Часть 8. С Рождеством

Гермиона мчится по коридорам, не обращая внимания на холод, который жжёт голые плечи. Каменные стены с портретами спящих волшебников сужаются, давя на виски. Воздух густой от запаха старых книг и влажной штукатурки. Она сворачивает в забытый коридор у оранжерей, где даже привидения редко бывают. Ноги сами несут её вперёд, будто земля под ними горит. В груди — печь. Каждый вдох обжигает, как будто она глотает осколки ледяного ветра. Слёзы, которые она сжимала в кулаке гордости, теперь прожигают глаза, словно капли расплавленного свинца. Щёки пылают, а в ушах под ритм её сердца стучат его слова. Она врывается в туалет. Дверь за ней захлопывается с глухим стуком. Дрожащими пальцами Гермиона сжимает палочку: — Муфлиато! Тишина обволакивает комнату, как вата. Даже капли воды, падающие с протекающего крана, теперь беззвучны. Она прислоняется к стене, скользя вниз, пока холодная плитка не впивается в спину. Колени подтягивает к груди, обхватывая их руками — поза, которую она не позволяла себе очень давно. Первая слеза падает на колено, оставляя тёмное пятно на ткани. Потом ещё. И ещё. Они текут молча, яростно, смывая маску «самой умной», «самой сильной», «той, что всегда держит удар». В полумраке, под тусклым светом болтающейся лампы, её тело сотрясают рыдания, которые она давила месяцами. Где-то за этими стенами уже медленно распространяются новые слухи о ней. Но здесь, в этой клетке из кафеля и тишины, Гермиона Грейнджер наконец признаёт: слухи — не самое страшное. Страшнее то, что Малфой позволил себе перейти черту и сказать такое при всех. Опозорить её. Унизить. Растоптать. Гермиона стискивает виски ладонями, будто пытаясь выжать из головы навязчивые мысли. Пальцы впиваются в кудри, тянут их до боли — физическое наказание за слабость. Мысли крутятся, как дементоры вокруг жертвы, высасывая остатки спокойствия. Но потом — резкий вдох. Запах плесени и мыла бьёт в нос, возвращая в реальность. Она выпрямляется, отпуская волосы. Прядь остаётся зажатой в кулаке, как трофей победы над паникой. — Из профессоров ему точно никто не поверит, — шепчет она в тишину. — Слухи — это просто слухи. Они не имеют веса. Логика выстраивается в её голове чёткими рядами, как книги на полке: Макгонагалл ценит факты. Она презирает сплетни. Даже если Малфой попытается вывернуть правду, его словам никто не поверит. Она не та, кого легко сломать. Не та, кого можно сломать. Гермиона резко встаёт, поправляя платье. В зеркале над раковиной отражается девушка с красными глазами, но прямой спиной. Она тычет пальцем в своё отражение, словно вызывая на дуэль: — Ты не будешь плакать из-за него. Не позволь ему сломать тебя. Она вздыхает, шмыгает носом и стирает остатки слёз, в очередной раз приказывая себе быть сильной.

***

Гермиона просыпается с ощущением, будто домовые гномы всю ночь стучали молотками по её вискам. Солнечный луч, пробивающийся сквозь щель в шторах, режет глаза как диффиндо. Она прикрывает лицо ладонью, пытаясь вспомнить, где оставила флакон с обезболивающим зельем. Мысль о завтраке вызывает тошноту. «Останься. Скажи, что заболела. Пусть Малфой торжествует…» Но тут же в голове всплывает его голос, масляный и острый: «Испугалась, грязнокровка?» Она резко сбрасывает одеяло. Холодный камень пола бьёт в босые ступни, возвращая ясность. В зеркале над умывальником девушка с запавшими глазами и спутанными кудрями медленно превращается в Гермиону Грейнджер: прямая спина, мантия с идеально отутюженным воротником, волосы, собранные в тугой узел шпилькой-невидимкой. Коридоры Хогвартса сегодня кажутся длиннее. Каждый шаг отдаётся в висках. Шёпот студентов шипит из ниш, как ядовитые змейки, но Гермиона даже не хочет в него вслушиваться. Её воротит. Гермиона вжимает ногти в ладони, концентрируясь на боли вместо смеха за спиной. Её взгляд прикован к гербу Гриффиндора на дальнем конце зала — алый щит в море лиц. Гарри поднимает голову от тарелки с овсянкой, когда она садится. Его взгляд — зелёный радар — сканирует её лицо, задерживаясь на припухших веках. Он молча подвигает ей графин с тыквенным соком, налитым до краёв. Она благодарно кивает. Тишина за гриффиндорским столом становится громче криков сов. Гермиона чувствует, как десятки глаз впиваются в её спину. Даже привидения замерли у потолка, вытянув шеи. — Спасибо за сок, — говорит она наконец, слишком громко, слишком чётко. — Гермиона... — неуверенно произносит Поттер. — Не сейчас, Гарри, — просит она, вымученно смотря на него и старательно игнорируя слизеринский стол, где, впрочем, и так не было Малфоя и Нотта. После завтрака Гарри хватает её за локоть ещё до того, как она успевает дотянуться до дверной ручки. Его пальцы впиваются в ткань мантии, но не грубо — скорее, как якорь, пытающийся удержать корабль в шторм. — Гермиона, — его голос звучит приглушённо, будто сквозь толщу воды. — Пойдём поговорим. Он тянет её через боковую дверь в сырой сад. Воздух пахнет гниющими листьями и дымом из труб теплиц. Она не сопротивляется. Плечо под его рукой напряжено, как тетива лука. — Весь Хогвартс, — начинает Гарри, выпуская её, когда они оказываются за углом, где каменная грифонья статуя прикрывает их от ветра, — Говорит, что ты… — он запинается, подбирая слова, которые не ранят, — …Что между тобой и Малфоем что-то есть. Гермиона резко оборачивается. Её тень падает на его лицо, закрывая шрам. — Потому что он идиот, — выдыхает она, и пар от дыхания растворяется в воздухе, как призрак. — Я не хочу говорить об этом, Гарри. Пожалуйста. Она делает шаг назад, наступая на хрусткий кленовый лист. Звук трескающейся прожилки кажется невероятно громким. Гарри смотрит на её руки — они сжимают и разжимают складки мантии, будто пытаясь выжать правду. — Но Тео… Вы же… — Расстались, — она перебивает слишком резко. — Это неважно. В её голосе — сталь, но Гарри замечает, как дрожит её нижняя губа, прежде чем она закусывает её зубами. Он протягивает руку, но останавливается в сантиметре от её плеча. Знает — сейчас это прикосновение станет последней каплей. — Они хотят видеть меня сломанную. Плачущую, — она срывает мёртвый бутон, кроша чёрные лепестки в ладони. — Малфой получил своё шоу. Студенты — сплетни. А я… — Ты не одна, — говорит он, касаясь её руки. Его пальцы ненадолго смыкаются вокруг её ладони. — Никогда не будешь одна. — Знаю, — она улыбается, но безрадостно. — Поэтому и пришла на завтрак.

***

Тео настигает её в коридоре после занятий. Его тень ложится рядом с её силуэтом, удлиняясь по стене, будто тёмный шлейф. — Мне жаль, — говорит он, и слова растворяются в тишине пустынного коридора. Не извинение, а констатация. Как будто сообщает о дожде. Гермиона не оборачивается. Её пальцы впиваются в сумку, пока суставы не белеют. Внизу, на лужайке, первокурсники гоняют пушистые шары снега, ещё не зная, что такое предательство. А она теперь знает. — Если бы тебе было жаль, — её голос ломается о тишину, — Ты не смотрел бы, как он поливает меня грязью. Ты не молчал бы. Тео делает шаг вперёд. Рука тянется к ней, но останавливается, будто наткнувшись на невидимый барьер. — Я идиот, — слова вырываются резко, будто он вытаскивает занозу. — Думал, что он просто подразнит Роско, но… Всё вышло из-под контроля. Пьяный Малфой — это неконтролируемый человек. Гермиона наконец поворачивается. Её взгляд — лезвие, готовое рассечь ложь. — Весь Хогвартс считает меня шлюхой, — шипит она, но уже без прежней ярости. Горечь звучит глубже, как рана, которую трогают не для боли, а для лечения. — Никто не поверил, — он перебивает, впервые за всё время глядя ей прямо в глаза. Его руки, всегда такие уверенные, дрожат. — Да даже если и поверил... Плевать. Просто забей, Гермиона, не обращай внимания. Гермиона замирает. — Забить? — она усмехается. — Да я уже забила. Она отворачивается, но уже слишком поздно — он заметил, как дрогнули её ресницы. Как губы сложились в черту, за которой прячется «не забила». — Гермиона... — он хочет подойти ближе и утешить, но она резко отходит от него. — Отвали, Нотт, — говорит она, но без прежней силы. — Оставь меня в покое. Уходит, не оборачиваясь, зная, что он стоит и смотрит ей вслед.

***

Гермиона просыпается за пару дней до Рождества с мыслью, острой как лезвие: «Я больше не буду прятаться. Надоело». Она встаёт перед зеркалом в спальне гриффиндорок и вместо привычного строгого пучка заплетает волосы в сложную косу с вплетёнными алыми лентами — цвета крови, цвета её факультета. На шее — кулон в виде львиной лапы, подарок от пуффендуйской первокурсницы, которую она когда-то защитила от насмешек Паркинсон. Коридоры замка встречают её шепотками, но теперь она идёт иначе: шаги гулко отдаются по камням, подол мантии вздымается, как знамя. До отъезда студентов домой остаётся не так много времени. Впереди долгожданные рождественские каникулы, которые она планирует провести в гордом одиночестве в пустой спальне, так как все её соседки разъедутся домой. Гермиона замечает Лиама у гриффиндорского стола, где он смеётся над шуткой Дина, размахивая вилкой. Она идёт через зал, чувствуя, как десятки глаз цепляются за неё. — Лиам, — её голос перекрывает гул голосов. Он оборачивается, и в его спокойных глазах — привычная беззаботность, пока она не хватает его за воротник рубашки, притягивая к себе. Поцелуй длится три секунды. Ровно столько, чтобы вилка упала на скатерть из рук Лиама. Ровно столько, чтобы Тео чуть не подавился тыквенным соком, а Драко сжал вилку в руках так сильно, что она погнулась. Она отстраняется первой. Лиам моргает, словно вышел из-под империуса. — Э… С Рождеством? — выдавливает он, краснея до самых ушей. — С Рождеством, — она поправляет ему воротник, пальцы не дрожат. Выходя из зала, спиной чувствует волну шепота, взрывающуюся за спиной: — Видели? Грейнджер и Лиам! — Говорила же, она та ещё оторва… Коридор за поворотом пуст. Только портрет толстой дамы в розовом шепчет что-то спящему рыцарю. Гермиона прижимает ладонь к груди — сердце бьётся, как пойманная в ловушку фея. — Довольна? — раздаётся за спиной, и её резко прижимают к холодной стене. Драко пахнет мятой и древесным одеколоном. Его пальцы впиваются в её запястья, пригвождая вдоль тела. — Устроила спектакль для всей школы? — Отпусти, Малфой, — рычит Гермиона, но он прижимается ближе. Коленом фиксирует её ноги, лишая её возможности двигаться. — Ты думала, один поцелуй всё изменит? — его дыхание обжигает шею. — Думала, что меня или Тео это заденет? — Я вообще о вас не думаю, — врёт Гермиона, смотря в его серые глаза с прищуром. — Я просто захотела его поцеловать — и я поцеловала. — Во что ты играешь, Грейнджер? — его руки крепче сжимают её тонкие запястья, причиняя боль, но она не меняется в лице. — Я не играю, Малфой, а тебе пора смириться с тем, что я больше не твоя игрушка, которую ты можешь брать когда и где захочешь, — говорит она тихо, но с уверенностью в голосе. — Уверена? — его голос понижается до шёпота, а сердце гулко бьётся в груди и, кажется, она даже слышит его. — Я по-прежнему могу взять тебя когда и где захочу, грязнокровка. Но дело в том, что я не хочу этого. Я не хочу тебя. Гермиона дерзко хмыкает и опускает глаза ниже, замечая выпуклость в его штанах, что так бесстыдно росла чуть ли не на глазах. — Какая наглая ложь, Малфой, — тихо шепчет она и приближается к его лицу, насколько позволяет её положение. — Тебе нужно ещё поработать над своим самообладанием. Малфой хочет ответить что-то колкое, но его прерывает голос Поттера: — Тронешь её — убью, — звучит тише шелеста крыльев. — Да сдалась мне твоя грязнокровка, Поттер, — усмехается Малфой и отстраняется, даже как-то брезгливо оглядывая гриффиндорку. — Руки только пачкать. Малфой пятится назад, не сводя с Гермионы бешеного взгляда. — Не забудь поработать над самообладанием, — усмехается ему вслед Грейнджер, снова кидая взгляд на его ширинку. А он лишь бросает ей грубое: — Да пошла ты. Гарри поправляет очки на носу и переводит озадаченный взгляд на Гермиону. — Даже не знаю, с чего начать...

***

Гермиона остаётся в замке, когда последние студенты уезжают на поезде, оставляя за собой следы смеха и смятые обёртки от сладостей. Она стоит у окна в пустом Большом зале, наблюдая, как снег за окном падает густо, как занавес, отделяющий её от мира. Коридоры опустели. Её шаги гулко отдаются от каменных стен, и даже портреты, обычно такие болтливые, дремлют в позолоченных рамах. Она находит библиотеку совершенно пустой. Солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи, рисует на столах разноцветные пятна, как рассыпанные драгоценности. Гермиона снимает туфли и идёт босиком между стеллажами, пальцы скользят по корешкам книг. Здесь, среди древних фолиантов, пахнет не пылью, а временем — терпким, как недопитое вино. После бездумной прогулки по замку, Гермиона возвращается в комнату. Она открывает дверь своей спальни и замечает аккуратно уложенную под ней стопку книг. Она поднимает их и удивлённо изучает. Это сборник «Магические теории и эксперименты». Она никогда раньше не видела таких изданий: страницы старые, но аккуратно сохранённые, шрифты замысловатые, с маленькими рукописными заметками на полях, а иллюстрации поражают детальной проработкой. Каждая книга словно хранит в себе кусочек давно забытой магической истории, а редкость изданий делает находку особенно ценной. Она переворачивает страницы, ощущая трепет и удивление — такие экземпляры ей ещё никогда не встречались. Подпись на одной из книг «Для Гермионы Грейнджер» словно оживляет подарок, делая его лично адресованным и невероятно значимым. Рядом она находит маленькую бархатную коробочку. Внутри — изящный амулет на тонкой цепочке, светящийся мягким золотистым светом. Он представляет собой небольшой кристалл, аккуратно заключённый в тонкую серебряную оправу. Кристалл прозрачный, но при взгляде под определённым углом внутри него мерцает едва заметная руна, словно заключённая сама магия. Она светится мягким голубоватым светом, который кажется живым, переливаясь по граням камня. Гермиона чувствует лёгкое тепло, когда держит амулет в руке, и невольно успокаивается — словно руна ощущает её тревоги и готова защищать. Она понимает, что это не просто украшение, а личный талисман, символ заботы и защиты, который скрывает в себе магию. Но от кого эти подарки?

***

Гермиона пробирается в ванну старост за час до полуночи, когда даже привидения затихают, устав от рождественских какофоний. Бутылка сливового вина стучит о бедро, завернутая в шарф. Дверь открывается шепотом пароля, который она выведала у Перси ещё в октябре — «Чистота превыше гордости». Ванная освещена лунным светом, льющимся через витраж с изображением русалок. Мраморные ванны, похожие на саркофаги древних королев, уже наполнены водой. Она наливает вино в хрустальный бокал, наспех наколдованный, и первый глоток обжигает горло, как поцелуй дементора — больно, но после — тепло, разливающееся до кончиков пальцев. Пена пахнет лавандой и чем-то запретным — возможно, в воду добавили каплю амортенции для старост. Гермиона погружается, сбрасывая с плеч груз недель. Вода обнимает её, как давно забытая подруга, а пузырьки щекочут кожу, будто тысячи фей шепчут: «Ты жива. Ты здесь». Вино кружит голову. Она закрывает глаза, и перед ними проплывают обрывки лиц: Тео, Драко с искажённым яростью ртом, Лиам с растерянной улыбкой. Но здесь, в этой молочной бездне, они кажутся куклами из теней. — Глупости, — бормочет она, отпивая ещё, и эхо подхватывает слово, повторяя его нараспев. Вдруг дверь со скрипом открывается, и Гермиона видит сначала кудрявую макушку Тео, а затем платиновую — Драко. Она напрягается, встречаясь взглядом с Малфоем. — Я запирала ванну заклинанием, — говорит она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Даже первокурсник сделал бы лучше, — хмыкает Драко, проходя внутрь. Тео следует за ним, держа в руках бутылку огневиски. Гермиона замечает вторую бутылку в руках Малфоя. — Вам лучше уйти, — произносит она, делая глоток вина из бокала. — Сама уходи, — бросает Драко, небрежно ставя бутылку на мраморный столик. Его взгляд скользит по её собранным в небрежный хвост кудрям и голым плечам, и он усмехается. — У нас запланировано мероприятие. Тео, не говоря ни слова, садится на скамью, наблюдая за их перепалкой. — Я пришла сюда первая, — настаивает Гермиона, но её голос звучит неуверенно. — Значит, и уйдёшь первая, — парирует Малфой, снимая мантию. Его взгляд становится тяжёлым, как будто он уже решил, что останется здесь. Гермиона фыркает, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Уступать этим двоим? Ни за что. Она расслабляется, делая ещё один глоток вина, и смотрит на них с вызовом. Тео молча ставит бутылку огневиски на столик и присаживается на край ванны, не сводя с неё глаз. Драко остаётся стоять, его взгляд скользит по поверхности воды, но Гермиона знает — он разглядывает её тело. Гермиона чувствует, как их взгляды прожигают кожу сквозь пену. Она крепче сжимает бокал, стараясь не выдать охватившее её смущение. Их молчаливое внимание давит сильнее любых слов. Драко открывает бутылку огневиски, его движения отточены и точны. Тео достаёт сигареты, и вскоре воздух наполняется дымным туманом. Сизые клубы завиваются над поверхностью воды, создавая причудливые узоры. Они сидят молча. Малфой прислоняется к стене, его глаза не отрываются от её лица. Тео устраивается на краю ванны, его пальцы постукивают по колену в каком-то только ему известном ритме. Гермиона делает вид, что их присутствие её не волнует. Она отпивает вино, наблюдая за тем, как пузырьки пены лопаются на поверхности воды. В этой странной компании тишина кажется почти уютной. Дым сигарет смешивается с паром, создавая призрачную завесу. Гермионе почти удаётся расслабиться. Почти удаётся забыть, кто эти люди и что между ними произошло. Просто потому что у неё нет сил на очередную перепалку. Но она всё ещё жутко зла на них обоих. Больше, конечно, на Малфоя. Драко подносит бутылку к губам, его кадык дёргается при глотке. Тео выпускает кольцо дыма, которое медленно плывёт над поверхностью воды. Их молчание тяжёлое, но не гнетущее. Она чувствует их интерес, почти осязаемый, но держит лицо, сохраняя маску спокойствия. Вино и огневиски смешиваются в воздухе, создавая пьянящую атмосферу. Гермиона понимает — это странное перемирие может закончиться в любой момент. Но сейчас, в этой наполненной паром и дымом ванной, она позволяет себе эту странную, почти мирную тишину. Спокойствие Гермионы рассыпается в прах, когда она замечает движение краем глаза. Драко неторопливо стягивает свитер, обнажая бледную кожу. Его движения плавные, почти ленивые, но от этого не менее провокационные. Её дыхание учащается, когда он продолжает раздеваться, не проявляя ни капли смущения. Тео наблюдает за происходящим с едва заметной ухмылкой, но не говорит ничего. Гермиона затаивает дыхание, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она пытается отвернуться, но не может отвести взгляд от того, как Малфой опускается в ванну. Сигарета зажата между его пальцев, дым клубится вокруг его лица, создавая ореол таинственности. Её глаза невольно скользят по его обнажённой коже, по косым линиям мышц, которые она никогда не замечала раньше. По коротким тёмным волоскам на лобке и по члену, который выглядит потрясающе несмотря на лежачее положение. Драко словно чувствует её взгляд, его глаза встречаются с её, и на мгновение время замирает. Бокал в её руке дрожит, пена начинает оседать, обнажая больше, чем она хотела бы показать. Её соски стыдливо торчат, выдавая возбуждение. Гермиона пытается сохранить самообладание, пытается напомнить самой себе, что сделал этот придурок. Но её сердце слишком глупое и наивное — бешено колотится, игнорируя голос разума. Внутри всё переворачивается от сожаления, что всё между ними закончилось вот так, даже не успев толком начаться. Малфой делает затяжку, выпускает дым через нос и произносит: — Что, Грейнджер, нравится? Его голос звучит хрипло, и это заставляет её вздрогнуть. Она сжимает бокал крепче, пытаясь скрыть своё смятение. — Нравилось бы, если бы не ты не был таким кретином, — отвечает она, стараясь говорить спокойно. Но её голос предательски дрожит, выдавая истинные чувства. — Если бы я не был кретином, ты бы и внимания на меня не обратила, — усмехается Драко, его взгляд холодный, но с едва заметной искрой дерзости. — Хорошо, что ты это признаёшь, — говорит она, приподнимая бровь, — Хотя удивительно, что у тебя хватило ума на это признание. — Ум — это переоценённая вещь, — парирует Драко, скользя взглядом по её чуть влажному от горячей воды лицу. — Иногда достаточно упрямства и немного наглости. В ванной повисает тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шипением пены и звуками воды. — Зачем ты сделал это? — вдруг спрашивает Гермиона, крепче сжимая бокал с вином, чтобы не выдать злость. Драко приподнимает бровь, лениво наклонив голову: — Сделал что? — Ты знаешь о чём я, — её голос едва дрожит от напряжения. — Зачем ты унизил меня перед всеми? — Я не унижал, — отвечает он спокойно, с ледяным блеском в глазах. — Я просто выстроил границы, чтобы еблан Роско не переходил их. Гермиона морщится, её глаза сверлят его, но она замечает, что в его тоне нет и тени сожаления — только холодная решимость. — Границы говоришь? — хмыкает Гермиона и ставит бокал на край ванны. — Тогда я тоже выстрою свои: держись от меня подальше, Малфой. Гермиона медленно выходит из ванной, капли воды стремительно стекают по её бархатистой коже. Волосы спадают мокрыми змейками на плечи. Грудь тяжело вздымается, а торчащие соски выдают с головой её возбуждение от того, что она чувствует, как взгляды парней буквально цепляются за её голое тело: Тео внимательно следит за каждым её жестом, напряжённо, словно пытаясь прочитать мысли, а Драко смотрит с холодным, пронизывающим вниманием, которое одновременно завораживает и раздражает. Её сердце учащённо бьётся, но она держится прямо, не показывая ни капли смущения, выстраивая собственные границы молчанием и стойкостью. Она оборачивается в махровое полотенце и ловит холодный взгляд Малфоя, в котором плещутся скрытое любопытство и вызов. Его глаза задерживаются на ней дольше, чем следовало бы, и Гермиона ощущает лёгкое напряжение от этой бесстыдной заинтересованности. Не дожидаясь продолжения, она решительно отворачивается и направляется к двери, слыша вслед тихий, но чёткий голос Малфоя: — С Рождеством, Грейнджер. Слова отзываются в её голове, пока она уходит, оставляя поздравление Малфоя без ответа.