Независимость, Гордость, Жажда

Глава 1

Маргарет, или просто Мэгги, как ее звали дети, работала в приюте Святого Бенедикта уже седьмой год. Она видела всякое: и безутешные рыдания по ночам, и яростные драки за единственную уцелевшую машинку, и тихую, полную надежды мольбу в глазах, когда в приемную заходили потенциальные родители. Она научилась распознавать характер каждого ребенка по его плачу, смеху и даже по тому, как он держит ложку над овсянкой. Но Эдуард Пенхалигон был загадкой. Мэгги окинула взглядом игровую комнату — привычный, управляемый хаос. Десяток детей создавали столько шума, что, казалось, могли бы заглушить колокола Вестминстера. Кто-то строил из кубиков неустойчивую башню, которая тут же с грохотом рушилась под хохот строителя. Две девочки, обнявшись, качали облезлую куклу. А в углу, на потертом коврике, в стороне от всех, сидел Эдуард. Он был островом спокойствия в этом море детского шума. Ему было три года, но вел он себя не как трехлетний ребенок. Мэгги редко, почти никогда не видела его слез. Всего раз тот заплакал, когда какой-то мальчик нарочно сломал его ровные кубики в ряд и сказал, что он никогда не выйдет отсюда. И то… Плачем нельзя назвать скупую слезу, сразу стёртую. И больше не было ни одной слезы. Даже сейчас другой мальчик выхватил у Эдди из рук деревянный кубик, а он лишь моргнул и перевел свой взгляд на другой предмет, словно произошедшее было слишком незначительным, чтобы удостоить его вниманием. Он не жаловался, не топал ножкой, не искал защиты у взрослых. Он просто… Был; изредка ходил по приюту, не говорил о мечтах, не общался с другими, если только те не спрашивали у него разрешения взять игрушку. И даже так он выделялся, хотя, возможно, не хотел — волосы ярко выделяли его среди других детей с их мышиными, каштановыми и рыжими макушками. Но еще больше выделялись его глаза. Медовые, распространённый цвет, у пяти детей в приюте такой. Но у Эдди нет той живости ребенка в них. Иногда Мэгги шальной мыслью думала, что мальчишка болен, такие у них тоже есть. Но нет. Эдди был чрезвычайно умным и практичным ребенком, пусть и без развитых навыков коммуникации. Сейчас он был полностью поглощен своим занятием. Час второй, если она не ошибается. Он не строил башню, как другие. Он выкладывал из разноцветных деревянных брусков какой-то замысловатый узор на полу, бывало просто строил в ряд по цветам. Линии были ровными, углы — выверенными. Это было не похоже на бессмысленную игру, скорее на что-то понятное только Эдди. Иногда его губы беззвучно шевелились, или из груди вырывалось тихое, вибрирующее бормотание, похожее на урчание довольного кота, но ниже, глубже. Однажды ночью, проходя мимо его кроватки, Мэгги услышала отчетливое: «Фус…». Она тогда решила, что мальчик просто чихнул и замерз, пытается укутаться в одеяло. Но в памяти почему-то отложилось. — Тихий мальчик, — сказала как-то миссис Коул, заведующая приютом, наблюдая за Эдуардом. — Просто ангел, никаких хлопот. Мэгги тогда лишь неопределенно хмыкнула. Эдуард не был похож на ангела. Дети-ангелы были воздушными и мягкими, невероятно активными, но добрыми. В спокойствии Эдуарда чувствовалась какая-то тяжесть, словно ребёнок затаил обиду и в любой момент мог взорваться в громкой истерике или драке. Пока драк и истерик за три года замечено не было. Эдуард словно гранитная скала, которую омывают волны, но не могут сдвинуть с места. Вздохнув, она пошла разнимать двух мальчишек, не поделивших плюшевого медведя. Шум, крики, короткая возня — обычный день. И когда порядок был восстановлен, она снова посмотрела в угол. Эдуард даже не поднял головы. Он только что поставил последний красный кубик в центр своего узора, и его лицо выражало тень глубокого, сосредоточенного удовлетворения. Для мальчика мир, в котором он был — казался странным и глупым. Стены давили. Запахи — резкая вонь дезинфекции, кисловатый дух пролитого молока, пыль — оскорбляли обоняние, привыкшее к чистому и свободному. Но хуже всего были звуки. Бессмысленные, хаотичные, пронзительные крики других детей резали слух, иногда заставляли закрыть уши. Ох, а как же плохо ему было, когда дети ни с того ни с сего начинали обвинять его как зачинщика драк. Пока что ему верили, но дети умнеют, может и придумают что-то противное и склизкое. Хорошо бывало лишь во сне. В маленьком теле, которое едва слушалось, была странная грация и память, помнящее свободу и простор. Эдуард, или то, что было Эдуардом, не помнил слов. Не помнил имен и лиц. Но он помнил ощущения. Ощущение тяжести доспехов на плечах, шершавости рукояти меча, рева пламени, срывающегося с губ. И гул, этот прекрасный гул голосов… Сейчас его единственным оружием были эти гладкие, пахнущие старым деревом кубики. Он не просто играл. Он вспоминал. Этот синий ряд — река, что текла у Вайтрана. Эти зеленые — леса Фолкрита. А высокая башня, которую он иногда строил в самом центре, была не просто башней. Это был Драконий Предел. Он не знал названий мест, но удивительно точно понимал, что именно делает. Эдди мог нюхнуть кашу, сам не зная зачем, словно проверял что-то. А еще замечал, что реагировал на холод и редкий снег не так, как дети. Благоговение, мурашки табуном, и многочисленные образы в голове, которые не хотели складываться в цельную картину. Другие дети казались ему странными, хрупкими существами. Их эмоции были бурными и недолговечными, как весенний ручей. Они плакали из-за отобранной игрушки, но в его снах всплывали образы воинов, молча идущих на смерть, не проронив ни слезинки; как мечтал Эдди хоть чуточку походить на них… Их радость была громкой и пустой. Его же радость была тихой, глубокой, как гул, рождавшийся в его груди, когда ему удавалось сложить узор правильно. Он как раз закончил его и поднял голову. В высоком окне игровой комнаты, заляпанном дождевыми каплями, он увидел пролетевшую птицу. Маленькое серое создание взмыло ввысь, расправив крылья, и на одно невыносимо короткое мгновение его душа последовала за ней. В груди болезненно сжалось от тоски по небу, по полету, по ветру, бьющему в лицо. Он почувствовал себя запертым в клетке. В слабой, неуклюжей клетке из плоти и костей. Мальчик опустил взгляд обратно на свои кубики. Птица улетела. Небо было недостижимо. Но даже здесь, на пыльном ковре лондонского приюта, он мог строить свои маленькие королевства без названий. Он протянул руку и поменял местами два бруска. Терпение. У драконов из разных фэнтези-книжек их было наверняка навалом. *** Вечер в приюте Святого Бенедикта пах иначе, чем день. Резкие запахи дезинфекции и столовской еды сменялись ароматом старого дерева, пыльных книг и остывающего в трубах тепла. Для Артура Пенхалигона это было единственное время, когда приют переставал быть казенным учреждением и становился хоть немного похож на дом. Его каморка в подвале, заставленная ящиками с хозяйственным инвентарем и старой мебелью, была его обитель уже много-много лет. Дверь приоткрылась без скрипа — Артур давно смазал все петли, которые мог достать. На пороге стоял мальчик, придерживая руками ручку. Серебристая макушка едва виднелась над тенями сумерек. Он не входил и не спрашивал, просто стоял и ждал, зная, что его заметили. — Заходи, нечего на сквозняке стоять, — проскрипел Артур, не отрываясь от своего занятия. Он чинил ремешок на детской сандалии, неуклюже орудуя шилом и толстой иглой. — Молоко на плитке, кружка твоя на ящике. Мальчик бесшумно вошел и закрыл за собой дверь. Этот вечерний ритуал сложился сам собой около года назад. Эдуард никогда не просил. Он просто приходил, и Артур никогда не отказывал. Мальчик пододвинул к столу низкий деревянный ящик, забрался на него и взял свою эмалированную кружку с отбитым краем. Он налил себе теплого молока из маленького ковшика, который Артур держал специально для него, и добавил половину ложки сахара — ровно столько, ни больше ни меньше. Артур искоса наблюдал за ним. Каждое движение ребенка было точным, экономным, лишенным детской суетливости. Он не пролил ни капли. Старик вздохнул. Его собственный сын, Майкл, в этом возрасте был маленьким ураганом, который оставлял за собой след из крошек, пролитого сока и сломанных игрушек. Майкла не было уже почти двадцать лет, но иногда, глядя на этого серьезного мальчика, Артур чувствовал фантомную боль в сердце. — Вот, держи, Эдуард, — сказал он, протягивая печенье. Мальчик взял печенье, но его взгляд остался отстраненным, а тонкие губы сжались в едва заметную линию. Он не ответил. Артур мягко усмехнулся своей ошибке. — Прости, парень. Держи, Пенхалигон. И тут же, словно туман рассеялся, мальчик поднял на него свои медовые глаза и коротко кивнул. Он принял печенье и обмакнул его в молоко. Эта странность была одной из первых, что заметил Артур. Мальчик наотрез отказывался отзываться на имя «Эдуард», которое ему дала миссис Коул. Он просто игнорировал его, будто обращались к кому-то другому. Но фамилия, которую Артур вписал в приютские книги в ту дождливую ночь, — его собственная фамилия, данная от откровенной безысходности, — он принял сразу. Словно это было нечто настоящее, в отличие от пустого звука имени. — Починил, — сказал Артур, протягивая сандалию. — Завтра не будешь спотыкаться. Мальчик посмотрел на аккуратный шов, потом на мозолистые, покрытые старческими пятнами руки Артура. Он не сказал «спасибо». Вместо этого он пододвинул свою кружку чуть ближе к старику; тот улыбнулся уголками губ. Артуру хотелось взъерошить эти серебряные волосы, прижать худенькие плечи к себе, а потом начать рассказывать истории давней молодости разного уровня остроты и правдивости. Сделать то, что сделал бы любой дед. Но он знал, что не должен. В самом начале он пытался. Пытался обнять, подхватить на руки. Но мальчик не отталкивал его, нет. Он просто застывал, превращаясь в маленькое изваяние, и вся искра уходила из его глаз. Он терпел прикосновения, но не принимал их. И Артур понял: этого ребенка не нужно было душить любовью. Ему было достаточно присутствия и жестов. Они сидели в тишине еще несколько минут. Артур закончил возиться с инструментами, а мальчик допил свое молоко. Он сполз с ящика, поставил пустую кружку на стол и, не говоря ни слова, направился к двери. — Спокойной ночи, Пенхалигон, и с днем рождения — тихо сказал Артур ему в спину. Мальчик на миг замер у двери, потом слегка повернул голову. Это не был полноценный кивок, лишь тень движения, но Артур знал — он услышан. Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Артур остался один в своей каморке. Он посмотрел на пустую кружку с отбитым краем и снова вздохнул. Он дал этому странному ребенку свою фамилию. А ребенок, сам того не зная, заполнил зияющую пустоту в сердце старика. Пусть и на своих, совершенно недетских условиях. Артур закашлялся и дернул за выключатель. Свет погас. *** Лондон не был создан для снега. Он был городом мокрого асфальта, пронизывающего ветра и серой измороси, что въедалась в самую душу. Но в тот зимний вечер случилось маленькое чудо. С неба повалили густые, тяжелые хлопья, и впервые за долгое время город погрузился в непривычную, мягкую тишину. В игровой комнате приюта, наоборот, царил хаос. — Мэгги, ну пожалуйста! — восьмилетняя Сьюзи тянула воспитательницу за рукав, а ее сообщник Стэнли уже раздавал указания младшим, создавая эффект массовой мольбы. — Там же снег! Настоящий! Мэгги вздохнула, пытаясь сохранить строгое выражение лица, подобающее работнику заведения миссис Коул. Но ее взгляд скользнул по остальным детям. Малышня подпрыгивала от нетерпения, а подростки в углу, делая вид, что им все равно, бросали на нее расчетливые взгляды. Она прекрасно знала, что им нужен был не снег, а легальный повод выскользнуть на задний двор с припрятанной сигаретой. Но глядя на десятки горящих глаз, она сдалась. Детская радость была слишком заразительной. — Ладно, стройтесь! — скомандовала она, и ее слова потонули в восторженном реве. — Но только на полчаса, и чтобы все были на виду! Задний двор приюта преобразился. Унылые качели и голые кусты покрылись пушистыми белыми шапками. Воздух звенел от визгов и смеха. Подростки тут же откололись и исчезли за углом здания, а малышня, разделившись на два враждующих лагеря, устроила яростную перестрелку снежками. Мэгги, засунув руки в карманы, с улыбкой наблюдала за этим хаосом. Мокрые, раскрасневшиеся, абсолютно счастливые дети. Она помнила настоящие зимы своего детства в Шотландии — с сугробами по пояс и величественными, заснеженными горами. Это лондонское недоразумение было лишь бледной копией, но для этих ребят оно было целым миром. И тут она его увидела. В стороне от всеобщей битвы, под старым дубом, стоял Эдуард. Он не лепил снежки и не делал «ангелов». Он просто стоял, запрокинув голову, и ловил ртом тающие снежинки. На его лице играла настолько редкая, настолько чистая улыбка, что у Мэгги перехватило дыхание. В этот миг исчезла привычная подоплёка, прячущаяся в его глазах. Перед ней был просто ребенок, очарованный первым крупным снегом. Миловидные черты его лица, обычно искаженные хмурой сосредоточенностью, смягчились, стали по-детски естественными и открытыми. Не в силах сдержать порыв, Мэгги направилась к нему, ее сапоги то и дело проваливались в следы от детских «ангелов». — Вижу, тебе нравится, — мягко сказала она, подходя ближе. Прямой, сияющий взгляд мальчика был направлен на нее, и она впервые не почувствовала от него привычной отстраненности. — Почему не играешь с остальными? Хочешь, слепим снеговика? Она присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и поправила нелепую приютскую шапку, съехавшую на его серебристые волосы. И тут ее пальцы коснулись его лба. — Ох… — вырвалось у нее. Ее улыбка мгновенно сползла с лица. Кожа мальчика была сухой и неестественно горячей. Она поспешно приложила ладонь к его щеке, потом к шее. Он буквально пылал. — Эдди, да ты весь горишь! Мальчик, казалось, не заметил ее тревоги. Его улыбка не исчезла, а щеки горели ярким, лихорадочным румянцем. Глаза блестели так, словно внутри них плясали искры. Он выглядел как ребёнок-ангел, о котором говорила Коул; сошедший на землю — ледяной и пламенный одновременно. — Пойдем, Эдуард, нужно немедленно в тепло, — ее голос стал строгим и испуганным. — На тебе можно яичницу жарить. Ты заболел. Она с жалостью посмотрела на него. Как жестоко, что первый по-настоящему счастливый день для этого вечно хмурого мальчика прерывается такой сильной простудой. Эдуард осоловело моргнул, его взгляд снова устремился в небо, на кружащиеся снежинки. — Zu'u los faadus, nuz niidro ful dremsil het… — прошептал он. Это был не детский лепет. Звуки были низкими, гортанными, больше похожими на рокот, чем на человеческую речь. Мэгги похолодела. — Что? Господи, да у тебя бред! — она вскочила, крепко схватив его за руку. Ладонь мальчика была такой горячей, что обжигала ее собственную. — Быстрее, пошли! Она почти потащила его за собой. Эдуард упирался, его маленькие ноги пытались затормозить на снегу. Он не чувствовал болезни. Наоборот. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя по-настоящему живым. Пламя, что тлело в его груди, разгорелось, и этот огонь был ему родным. Холод снаружи не морозил, а парадоксально грел, питал его внутренний жар. Это было похоже на объятия, которых он никогда не понимал, но эти объятия были правильными — сильными, стихийными, свободными. Но что мог противопоставить четырехлетний ребенок паникующему взрослому? Они ворвались в холл, промчавшись мимо Артура, который недоуменно проводил их взглядом. Мэгги, не останавливаясь, затащила мальчика в пустую спальню, проворно сняла с него мокрую одежду и, приложив усилие, уложила в кровать. — Сейчас принесу воды и градусник, — пробормотала она, укрывая его одеялом. Напоследок она снова приложила руку к его лбу, чтобы оценить масштаб бедствия. И замерла. Жара не было. Кожа была абсолютно нормальной температуры, даже слегка прохладной. Ее бровь поползла вверх. Она снова потрогала его шею, щеки. Ничего. Словно и не было того пугающего огня. Руки Мэгги бессильно опустились. — Ну что же мне с тобой делать, а? — выдохнула она, глядя на маленького обманщика. Эдуард никогда не болел. Ни единой простуды за все время в приюте. Мэгги даже думала, что это странно. Но это… это было уже за гранью. Она вымученно улыбнулась и поправила одеяло. В ответ на нее смотрели два медовых глаза, и во взгляде их была неприкрытая, ледяная враждебность. Его отняли. У него отняли его момент, его стихию. — Не злись, беляк, — тихо сказала Мэгги, совершенно не понимая причины его гнева. — Но с кровати не вставай. Полежи, мало ли что. Мэгги ушла, а он тоскливо посмотрел в окно и высунул язык, пытаясь поймать воображаемые снежинки. К сожалению одного воображения не хватало, тепло приюта было очень осязаемым, что сбивало настрой. Эдди плюхнулся на кровать и закрыл глаза, стараясь не думать о улице; холоде; чувстве ветра, заходящего под шею; он тоскливо посмотрел на свои руки и думал, что ему тут не место. Даже не в приюте. А… Тут. Просто тут. *** Ночь вновь опустилась на приют, укрыв его тишиной, густой и темной. Снег за окном прекратился, и в свете одинокого уличного фонаря двор казался мистическим, нетронутым миром. В общей спальне стоял мерный гул из сопения и редкого покашливания. Все спали. Кроме Эдуарда. Он лежал в своей кровати, глядя в потолок, и только сейчас вспомнил. Сегодня был его «день ангела», как однажды назвала его Мэгги — день, когда его, младенца, нашли на крыльце. День его рождения. Кажется, в такие дни было принято загадывать желания. Мечтать. Но у него не было мечты. Любое желание, которое он пытался сформулировать в уме, казалось жалким и тут же давилось массивным силуэтом приюта, его правилами, его безысходностью. Артур говорил, что это нормально, что ребенок его возраста не обязан строить планы на жизнь. Но Эдуард чувствовал, что именно в этом и заключалась его главная чуждость этому миру. У него не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Семья? Он уважал старика Пенхалигона, ценил его тихое, ненавязчивое тепло, но не знал, что значит «любить» так, как об этом шептались другие дети, вспоминая родителей или мечтая об этом вслух в первые дни приезда. Друзья? Их не было. И сегодня, в снегу, испытав мимолетное, острое счастье, он как никогда болезненно осознал: эту радость было невозможно ни с кем разделить. Она родилась в нем и умерла в нем, оставшись невидимой для других. Пенхалигон перевернулся на бок, обнимая жесткую приютскую подушку. Одиночество было острым, как осколок льда. Может, загадать простого? Попросить, чтобы его усыновила богатая семья? Чтобы у него была своя комната, много игрушек и красивая одежда? Стать таким же, как все, раствориться в нормальности, как бы сильно это ни оскорбляло гордыню, что жила внутри него, твердая, как алмаз. Он поморщился в темноте. Нет, отвратительно. Эта мысль была… неправильной. Простой. Банальной. Глупой! Это было бы предательством. Словно променять право первородства на чечевичную похлебку. Он чувствовал себя мучеником на кресте, имя которого он так и не запомнил на воскресной службе, — распятым за веру, которую он сам еще не до конца понимал. Его рука скользнула под тонкий матрас. Пальцы нащупали твердый прямоугольный предмет — его единственное настоящее сокровище. Он осторожно извлек его. Книга. Потрепанный том в мягкой обложке, который Артур подарил ему на прошлый «день ангела». Старик долго наблюдал за тем, как мальчик жадно поглощает любые книги с картинками замков и картами, и однажды просто принес ему эту. «Думаю, тебе это понравится больше, чем сказки про трех поросят, Пенхалигон», — проворчал он тогда. «Властелин Колец» Эдуард открыл книгу. Он уже знал наизусть первые страницы, но каждый раз перечитывал их с благоговением. В тусклом свете, пробивающемся из окна, он вглядывался в карту Средиземья. Горы, реки, леса, древние королевства… Этот мир был логичным, огромным и полным смысла. Здесь были языки, похожие на рокот в его собственной груди, были истории, уходящие в глубину веков, были герои, чья гордость не казалась неуместной. Его пальцы обвели затейливую вязь эльфийского письма под названием. Он не понимал слов, но придумывал значение, занимаясь «переводом». В этом мире не было места приютской серости и банальным желаниям. Здесь ценились доблесть, мудрость, верность и история, запечатленная в камне и слове. И вдруг, глядя на карту Рохана с его бескрайними равнинами, Эдуард понял. У него была мечта. Она была не о семье, не о богатстве и не о друзьях. Она была тихим, но всепоглощающим, задевающим все естество. Он хотел знать. Знать всё. Историю каждого камня под ногами. Название каждой звезды над головой. Языки, на которых говорил ветер. Он хотел поглотить все книги, все карты, все легенды, чтобы сложить из них мозаику и, возможно, однажды понять, что за странный, могучий мир живет в его собственной душе. А пока мечта сменилась и возникшим желанием. Попросить у Артура второй том «Властелина колец».