Глава 6: Я чувствую чуть больше

      Почти до вечера я пробыла в Центре подготовки. Клянусь, смывать с себя всю ту красоту, что создала команда стилиста, было едва ли не сложнее, чем терпеть её сотворение. По завершению Эффи отвезла меня в одну из высоток, которая на продолжительное время станет местом моего обитания.       Я не могу поверить, что нахожусь здесь. В этом месте, где всё настолько чужое и неестественное, что хочется забиться в угол и не вылезать. Эти бесконечные коридоры, увешанные картинами, зеркала, в которых я вижу себя какой-то чужой, словно в них отражается не Сэм Уайт из Дистрикта Двенадцать, а какая-то избалованная капитолийская девица.       Я и Эффи сидели в общей комнате на двенадцатом этаже Тренировочного центра, который предназначен для трибутов и тех, кто их готовит. Там мы будем жить, пока не начнутся сами Игры. На этаже у каждого трибута и их сопровождающих есть своя большая комната со всем необходимым, больше напоминающая небольшую квартирку, а также столовая, общий зал с большими экранами и даже тренажёрный зал с бассейном, которым могут пользоваться все обитатели.       — Удивительное дело, — Эффи с прищуром посмотрела на меня. — Не узнаю Хеймитча последние дни. Уверяю тебя, Сэм, обычно этот негодяй даже на парад не соизволит заявиться. Пропивает в своей комнате всё веселье, и мне приходится заправлять банкетом. Я, жертвуя своим временем, выполняю всю важную работу. Счастье, если на подписание договоров со спонсорами явится. А тут… — женщина говорила, точно миротворец на допросе, — лично поговорил со стилистом, подобрал наряды. Даже спорил! И более того, наблюдал за вами двумя. Не подумай, я не наседаю, но отчего вдруг такие перемены? Я так и не поняла, потому что тогда Хеймитч, вместо ответа, изрыгнул очередную шутку, как всегда. Вы какие-то родственники? Он друг твоего родственника? Вы друзья? Друзья друзей? — прядь лавандовых волос упала на аккуратный лоб Эффи. — Любовники? — спросила она так вкрадчиво, что я едва могла разобрать слова.       Я вжалась в серебристый диван от напора Эффи. Может, она не блещет умом, зато упорства ей не занимать. Что-то мне подсказывало, что все вопросы затевались только из-за последнего произнесённого ею слова. Меня забавляет её непосредственность.       — Мне семнадцать лет, Эффи, — я посмотрела на неё с укором. — У меня нет родственников и друзей, кроме брата… Так что, если Хеймитч не водит дружбу с десятилетками, а я тебя уверяю, из моего брата просто никакой собутыльник, то на все твои догадки всего один ответ — и это «нет».       Эффи закатила глаза и как-то неэстетично откусила дольку яблока. Я видела по её глазам, что любопытство Эффи не было удовлетворено, а оттого опередила дальнейшие расспросы:       — Я снабжала Хеймитча ликёром, сержант Бряк. — Эффи округлила глаза. — У меня небольшое домашнее производство, — прозвучало не без гордости, но так тихо, словно это секрет, который будем знать только мы с Эффи.       — Тогда понятно, почему он так суетится, — Эффи вскочила с места и подсела ближе ко мне, осмотрелась вокруг и тоже заговорила шёпотом. — Ты знала, что Хеймитч примерно в твоём возрасте тоже занимался бутлегерством? Вы с ним, оказывается, та-а-ак похожи! — лично я, в отличие от женщины, никакого сходства не видела.       — Ну, а между вами с Хеймитчем что? — спросила я, словно это меня совсем не интересовало.       — Что что? — Эффи не кокетничала. Посмотрев ей в глаза, я поняла, что женщина действительно не поняла вопроса.       — Вы давно знакомы? — я откинулась на спинку дивана, стараясь внимательно следить за мимикой Эффи и звучать мягко, без напора: — Ты много сальностей спускаешь ему с рук.       — Относиться серьёзно к шуточкам Хеймитча — всё равно что заставить медведя нести яйца. Занятие бессмысленное и обречённое на провал. Знакомы мы и правда очень давно. Моя младшая сестрёнка занималась его подготовкой к Церемониям перед Квартальной бойней. — Теперь мне действительно стал интересен стрекот Эффи, я пододвинулась к ней неприлично близко, почти прижалась. — У них, в отличие от тебя, был совершенно бездарный стилист! Мне пришлось притащить вещи моего дедушки Силия. Ох, как же Хеймитч был красив! Настоящий негодник… — мне больше хотелось узнать про сами Игры Хеймитча, чем про одежду, в которую он был одет, но я всё же решила терпеливо дождаться, когда она закончит. — Как сейчас помню, он был в белой рубашке и жилетке с вышивкой в виде коктейльных бокалов и запонки…       — …в виде бильярдных шариков с восьмёрками, — раздалось за нашей спиной. Мы с Эффи одновременно повернулись. За нашими спинами стоял Хеймитч. Вид у него был довольно уставшим, но на губах была лёгкая улыбка. В руках он держал две кружки, из которых шёл пар и приятный запах кофе.       — Да! Всё-таки одежда делает человека! — Эффи, казалось, совсем не удивлена его внезапным появлениям. — Знала, что любовь к жилеткам тебе привилась именно с прекрасной жилеткой моего дедушки.       — И вышивка на ней стала пророческой. — Хеймитч передал мне один из стаканов.       — Как ты научился так тихо подкрадываться? Пугает до чёртиков. — я отхлебнула из кружки и с благодарностью посмотрела на ментора.       — Тебе тоже предстоит перенять от меня этот опыт, — он запустил руку в светлые волосы. — Не хотелось бы разбивать вашу идиллию, мои милые сплетницы, но мне нужно поговорить с Сэмми наедине. Ты не возражаешь, Эффи?       — Нет, — Эффи махнула рукой. — Мне уйти? Всё равно скоро будут подавать ужин, нужно проконтролировать, всё ли из сегодняшнего меню приготовили, да и Кора с командой вот-вот подойдут. Торн так устал, что пошёл спать и даже ужина не дождался. — Эффи нервно хихикнула. Она напоминала мне заботливую няньку для Торна, и это умиляло.       — Можешь остаться, если хочешь. Не хочу нахваливать своего трибута при свидетелях, — он небрежно очертил указательным пальцем помещение. — Идём, проведу тебе небольшую экскурсию. Эффи, наверное, что-нибудь да забыла тебе показать. Пройдя множество лестниц и узких коридоров, мы с Хеймитчем оказались на крыше. Солнце почти ушло, отчего небо имело красивый тёмно-синий цвет, почти как одежда Хеймитча.       — Вау, — прошептала я заворожённо, глядя на багряную полоску на горизонте. — Обязательно было идти в такую даль, чтобы меня похвалить?       — Это одно из немногих мест, которое не прослушивается Капитолием, — спокойно ответил Хеймитч.       — А наши комнаты? Камеры есть? — я нахмурилась, а щёки запылали.              — Наши комнаты тоже прослушивают. Камер в них нет, — мужчина как-то грустно рассмеялся. — Уверяю, никто не хочет наблюдать, как «весело» я иногда коротаю свободное время. Хотя… — протянул он, — извращенцев в Капитолии полно. Но душевые и уборные чистые: ни камер, ни жучков.       Он взял небольшой камень, подкинул его на ладони и слабо кинул за пределы крыши. Камень тут же вернулся обратно в его ладонь, словно бумеранг.       — Силовое поле, — пояснил Хеймитч, — чтобы детишки в приступе отчаяния не сиганули. Или их менторы… «С заботой о дистриктах!» — процитировал он один из Капитолийских лозунгов.       — Что мешает детишкам использовать ремень в своих комнатах? — я уселась на край кожаного диванчика и жестом пригласила Хеймитча присесть рядом.       — А где ты видела у нас в комнате ремни или, скажем, шнурки? Или поверхность, за которую их можно закрепить? В палате душевнобольных менее безопасно, чем в Тренировочном центре. Зачем ты «пытала» Эффи? — он резко сменил тему. — Могла бы спросить у меня, как давно мы с Бряк знакомы. Ты вообще можешь спросить всё, что хочешь.       Глядя на его ссутулившиеся плечи и то, как он машинально крутит в руках камень, я всё больше убеждалась, что что-то гнетёт его. В его глазах я видела ту же пустоту, что иногда замечала в зеркале после особенно тяжёлых ночей, когда казалось, что весь мир против тебя. А может, это просто страх — страх перед тем, что ждёт нас на арене, и перед тем, как он не сможет защитить меня, как не смог защитить других. Я не хотела лгать Хеймитчу. Несмотря на удачное выступление нашего Дистрикта на параде, Хеймитч всё равно казался подавленным.       — Как ты победил в своих Голодных играх, Хеймитч? — я всё-таки решилась спросить.       — С трудом, — буркнул мужчина. — С большим трудом, потом и кровью. Последний оставшийся трибут выпустил мне кишки. — Хеймитч хмыкнул. — Я буквально держал их в своих руках. Но, видимо, моё желание вернуться домой было настолько велико, что в итоге я стал более сообразительным, чем в тот момент, когда её топор разделывал меня как рыбу. Может, когда-нибудь тебе доведётся ознакомиться с творчеством Плутарха, выпустившего незамысловатый фильм со мной в главной роли. Хотя, мне и не хотелось бы. Игры закончились, я вернулся в дистрикт… — он остановился. — Впрочем, не важно. — Ты выжил, ты вернулся победителем, — мне хотелось его приободрить.       Хеймитч выпрямил спину и взглянул на меня. Светлые волосы закрывали его глаза, отчего я машинально потянулась рукой, чтобы поправить их. Он поймал мою ладонь. У Хеймитча очень тёплые руки.       — Думаешь, что вернёшься домой, и всё будет как раньше? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. — Что люди будут смотреть на тебя с уважением? Что ты сможешь жить нормальной жизнью?       — Конечно, — я ответила не задумываясь, но в моём голосе уже не было свойственной мне уверенности.       — Ты ошибаешься, — Хеймитч сделал паузу, чтобы его слова лучше доходили до моего сознания. — Ты будешь той, кто выжил, убивая других. Ты будешь той, кто заставил других детей умереть. И неважно, что у тебя не было выбора. Это останется с тобой навсегда. Если ты тешишь наивную надежду не испачкать свои руки кровью, то ты просто безголовая. Ты не сможешь не убивать. Даже если ты забьёшься в самый дальний угол, в финале остаётся всего двое и тут либо ты — либо тебя.       Молчала, пытаясь переварить его слова. Я знала, что мне придётся убивать других и была к этому готова, но мне никогда не доводилось это осмыслять. По его глазам видно, что он говорил искренне.       — Ты будешь выжившей, — повторил он, как ребёнку. — Но не победительницей. Потому что в этих Играх нет победителей. Только те, кто смог пережить ужас, который устроили для них Капитолий и его жадные до крови зрители. А затем, в следующем году, ты согласишься на работу ментора, хотя и выбора у тебя не будет. Ментора должно быть два. И каждый год, вместе со мной, ты будешь смотреть, как молодые ребята, к которым ты привязываешься, умирают, едва начав жить. Каждую ночь тебя будут мучить кошмары, да такие явные, что каждый вечер необходимость лечь спать станет для тебя пыткой. Каждый из менторов находит для себя стимул жить дальше. Кто-то живёт из-за любви к своей семье, у кого семьи не осталось — живёт из-за чувства долга и вины. Просто потому, что умереть для него — это недостаточное наказание для самого себя. Но бывают расклады и хуже, когда тебе ничего уже не принадлежит: ни сознание, ни тело. Ничего… Не хочу, чтобы ты столкнулась хоть с одним из оговорённых мною вариантов, Веснушка. Но имеем, что имеем…       Мне захотелось обнять Хеймитча. Прижать его к себе, как я прижимаю Джеймса. Я хочу его поддержать, но не знаю как. У меня не хватит красноречия, чтобы показать, как мне жаль, да и едва ли Хеймитчу нужна моя жалость. Я не нашла ничего лучше, чем молча смотреть на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Его слова были словно удары хлыста, разрывающие мои наивные представления о победе. Но в то же время я понимала — он говорит правду. Ту горькую правду, которую должен знать каждый трибут перед выходом на арену. В его глазах я видела отражение собственных страхов, только умноженных годами, реальных. Его боль была такой осязаемой, что хотелось дотянуться до неё руками и забрать себе.       Осторожно высвободив свою ладонь из его руки, я подвинулась ближе. Хеймитч не отстранился, когда я решилась прислониться щекой к его плечу. Даже через рубашку ощущала, что его кожа была тёплой, почти горячей, как у человека, который долго борется с лихорадкой. Я чувствовала, как под моей головой напрягаются мышцы. Он, кажется, даже задержал дыхание, не желая лишний раз шевелиться. В этот момент мы были просто двумя людьми, соединенные общим кошмаром. Я не знала, что сказать, но знала, что должна быть рядом. Почувствовала, как из моего глаза выкатилась одинокая слезинка, которую я быстро смахнула, стараясь, чтобы Хеймитч не заметил.       — Я настолько жалок, что заставил снежную королеву всплакнуть? — в голосе не было насмешки, хотя он явно говорил с иронией. — Не суждено мне гордиться такой эмоцией, вызванной у женщины.       Слеза, предательски скатившаяся по моей щеке, словно была чужой в этом мире, где слёзы считались признаком слабости. Мне всегда было стыдно плакать. В нашем дистрикте слёзы были непозволительной роскошью, знаком того, что ты сдаёшься. Я видела, как многие люди спивались от отчаяния, как они позволяли себе утопать в жалости к себе — и куда это их привело? В канаву, в забвение, в нищету. Я поклялась, что со мной такого не случится. Что бы ни происходило, я должна оставаться холодной, расчётливой, сильной. Даже сейчас, прижавшись к Хеймитчу, я чувствовала, как внутри меня борются два человека: та, что хочет выплакаться, и та, что знает — слёзы не помогут выжить на арене. Слёзы вообще ни в чём не могут помочь. Может быть, именно поэтому я научилась улыбаться даже в самые тяжёлые моменты. Улыбка была моей бронёй, моим щитом, моим оружием.       — Я всегда гордилась тем, что могу держать себя в руках, что бы ни случилось. — говорить мне было тяжело, ком горечи застрял у меня в горле. — После смерти матери я стала той, кто должен быть сильным, кто должен защищать и заботиться о брате. Плач кажется мне роскошью, которую я не могу себе позволить. Каждая пролитая слеза — это минута слабости, которую можно было потратить на что-то более полезное: на работу, на помощь Джеймсу, на борьбу за наше выживание.       Хеймитч приобнял меня, погладил по спине, как будто мы знакомы бесконечное количество лет и являемся друг для друга старыми друзьями. Я не чувствовала себя маленьким ребёнком, но чувствовала защиту. Стало так спокойно. Даже пустота и тревога, вечно живущие внутри меня, наконец-то отступили, давая место теплу и безопасности. Наверно, так чувствует себя Джеймс, когда мы переживаем трудные моменты жизни вместе. По крайней мере, мне бы хотелось так думать.       — Я топлю свои кошмары в стакане, — Хеймитч прижал меня немного сильнее, я слышала, как бьётся его сердце. — Как ты справляешься, если не даёшь волю слезам? Кричишь на Джеймса? — я не видела, но думаю, он улыбнулся.       — Я кричу на него только в случае, если он долго и упорно напрашивается на крик. Хотя, как ты мог заметить в Котле, не так уж и сложно вызвать мой гнев. — я позволила себе улыбнуться честно, не вымученно. — Я знаю способ справиться с кошмаром вокруг приятнее, чем тонуть в ликере…       Вскочив с места, встала лицом к Хеймитчу и протянула руку.       — Позволите пригласить вас на танец, мистер Эбернети? — спросила я, делая шутливый поклон.       Хеймитч рассмеялся. Я видела, что он сомневается. Наверное, после такого тяжёлого признания, моё поведение кажется ему детским и глупым. Эта мысль заставила меня заволноваться, отчего свободной рукой я смяла ткань платья.       — Ох, Веснушка, — он широко улыбался, и это согревало мне сердце. — Я очень давно не танцевал… — Хеймитч помотал головой. — Но как я могу тебе отказать?       Он поднялся с места, мы прошли до центра крыши. Солнце уже зашло за горизонт, однако, вечно сияющий Капитолий давал нам достаточно света, чтобы мы могли хорошо видеть лица друг друга. Хеймитч положил руки на мою талию, я же коснулась ладонями его ключиц. Из-за разницы в росте моя голова спокойно ложилась на его грудь. Я никогда не думала, что буду танцевать с Хеймитчем Эбернети на крыше Капитолийской высотки. Его руки на моей талии оказались на удивление уверенными, несмотря на его слова о том, что он давно не танцевал. Мы двигались медленно, словно боясь нарушить хрупкое равновесие между нами. В его объятиях я чувствовала себя защищённой, как никогда раньше. Его тепло передавалось мне через тонкую ткань моего платья, а стук его сердца успокаивал, словно колыбельная. Это было так непривычно для меня, но так приятно… Мне захотелось дотронуться до его шеи, лица, провести пальцем по скуле, коснуться губ. Но я не решилась. Не хочу показаться глупой и нарушить то прекрасное чувство, которое питало меня в этот момент. Испугалась, что он отвергнет меня и возникнет чувство неловкости. Боюсь всё испортить. Я закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте — моменте, когда можно было забыть о надвигающейся опасности, об Играх, о том, что ждёт нас впереди.       — Может, если мы всё переживём, сможем даже станцевать под музыку, в Котле? Тот мелкий паршивец себе локти отгрызёт, — прозвучали слова над моей головой.       Я тихо рассмеялась.       — Могу немного спеть, если хочешь? Хотя я и дурно пою…       — Хочу, Сэм, — голос Хеймитча был серьёзным, уверенным.       Я запела мягко, едва стараясь быть услышанной. Мне никогда не удавались песни, откровенно говоря, певица и музыкант из меня явно вышли бы никудышные. Я никогда не выступала на публике и до этого момента пела лишь Джеймсу, и только до той поры, пока он был в том возрасте, для которого слушать песни мамы или сестры не считалось зазорным. Не знаю, почему мне захотелось спеть Хеймитчу. Если, прежде чем предложить Хеймитчу танцевать, я дала себе возможность подумать, я бы не решилась. Но сейчас так просило моё сердце.

В руках твоих я словно птица,

Летаю высоко, не чувствуя земли,

И в этот миг я верю в сказку,

Где мы с тобой одни.

      Его дыхание было ровным, а движения плавными. Я вдыхала аромат его парфюма, смешанный с лёгким запахом кофе и алкоголя, и понимала, что впервые за всю свою жизнь могу позволить себе быть просто девушкой, танцующей с мужчиной.

Пусть завтра будет что угодно,

Пусть грозы бушуют вдали,

Но этот миг, что мы делим с тобою,

В сердцах навеки сохраним.

      — Знаешь, — прошептал он мне на ухо, — ты права. Так справляться с кошмарами приятнее…       Мы продолжали кружиться в тишине, нарушаемой только нашим дыханием и далёкими звуками города внизу. В этот момент я поняла, что, несмотря на все предстоящие испытания, у меня есть союзник. Не просто ментор, а человек, который понимает, что иногда самое сильное оружие — это способность оставаться человеком даже в самых бесчеловечных условиях.       Когда танец закончился, мы стояли неподвижно, не желая разрывать этот момент. Его руки всё ещё лежали на моей талии, а мои на его плечах. Мы смотрели друг другу в глаза, и я видела в его взгляде что-то, чего раньше не замечала так отчётливо, — понимание и искреннюю заботу.       — Спасибо, — прошептала я, не отводя взгляда.       Он слегка улыбнулся и, наклонившись, прошептал в ответ: — За что?       — За то, что позволил мне быть просто Сэм, а не трибутом.       Он ничего не ответил, но голубые глаза сказали мне всё, что нужно было знать. В этот момент я поняла, что, возможно, у нас обоих есть шанс найти свой путь через этот кошмар, который нас ожидает.