочь, которую мастерил сам. На прошлое день рождения он подарил мне новые шахматные фигуры, которые сам, весь год, вырезал из дерева. Они были покрыты белыми белилами и почти чёрной морилкой. Сложные фигуры, например конь и ферзь, по его мнению, получились кривоватыми, но мне они нравились больше всех. На ужин мы всегда накрывали себе стол, который был намного сытнее обычного. Старались купить побольше хлеба и мяса. Я пекла вафли, которые Джеймс активно поливал мёдом. День рождения приятно отмечать в кругу своей семьи, пусть и круг был всего из двух людей.       Но я сейчас была не в Дистрикте. При таких обстоятельствах Хеймитч был тем, с кем я хотела бы провести свой день рождения. Может, он сожалеет о своих вчерашних поступках и поэтому не показывается мне на глаза? Может, он просто решил не смущать меня? Или напился и теперь отсыпается в своём купе? Словно вчерашние обстоятельства были не случайностью, а частью какого-то плана. Скорее всего, я просто придумываю. Может, это просто моя реакция на его близость? На его внимание? На то, что он первый взрослый мужчина, который проявил ко мне такое внимание? В Дистрикте-12 я привыкла быть сильной, самостоятельной. Но здесь, рядом с ним… Я чувствую себя такой уязвимой. Пора собираться в общий тренировочный зал, вместе с Торном. Интересно, вечером Хеймитч придёт на наше занятие? Не сможет же он до арены меня избегать. Чёрт, я стала такой тупой. Пока поднимаемся в лифте, я придумываю для себя ещё пару оскорблений. Нужно как следует потренироваться, чтобы выбить эту дурь из головы.

***

      Я пришла в зал, как вчера, за десять минут до начала. Волосы собраны, лицо умыто холодной водой, тело гудело после общих занятий с остальными трибутами. Я была готова. Во мне всё ещё кипела злость, я надеялась, что выплесну её в тренировке. Но минута тянулась за минутой, а Хеймитч не появлялся. Сначала я оправдывала его. Может, задержался, может, занят. Потом начала злиться. Злость — привычная защита. А потом как-то тошно стало. Хеймитч не пришёл. И не прислал даже хоть кого-нибудь предупредить, что всё отменяется. Я стояла посреди пустого зала, как дура, и чувствовала, как в груди всё сжимается. Разозлилась на него, на себя, на вчерашние мысли, на то, что вообще позволила себе хоть на секунду поверить, что между нами может быть хоть что-то, кроме формального взаимодействия: ментор — трибут. Он же, наверное, снова спит или пьёт. И правильно делает. Я же у нас тут девочка-сентимент. Впрочем, я не из тех, кто позволяет себе киснуть. Внутри всё кипело, и мне нужно было выпустить пар. Плевать, есть Хеймитч там или нет — я шла к нему. Если он не пришёл ко мне, значит, я пойду к нему. Даже если придётся вытащить его за шиворот из собственной вонючей постели. Я не хотела признаваться себе, зачем на самом деле иду. Слишком удобно злиться. Злость — лучше, чем надежда. Дверь его купе выглядела совершенно спокойно. Ни звуков, ни движения за ней не было слышно. Я постучала. Один раз. Потом второй, громче. Ответа не было. На третий раз я просто начала пинать дверь ногами. Если он там, то пусть выслушает. А если нет? Ну что ж, хоть ещё раз смогу убедиться в том, что я идиотка, каких Капитолий ещё не видел.       — Вау, — раздался позади меня голос Хеймитча, — потрясающее упорство, Веснушка. — Чувствовала затылком, что он улыбается. Но я была так зла, что готова была ударить его. — Если так стучать в пустую комнату ещё пару минут, то, возможно, там кто-то и появится. — Я не поворачивалась. Просто смотрела на дверь. — Ты злишься на меня, Сэмми? Почему? — голос был мягок, и, казалось, он действительно не понимает, в чём дело. Он коснулся моей ключицы пальцами, на что я резко дёрнулась, пытаясь отпрянуть.       — Ты не пришёл на тренировку, — сказала я, пытаясь скрыть обиду в голосе. — И на завтраке тебя не было. Почему?       Я резко обернулась. Хеймитч стоял и, кажется, пытался сдержать улыбку. По глазам видела, что хочет засмеяться. Что тут смешного? Думает, что я для него очередная девка, которую можно просто облапать, а она в ответ будет лишь глупо кокетничать и хихикать, прикрывая рот ладошкой? Я нахмурилась, и единственное, над чем я сейчас размышляла, так это развернуться и молча уйти или всё-таки влепить ему пощёчину, чтобы стереть улыбку с этого самодовольного лица. Даже моя ладонь превратилась в кулак.       — Ты так очаровательна, когда злишься, — сказал Хеймитч совершенно спокойно, прикоснувшись пальцами к моему подбородку. Поднял моё лицо так, чтобы смотреть мне в глаза. — У меня были дела с утра, готовил тебе сюрприз. Я оставил под твоей дверью записку с приглашением на крышу и отменой сегодняшней тренировки, но ты не особо внимательная девочка, правда? — он говорил мягко, почти нежно.       Я замерла. Словно весь мой гнев, до этого кипевший, рассыпался в прах — только от того, как он это сказал. Честно? Я уже не знала, чего хотела больше — ударить его или поверить.       — Должен же у меня быть хотя бы один недостаток… — больше я не шевелилась, только смотрела в его глаза, как зачарованная. — Кроме приступов гнева, конечно…       — Я бы не назвал это недостатком, Веснушка. Если я прощён, и ты больше не собираешься заехать мне по голове чем-нибудь тяжёлым, то идём. Думаю, тебе понравится.       Хеймитч велел мне закрыть глаза и не подглядывать, когда мы остановились перед входом на крышу. Может, на моём лице всё ещё читалась обида или злость, поэтому он сказал слово «пожалуйста». И сказал это так мягко, мило и умоляюще, что, будто ему действительно нравилось, что я злюсь на него. Я стояла с закрытыми глазами и вдруг поняла — он меня не дразнит, не играет. Просто хочет, чтобы я почувствовала себя особенной. Что-то внутри меня щёлкнуло. Я уверена, что потом мне будет стыдно за свои эмоции. Никогда бы не подумала, что я отношусь к той категории женщин, которые любят катать мужчин на эмоциональных качелях.       Я послушалась его, и не зря. Когда я открыла глаза, моё сердце тут же подпрыгнуло. Кажется, у меня даже челюсть отвисла от удивления. Для меня ещё никогда не делали такого красивого жеста. До этого только Джеймс дарил мне что-то с душой. Поэтому я долго думала, что не люблю сюрпризы. А оказывается — люблю. Вместо крыши я оказалась на лавандовом поле. Букеты были повсюду и стояли так плотно друг к другу, что не было видно пола. Была лишь небольшая тропинка, ведущая к диванчику, перед которым стоял небольшой стол. Из-за заката всё вокруг меня было фиолетовым, и лишь лучи уходящего солнца добавляли небу совсем немного жёлтых, красных и оранжевых оттенков. А запах… Это было безумие… Я будто бы снова оказалась на одной из гор нашего дистрикта, куда так любила приходить незадолго до заката и проводить там время в одиночестве. Это было моё место силы. Там я каждый раз говорила себе, что, несмотря на то, что происходит в моей жизни и с какими бы трудностями я ни сталкивалась, нужно стараться двигаться дальше. Нужно радоваться маленьким победам и уметь переживать большие поражения. «Нельзя, нельзя жалеть себя. Начну — остановлюсь. Упаду. Колесо держится, пока катится», — говорила я себе, сидя на камне, в окружении фиолетовых цветов.       Я порывисто бросилась в объятия Хеймитча. Обняла его так сильно, что он даже пошатнулся. Он обнял меня в ответ и положил подбородок на мою макушку.       — Тебе нравится? — уточнил мужчина, чуть отстраняясь.       — Да, Хеймитч! — я улыбалась так сильно, что щёки заболели. — Это волшебство…       Я с удовольствием наблюдала, как остатки солнечного света освещали его лицо, делая глаза ещё более яркими, похожими на чистое, безоблачное небо. Весь Хеймитч казался мне таким тёплым, спокойным, как большая река, на которой я бы с удовольствием поплавала в маленькой лодочке. Нежный, сильный, безопасный, умиротворяющий.       — Я рад, что тебе понравилось, — он говорил это нежно, — но это ещё не всё. Так вышло, что я мужчина прагматичный, поэтому… — Хеймитч замолчал, потом легко коснулся моих волос, заправляя выбившийся локон за ухо. — Скажи, насколько для тебя важен этот карандаш? — улыбнувшись, он незаметно вытащил карандаш из моих волос, которым я всегда закрепляла пучок на своей голове. — Ты его из самого Дистрикта-12 привезла. Удивительная верность.       — Он просто всегда был под рукой, — пожала я плечами. — Удобно: держит волосы, и с ним я записывала, кому и сколько ликёра продала. Это действительно был просто карандаш. У меня очень длинные волосы, и самой удобной заколкой оказался именно он. Дома у меня были ещё гладкие деревянные палочки, с вырезанными рукой брата незамысловатыми фигурками. Я носила их только по особым случаям, потому что сильно боялась потерять или оставить где-то.       Хеймитч коснулся моих распущенных волос и, перекинув их через моё плечо, продолжил:       — Вот и хорошо, — он положил мой карандаш в нагрудный карман жилета. — Я долго думал, что тебе подарить, и наконец решил, — он достал длинную, чёрную коробочку. — Это вместо карандаша, — пояснил Хеймитч.       В футляре лежала длинная, серебряная шпилька для волос. Её вершину украшал яркий голубой камень. Заколка была бесконечно прекрасной, и мне даже страшно было представить, сколько Хеймитч за неё заплатил.       — Красиво, — я бы хотела сказать больше, но даже это слово я вымолвила с трудом. Я, наверное, выглядела шокированной дурочкой. Что ж. Сейчас я такой и была.       — Не пробовала поработать модным критиком? — он подколол меня совершенно беззлобно. Наверное, эта шутка пройдёт с нами всю жизнь. Хоть бы так… — Цвет такой же, как у твоих глаз, — продолжил Хеймитч. — Как море…       Я не знала, что делать и что говорить. Просто в искреннем и чистом порыве бросилась целовать его в щёку. Бедный Хеймитч. Мне не хотелось выглядеть перед ним какой-то дикой, но в этот момент не виделось иного варианта. Не понимала, как показать ему, что я очень рада. Мне впору бы устыдиться, но я слишком счастлива, чтобы тратить себя на плохие эмоции. Видимо, у меня какие-то проблемы с коммуникацией…       — Если бы я предвидел твою реакцию, то осыпал бы тебя этими камнями, — голос Хеймитча чуть опустился. Он говорил так серьёзно, что я смутилась.       — На твоё день рождение я ничего тебе не подарила… За мной долг, как вернёмся домой, — я избегала смотреть ему в глаза, почувствовала, что щёки загорелись.       — О, нет, Веснушка, — он засмеялся. Как же приятно он смеётся. — Джеймс подарил мне кое-что в нашу последнюю встречу. Думаю, это от вас двоих.       Хеймитч расстегнул пару верхних пуговиц рубашки и достал цепочку, на которой висел кулон в виде пятилистного клевера. Такого же, как передал мне брат, в качестве талисмана на Игры.       — Это чтобы я не забывал своё обещание. Сэм, я держу слово, — Хеймитч коснулся украшения на моей шее. — Ты говорила, что никогда не пила алкоголь? — я заворожённо кивнула, мечтая, чтобы он коснулся пальцами моей кожи. — Тебе восемнадцать, у тебя день рождения, рядом с тобой большой профессионал в этой сфере. Аргументов достаточно, чтобы ты отметила своё совершеннолетие со мной? Не переживай, я не позволю тебе напиться слишком сильно.       — О большем и мечтать не могу, мистер Эбернети.       Мы сели рядом на диван, между нами оставался крошечный промежуток, вроде бы случайный, но отчего-то ощутимый, как пауза в важной фразе. Хеймитч достал плоскую бутылку и два небольших бокала — стекло звякнуло, будто приглашая говорить честно. Он налил немного в мой бокал и только тогда посмотрел мне в глаза, как будто спрашивал разрешения.       — Пей медленно, — предупредил мужчина. — И, если станет нехорошо, сразу говори.       Я кивнула, и мы чокнулись. Лёгкий звук, совсем не торжественный, но почему-то запомнился. Напиток был крепким, жгучим, язык сразу обожгло, но потом по телу пошло тёплое, медленное тепло, будто я залезла в ванну после холода. Я морщилась, Хеймитч смеялся. Смех у него был настоящий, без защиты. Мы говорили о ерунде. Он рассказал, как однажды перепутал ящик с вином для Капитолийского банкета с самодельным сидром из Третьего дистрикта, и спонсор потерял дар речи буквально. Я рассказала, как один раз нечаянно продала ту же бутылку ликёра двум разным клиентам и потом пряталась за углом, наблюдая, как они выясняют, кто кого обманул. Мы оба смеялись, и в этом смехе было что-то невыносимо тёплое, как будто нас на время освободили от всего остального. Я пила второй глоток медленнее. По венам уже бежало что-то большее, чем алкоголь. Это было ощущение, что мне не нужно быть сильной. Что, может быть, прямо сейчас я могу просто быть. Без роли, без ожиданий. Просто сидеть рядом с ним, чувствовать его руку, лежащую на спинке дивана, и не отодвигаться. Просто знать, что он не уйдёт, если я замолчу.       — У меня есть ещё кое-что, Сэм, — Хеймитч вдруг стал серьёзным и, поставив бокал на стол, достал из кармана какое-то устройство. – Я долго думал, стоит ли делать это. Не знал, как ты отреагируешь, — я насторожилась и посмотрела ему в глаза. – Я надеюсь, что этот подарок сделает тебя счастливой. По крайней мере, мне бы этого хотелось.       Нажав на кнопку, из устройства вдруг показалась голограмма. Хеймитч набрал пару цифр, и из устройства тут же раздалось:       — Привет, Хеймитч! – лица абонента не было, только изображение ритма его голоса.       — Здравствуй, Дариус, — Хеймитч улыбнулся, — ты на месте?       — Да, — подтвердил голос. – Как и договаривались! Сейчас, секунду, я включу камеру. – Хеймитч едва успел вложить в мою ладонь устройство, как вместо звуковой дорожки появилось изображение.       Я замерла. Даже дышать перестала. В горле за секунду образовался ком, но я лишь улыбнулась. Растерянно, счастливо.       — Привет, сестрёнка! — Джеймс закричал очень громко, словно хотел, чтобы его услышал весь Панем.       — Джеймс! Это Джеймс! — я схватила Хеймитча за ногу и затрясла его. Хеймитч лишь тихо рассмеялся, накрыв своей ладонью мою руку. — Привет, как ты?!       Джеймс выглядел так же, как когда я уезжала. Те же очки с треснутым стеклом, те же большие, серые глаза с пушистыми ресницами. Та же непослушная кудряшка падала на его лоб. Как же я по нему скучаю. Мы никогда не расставались надолго. Для меня он был самым нежным, чутким и добрым ребёнком на земле. Прекрасным, заботливым, понимающим братом. Джеймс был моим лучшим другом. Я рассказывала ему всё, что творилось в моей жизни. Если вдруг что-то случалось, Джеймс тут же узнавал об этом. Я вываливала ему все свои эмоции, не закрываясь и не стесняясь. Наверное, поэтому он вырос таким эмпатичным. Смешно, что, когда он был совсем маленьким, я использовала его как дневник. Просто болтала, а он слушал и отвечал что-то своим лопотанием. Я помнила, когда он сделал первый шаг, когда начал складывать слова в предложения, когда и какое первое слово он прочитал. Я заботилась о нём, а не мама. Признаться, вся моя жизнь была посвящена брату. Когда я уехала в Капитолий, из моего сердца словно вырвали кусок и оставили его в Дистрикте. Сейчас только Хеймитч заполняет мою пустоту. Если бы не он, я бы сошла с ума.       — С днём рождения!!! Я уже могу называть тебя «ба» или ещё рано? Напомни, сколько тебе исполнилось? Семьдесят шесть?       — Семьдесят семь, придурок! — я фыркнула. — Мне восемнадцать. Теперь я, между прочим, взрослый, серьёзный человек.       — Ну да, конечно. Особенно когда трясёшь взрослого ментора за коленку, как какая-то мартышка.       — Это был стратегический приём. Атака по точке равновесия.       Я засмеялась — коротко, почти машинально. Внутри всё было напряжено, как туго натянутая струна. Я не плакала — не потому что не могла, а потому что не позволяла себе. Если откроешь шлюзы — всё затопит. А я должна держаться.       — Ты чего молчишь, Сэмми? — Джеймс прищурился, поправляя очки. — Неужели я тебя так впечатлил своей красотой?       — Просто… забыла, как это — тебя слышать. Настоящего. Без воспоминаний и без воображения.       — Ну, скажем так, ты не сильно по мне скучала, раз бросила без нормального прощания.       — Не начинай. Я и так думала, что сойду с ума, пока ехала. — Я посмотрела на него и добавила: — Но ты прав. Я виновата. Прости.       Он сразу смягчился. Вот он весь, мой брат — не держит зла больше трёх секунд, если чувствует, что я по-настоящему говорю.       — Да я просто скучал, Сэм. Даже по твоему вечному контролю. И по двум миллионам правил, с которыми я, кстати, успешно справляюсь. Никто не умеет ругаться за недоеденный ужин с таким страстным взглядом.       — А кто тебе ещё скажет, что ты не можешь жить на одних сладостях?       — Ты. Всегда ты. После… — Джеймс осёкся, но не отводил глаз. — Ты всегда была для меня всем. Мама умерла — и сразу стало ясно, кто теперь отвечает за всё.       — И ты мне доверился, — я кивнула, стараясь говорить ровно. — Хотя я тогда ничего не знала. Только знала, что не дам тебе пропасть.       — И не дала. Даже когда я весь день ходил с одним ботинком, потому что потерял второй в грязи.       — Потому что ты засунул его в лисью нору, думая, что там клад.       — Ну а вдруг? Коллин звучал убедительно!       Мы снова смеялись. Не от шутки — от того, что нам снова можно было говорить обо всём. Как будто я на секунду вернулась домой.       — Когда ты вернёшься, — тихо сказал Джеймс, — мы пойдём на гору. Я возьму шахматы, ты — вафли. С мёдом. Тот, что не из сектора Мэтта, обещаю.

      Пауза.

      — Только вернись, Сэмми. Пожалуйста.       Я вдохнула. Тихо. Глубоко. Не дрожащим вдохом, а как будто собиралась поймать равновесие.       — Я вернусь. Обещаю.       — Я тебя люблю, Сэм.       — Я тебя тоже. Сильно. Сильнее, чем что угодно…       Когда звонок завершился, я не могла пошевелиться. Взяла бокал и густо отхлебнула. Сжала губы, сдерживаясь.       — Сэмми, всё в порядке? — заботливо и обеспокоенно спросил Хеймитч, поглаживая мою ладонь.       Алкоголь согрел, приятно прокатываясь по пищеводу. Видимо, глоток стал айсбергом, об который разбился корабль моей собранности, потому что буквально через секунду я бросилась Хеймитчу в объятия и зарыдала.       «Утешь меня, Хеймитч, умоляю, утешь!» — мысленно кричала я сама себе, потому что всё, что вырывалось наружу, — это только завывание. Я не помню, плакала ли я так сильно хоть когда-нибудь. Так, что даже не успевала сделать вздох. С тряской, с громкими всхлипами. Некрасиво, неприятно, основательно. Я вцепилась в него, как подстреленное животное, и зарыдала в рубашку. Если бы он сейчас отпустил — я бы просто рассыпалась. Замерла бы внутри и, наверное, больше уже не смогла бы поверить в кого-то. Хотя и поняла бы его. Хеймитч ведь мне ничего не должен.       И в этот момент я вспомнила...       Ту самую ночь, когда умерла мама. Я сидела в углу на полу, сжав колени, и плакала так же — навзрыд, захлёбываясь, задыхаясь. Тогда никто не пришёл. Никто не обнял, не прижал, не сказал: «всё будет хорошо». Только холод стены за спиной. Только темнота и страх. А сейчас Хеймитч Эбернети. Он здесь. И не уходит.       Хеймитч обнял меня крепко, как будто понимал: если сейчас ослабит хватку, я исчезну. Его ладони были тёплыми, сильными, и вместе с ними пришло что-то, чего мне так не хватало, — безопасность.       Он гладил меня по спине, по волосам осторожно, будто я была хрупкой.       — Тихо, малышка, всё будет хорошо… — голос был обеспокоенным, но успокаивающим. — Это я, милая. Я здесь… Посмотри на меня, посмотри. — Он взял моё лицо в ладони, большие пальцы вытирали слёзы, которые всё равно лились. Его глаза бегали по моему лицу, словно искали, как мне помочь. — Я с тобой, слышишь? Я никуда не уйду. Всё хорошо, малышка… ты не одна… Мне так жаль, милая, я не хотел тебя расстроить. Тихо, тихо…

***

      Я держал Сэмми крепко, насколько позволяли руки. Чуть крепче, и она могла сломаться. Чуть слабее, и развалилась бы прямо у меня на груди. Сэм рыдала так, будто из неё вырывали что-то живое. Даже не слёзы, а крик боли, который сдерживался годами. Я чувствовал, как трясётся её спина, как горячие слёзы пропитывают мою рубашку, и ничего не мог сделать, кроме как быть здесь. Просто быть. Боги, как давно я не чувствовал чужого отчаяния так близко. Я привык пить мимо, переживать мимо, даже жить мимо. Ни к чему не прикасаться, потому что всё, к чему я прикасаюсь, умирает. А Веснушка... Она вцепилась в меня, будто я — единственное, что ещё держит её на плаву. И я не мог, не имел права подвести её.       И всё же в груди саднило: а вдруг это я довёл девчонку до этого? Мои действия, моя инициатива, мои «подарки». Вдруг всё это не утешение, а последняя капля? Вдруг я толкнул её туда, откуда она теперь с трудом выбирается? Сэм плачет, а я сижу рядом, виноватый, как чёртов мальчишка, испортивший чужую игрушку. Мне горько видеть её слёзы. Я хочу, чтобы она смеялась. Улыбалась так, как тогда, когда она увидела поле лаванды. Я хочу, чтобы её глаза светились, а не мокли. Но в то же время я понимаю: сейчас ей это нужно. Слёзы вымывают боль. Я бы отдал многое, чтобы никогда не видеть Сэм такой, но если это поможет, пусть плачет. Пусть вытрясет всё до капли. И я буду рядом. До последнего. Я шептал ей то, что хотел бы когда-то услышать сам. Когда вернулся с арены, полуживой, пустой, никому не нужный. Когда сидел один, в оглушающей тишине, а в голове всё ещё орали мёртвые. Тогда никто не сказал мне: «Ты не один». А ей я обязан это сказать. Потому что если она пойдёт тем же путём, путём горя, страха и одиночества, — она не вернётся. Сэм сгорит.       Я не знал, кто из нас сильнее в этот момент. Сэмми, потому что позволила себе сломаться, или я, потому что впервые за долгое время не убежал от боли другого человека. Только одно я понял точно: это не просто трибут. Не просто девочка с Двенадцатого. Это не просто та, к кому меня тянет телом. Это не про похоть. Это… мой человек.       Постепенно её дыхание стало ровнее. Всхлипы уже не рвали грудь, только изредка дрожали плечи. Сэмми не отстранялась. Не отпускала. Просто лежала, как будто выдохлась до конца. Как будто в ней больше нет ни одной капли защиты. Только честная усталость. — Прости, — прошептала Сэм, почти неслышно. — Я не хотела... Я просто… больше не могу носить это в себе.       Я ничего не ответил. Не нужно было. Она сама продолжила — голосом, в котором всё ещё была сдавленность, но уже не от боли. От доверия. Словно каждый её звук был шёпотом между ударами сердца. И я слушал. Готов был слушать её всю ночь. Потому что это было не просто признание. Это был дар.       — Мне казалось, что мы не сможем жить друг без друга. Я так сильно люблю Джеймса, что самой страшной мыслью для меня была идея его взросления. Что он вырастет, женится, заведёт детей и будет жить самостоятельно, а я останусь совсем одна, в своём пустом доме. И наша дружба прервётся. Я была готова к этому, и я была бы счастлива, если бы Джеймс был счастлив… но одновременно было боязно от этой мысли. Помню, когда он только родился, мама часто уходила из дома, а я могла часами сидеть у его колыбели и смотреть на его серые глазки, на его крохотные ручки и ножки. Я уже тогда понимала, что больше никогда не останусь одна. Вот он — тот, кого можно просто любить. Без оглядки. И знать, что он любит тебя в ответ. Не за что-то. Просто так. Я так боюсь быть одной, Хеймитч. Боюсь умереть одна на арене, боюсь остаться одна, сама с собой, никем не любимая и никому не нужная… — голова Сэм покоилась на моей груди, а её руки сжимали мою рубашку.       Мне ли не знать, малышка, каково это, быть одному. Я существую так уже очень много лет. И, самое страшное: я сам выбрал это. Потому что поверил, что мне никто не нужен. Или, может быть, потому что понял: всё, что я люблю, — умирает. Иногда из-за меня. Чаще, из-за того, кем я стал. Кого-то нельзя держать рядом, если хочешь их спасти.       Я научился не ждать. Не строить, не надеяться. Просто быть: тенью, привидением, голосом, который бубнит советы и исчезает обратно в темноту. Мне казалось, это безопасно. Правильно. Безопаснее для всех. Но теперь... Веснушка здесь. И когда она прижимается ко мне, когда ищет во мне опору, я впервые за долгие годы боюсь не того, что останусь один. А того, что снова не смогу удержать. Что снова причиню боль. Или потеряю. И всё же, я остаюсь. Потому что, чёрт возьми, впервые за всё это время мне хочется быть нужным. Сэм всё ещё лежала у меня на груди. Тихо. Ровно. Я чувствовал, как замедлился её пульс, будто всё лишнее наконец выветрилось. Она подняла голову. Осторожно, будто не была уверена, что мир не рухнет от этого движения. Её глаза встретились с моими. Покрасневшие, но полные какого-то нового, хрупкого света. Я провёл рукой по её щеке, большим пальцем смахнув воображаемую слезу. Потом медленно склонился и коснулся губами её виска. Тихий поцелуй. Не с желанием. С обещанием. Остаться. Быть. Сэмми не отпрянула. Только выдохнула. А потом, не спуская с меня взгляда, взялась за ворот моей рубашки, её пальцы дрожали едва заметно, но в этом движении не было ни колебания, ни стеснения. Она просто подтянулась ближе. Я видел, как шевельнулись её припухшие губы, как дрогнули ресницы, и через секунду она поцеловала меня. Касание было мягким, тёплым, почти невесомым. Но внутри меня всё сжалось так, будто кто-то выдернул воздух из груди. Не от страсти, а от силы. От того, сколько доверия было вложено в этот жест. Её губы были тёплыми, чуть солоноватыми от недавних слёз, и я инстинктивно закрыл глаза, позволив себе хоть на миг раствориться в этом касании. Я не ответил сразу. Просто позволил поцелую случиться. Принял его. Осознал. Позволил себе почувствовать, как она дышит рядом, как пахнет её кожа — смесь лавандового поля, алкоголя и чего-то, что теперь, наверное, будет пахнуть «домом». Я замер, желая насладиться. А потом… чуть наклонил голову и поцеловал её в ответ. Уже не просто как благодарность. Этот поцелуй был медленным, чуть глубже, чуть настойчивее, не навязчивым, но настоящим. Я чувствовал, как между нашими губами образуется лёгкое напряжение, тонкое, как натянутая струна. Как пальцы её всё ещё держат меня за ворот, а мои скользят вверх, к её шее, почти не касаясь. Вот бы этот момент не заканчивался.       Я не давил, не торопил. Просто остался в этом движении на секунду дольше, чем было нужно. Ровно настолько, чтобы Сэмми поняла: это не случайность. Не обязанность. Это я. С ней. И я этого хочу.       — Вот только не говори, что это была ошибка. Я не выдержу ещё одной, — выдохнул я, всё ещё касаясь её губ.       Я был уязвим перед ней, обезоружен, оголён как провод. Я не прошу у Сэм любви и не клянусь ей в вечном и прекрасном. Просто… Не делай вид, что этого не было и не бросай меня. Если она сейчас передумает, я, может, и выживу. Но, чёрт, мне будет больно. Сэм посмотрела мне в глаза, немного испуганно, пожалуй. Коснулась тёплой, маленькой ладошкой моего лица. Мне захотелось прижаться к её руке, как бездомный кот. Но я сдержался. Как же я попал, боги…       — Хеймитч, — моё имя, произнесённое её губами, кажется мне прекраснее любой музыки. — Я никуда не уйду.       Звучало, как обещание. Думаю, в этом мы схожи — оба умеем держать слово.