Dovah

Пролог.

Совнгард. Зал доблести.

Вечность пахла медом, жареным мясом и славой. А звучала как забористый смех и стук кружек об столы. В Зале доблести Шора не было времени, лишь бесконечный пир, где герои прошлого вновь и вновь рассказывали саги о своих подвигах. Смех гремел под высокими сводами, отражаясь от потрескивающих очагов, в пламени которых танцевали тени легенд. Он сидел здесь уже так долго, что забыл счет годам, столетиям. Последний Драконорожденный, победитель Алдуина, спаситель мира. Его место было по праву заслужено. Он больше не был воином. Лишь легендой былых времён. Но в один из моментов вечности, когда очередной герой вскочил на стол, чтобы поведать о битве с великаном, что-то изменилось. Это не был звук. Это была тишина. Внезапная, противоестественная пауза в вечной песне славы. Словно кто-то провел гвоздем по чистому стеклу мироздания. Никто, казалось, не заметил. Никто, кроме него. Его душа, душа Дракона, дитя самого Акатоша, почувствовала эту дрожь. Это было эхо деяния настолько мерзкого, настолько извращающего саму природу жизни и смерти, что оно пронзило барьеры миров. Эхо расколотой души. Инстинкт, древний, как сами горы, заставил его подняться. Кружка с недопитым медом осталась на столе. Беседы товарищей по оружию стихли, превратившись в неразборчивый гул. Он повернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Герои в Зале провожали его недоуменными взглядами, Гормлейт окликнула, Хакона крикнул, но он продолжил путь, ощущая всеми фибрами своей бессмертной души, что что-то не так, даже слишком. Шор, молчаливый хозяин, лишь кивнул ему из своего трона. Он пересек исполинский мост из китовой кости, прошел мимо стража Тсуна, который почтительно склонил голову, и шагнул в туман, окутывающий Совнгард. Туман, который был началом и концом всего. Здесь, в безвременье, туман перестал быть просто туманом. Он засветился мягким, расплавленным золотом. Воздух загустел, время застыло, а затем потекло вспять, сворачиваясь само в себя. Призрачная форма героя начала таять, распадаясь на мириады световых частиц. Его смертная душа норда осталась здесь, в вечном покое, которого он заслужил. Но его суть, его бессмертная душа Дова, была призвана своим Отцом. И она ответила на зов.

Лондон. Приют Святого Бенедикта. 2-е апреля 1980 года.

Артур Пенхалигон ненавидел ночные дежурства в апреле. Промозглый лондонский дождь стучал в окна с такой тоской, что хотелось выть а лучше выпить одну-две. В старом здании приюта гуляли сквозняки, а единственной компанией был остывающий чай и тихий храп детей в спальнях наверху. Оставался последний обход, и можно было надеяться на пару часов сна в своей не менее холодной каморке. Застегнув старый плащ, он вышел на крыльцо, чтобы проверить засов на воротах. И тут услышал... Скрип. Это был тихий, почти беззвучный скрип, который, тем не менее, пробился сквозь шум дождя. — Чертовы кошки, — пробормотал Артур, посветив фонариком в темноту... ...Луч света выхватил из мрака плетеную корзину, стоявшую прямо у ступеней. Сердце старика екнуло. За тридцать лет работы в приюте он видел такое лишь дважды, и каждый раз это было скверно. Он подошел ближе, ожидая увидеть заплаканного, замерзшего младенца. Но ребенок внутри не плакал. Он лежал совершенно спокойно, завернутый в простое, но чистое шерстяное одеяло. И смотрел. Артур замер. Младенец смотрел прямо на него. Пронзительный взгляд, насколько вообще возможный для младенцев. И глаза цвета пламени, словно искра во тьме. Сторож даже глаза протер, и вот все нормально, глаза оттенка коричневого и жёлтого, в простонародье — медового. На голове ребенка был пушок волос, но не темных или светлых, а ослепительно серебристых, почти белых. Они красиво переливаются и блестят в тусклом свете фонаря. Ни записки. Ни имени. Ничего. Просто ребенок с глазами меда и пушком снега. Всего-то, оставленный под холодным апрельским дождем. Артур Пенхалигон, уставший и прагматичный человек, почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с погодой. Это было неправильно. Странно. Обычно была записка, а в ней драматично импульсивное: "я не смогу ухаживать, но вы сможете", или что-то другое, указывающие на... Что-нибудь. А тут явно здоровый ребенок с румянцем на щечках, пусть и неактивный. Неудивительно... ребенок замерзал. Тяжело вздохнув, он поднял корзину. Младенец даже не моргнул, продолжая сверлить его своим невозможным взглядом. — Ну что ж, парень, — прохрипел Артур, заходя внутрь и закрывая за собой дверь. — Похоже, сегодня нас стало на одного больше. Добро пожаловать в никуда. Так, без имени и прошлого, в старом лондонском приюте началась новая жизнь тщедушного ребенка с душой, равной героям.