Даэдра

​Глава 7

​«Да, действительно, это может быть проблемой». ​Именно с такой мыслью просыпался Сайленкест вот уже три месяца спустя после своего похищения. И теперь, невесть откуда, взялись сны. Обычно они были несуразными; в первые дни — хаотичные образы драконов и калейдоскоп Слов Силы, а после — привычные картины со… снегом. Множеством снега. Огромным, безмолвным, укрывающим все вокруг саваном. И все бы ничего, Сайленкест к этому уже привык, но недавно вектор снов резко сменился на нечто, чему он до сих пор не мог дать имени. ​Кислый запах старых, отсыревших книг, душный воздух, и все пропитано… зеленым. Кислотно-зеленое небо, подсвеченное невидимым солнцем, тягучий, ядовитый смог, а голос в голове (или рядом? может, это тот глаз со щупальцами и говорит?) повторяет какой-то бред про сбежавшего принца и «первого, достойного». Из-за этих снов Сайленкест больше не просыпался так, как обычно. Тело сковывал иррациональный, первобытный страх, чувства притуплялись, будто он снова использовал Fus на приютских детях. Но почему — этот вопрос так и оставался без ответа. ​Между тем, три месяца — целая вечность по меркам его прошлой жизни, но здесь, в Фьор-Ро, время текло иначе. Дни сливались в один бесконечный цикл тренировок, медитаций и попыток осмыслить свою новую природу. Его тело менялось. Исчезла приютская худоба, сменившись сухой, жилистой мускулатурой. Постоянное лазанье по скалам, пусть и с нечеловеческой осторожностью, сделало его ловким и выносливым. Он больше не был тщедушным мальчиком. Все еще слишком низким, но... Эту тему Сайленкест мужественно избегал. ​Гнездо, та пустая пещера, тоже преобразилось. С помощью советов Вейдасуул и собственного упрямства он научился использовать простейший Ту'ум для бытовых нужд. Слово, означавшее «резать» (Kriin), позволяло ему выравнивать каменные плиты, создавая подобие стола и лежанки. Другое, «тепло» (Fahdon), согревало камень по ночам, делая сон на не очень мягкой шкуре поверхности сносным. Его дом оставался аскетичным, но теперь это была его аскетичность, его порядок. ​Но главным изменением был его Голос, чем мальчик безмерно гордился, распыляясь, словно заправский фазан. Под руководством Вестустуса он начал постигать азы Ту'ума. Древний дракон был суровым наставником. Он не объяснял — он показывал. Одним Словом он срывал с уступа валун, другим — останавливал его в сантиметре от головы Сайленкеста. ​— Твой Голос — продолжение твоей воли, — рокотал он. — Если воля слаба, Голос будет лишь жалким эхом. Ты должен не просто произносить слова. Ты должен быть ими. ​И Сайленкест пытался, а как иначе, ведь повторение этих слов шло как традиция. Часами он сидел на краю обрыва, медитируя, вслушиваясь в гул внутри себя, пытаясь выделить из него отдельные концепты. Su — Ветер. Он не просто думал о ветре, он пытался стать им, почувствовать его движение, его свободу. И когда ему это удавалось, с его губ срывался порыв воздуха, достаточно сильный, чтобы всколыхнуть серебристую листву на деревьях внизу. ​С Вейдасуул было иначе. Она учила его истории. Рассказывала о древней войне, о Партурнаксе, о Пути Голоса — философии, что удерживала драконов от жажды власти. Она говорила о мире людей, который они, драконы, молчаливо охраняли, оставаясь невидимыми. ​— Мы — стражи, Сайленкест, — говорила она, и в ее золотых глазах отражалось небо. — Наша сила не для завоеваний, а для сохранения равновесия. ​Но ни Вестустус, ни Вейдасуул не могли объяснить его снов. Когда он попытался рассказать им о кислотно-зеленом небе и глазе со щупальцами, Вестустус лишь пренебрежительно фыркнул, назвав это «человеческой хворью разума», а Вейдасуул встревоженно замолчала. ​— Это не связано с Ту'умом, — сказала она наконец. — Это что-то иное. Что-то, что пришло с твоей человеческой кровью. Мне неведомо это, dov. ​И эта мысль пугала Сайленкеста больше всего. Он хотел отринуть все человеческое, забыть о приюте, об Артуре, о своей слабости. Но оно возвращалось к нему во сне, отравляя его покой. ​В то утро, проснувшись от очередного кошмара с липким чувством страха на коже, он решил, что с него хватит. Он не станет ждать, пока этот «принц» или «первый достойный» сведут его с ума. Он найдет ответ сам. ​И знал, где начать искать. Вейдасуул упоминала об «архивариусе» — глубокой пещере, где хранились древние реликвии и знания, то, что драконы успели спасти от людских войн и собственной гордыни. Доступ туда был запрещен для всех, кроме старейших. Когда он впервые спросил о нем, Вейдасуул осадила его тяжелым взглядом и велела не лезть туда, «коль душа dov дорога». Но к чему такие запреты для мальчика, который сам пообещал себе знать всё? ​Запреты существовали для тех, кто боялся последствий. А Сайленкест боялся лишь того, что жило в его снах. Осторожно, стараясь не шуметь, он выскользнул из своего гнезда и, прижимаясь к скале, начал спуск в самые глубины Фьор-Ро. ​Путь вниз был совершенно не похож на созерцание кратера с высоты. Здесь, на узких, едва заметных уступах, мир ощущался иначе. Верхние ярусы, где гнездилась молодежь и охотники, гудели от ветра и отголосков Ту'ума. Но чем ниже спускался Сайленкест, тем гуще и неподвижнее становился воздух. Тишина делалась почти осязаемой, нарушаемой лишь гулким, медленным дыханием, доносившимся из гигантских пещерных проемов. Здесь спали древние, доживая последние года. ​Сайленкест двигался с грацией, которую подарила ему его новая жизнь. Его босые ноги находили опору там, где, казалось, ее не было, а пальцы цеплялись за малейшие трещины в скале. Но вскоре он уперся в преграду. Уступ обрывался, и до следующего было метра три пустоты — непреодолимое расстояние даже для его окрепшего тела. ​Он огляделся. Возвращаться назад — не вариант. А время его отсутствия скоро заметит Ведасуул и тогда... Sil. Душа. То, что было нужно. Сайленкест завертел головой, отгоняя мысли о провале. Вестустус не учил его этому слову после изучения; когда Сайленкест спросил его о нем, дракон лишь отмахнулся. «Это прерогатива людей, а не драконов», — пророкотал он лениво, и мальчишке показалось, что старый дракон просто не хотел объяснять то, чего сам до конца не понимал. ​Но Сайленкест практиковался втайне. Он отошел на пару шагов для разбега. Сердце заколотилось от смеси страха и азарта. Сделав рывок к обрыву, он вложил свою волю в короткий, беззвучный шепот: ​— Sil! ​Мир на мгновение потерял краски. Его тело стало прозрачным и невесомым, как дым. Он не прыгнул — он пронесся над пропастью, не чувствуя ни ветра, ни страха. Секунда, две… И вот он снова обрел плоть, мягко приземлившись на другой стороне уступа. Эффект был кратким, но этого хватило. ​Он замер, прислушиваясь. Никто не заметил. Ободренный успехом, он продолжил спуск. Теперь он двигался еще тише, еще осторожнее. Он проскользнул мимо пещеры, из которой несло жаром и запахом серы. В ее глубине, свернувшись клубком, спал красный дракон, тот самый, что испепелял скалы одним Криком. Его грудная клетка медленно поднималась и опускалась, и каждый выдох сотрясал камень под ногами Сайленкеста. ​Мальчик замер, боясь дышать, и лишь когда гигант шевельнулся во сне и отвернулся, проскользнул дальше. ​Наконец, он достиг дна. Здесь было холодно и сыро. Вместо мягкого мха под ногами были голые, влажные камни, а с потолка кратера срывались редкие капли. Вход в архивариус не был отмечен ничем — ни рунами, ни стражей. Просто темный, неправильной формы провал в скальной породе, от которого веяло пылью веков и забытой силой. Он был здесь. ​Пара робких шагов, и он оказался внутри. Пещера, что на первый взгляд вряд ли бы отличалась от сотен других в Фьор-Ро, но лишь на первый. Ее отличали изящные, вырезанные прямо в каменных стенах алтари, на которых в живописном беспорядке лежали книги в кожаных переплетах, хрупкие свитки, перевязанные истлевшими лентами, драгоценные камни размером с его кулак и золото... ​О-о-о, золота здесь было больше, чем Сайленкест видел за всю свою недолгую жизнь. Хотя, не то чтобы он видел его много. Горы монет, инкрустированные рубинами кубки, массивные ожерелья — сокровища, достойные королей, были свалены в кучи, словно обычные булыжники. ​Его взгляд привлек не блеск драгоценностей, а нечто иное. Пальцами он поддел с одного из алтарей странный железный шлем с загнутыми рогами. На лбу его было высечено единственное, до боли знакомое Слово Силы: FUS. Интересно. ​Мальчишество, которое он так старательно давил в себе в приюте, взяло верх. Сайленкест, оглядевшись по сторонам, водрузил шлем на голову. Вышло не очень грациозно: тяжелый металл накрыл его практически полностью, закрыв обзор, и неприятно давил на тонкую шею. ​С трудом разглядывая сокровища через узкие глазницы, он тихим шепотом отдал приказ вымышленному войску на Ту'уме идти в атаку. Он так увлекся, что не заметил низкий алтарь и случайно споткнулся о него. Шлем комично слетел с головы и с оглушительным грохотом прокатился по каменному полу. ​Сайленкест замер, зажав рот руками. Сердце ухнуло в пятки. Он ожидал, что сейчас в пещеру ворвется тот самый красный дракон или, хуже того, Вестустус, и устроит ему взбучку за такое святотатство. ​Но ничего не произошло. ​Когда прошло три минуты вязкой, оглушительной тишины, Сайленкест медленно выдохнул и мысленно пожурил себя за ребячество. ​Но шлем все-таки крутой... ​Он поднял его, отряхнул от пыли и бережно положил на место. Теперь, когда первый восторг прошел, он мог осмотреться внимательнее. Помимо золота, здесь было оружие: топоры с лезвиями из сияющего металла, луки из белого дерева, мечи, рукояти которых были украшены рисунками драконьих голов. На одном из постаментов лежал одинокий посох из черного, как ночь, материала, увенчанный сферой, внутри которой медленно вращалась крошечная, точная копия галактики. ​Но его влекло не это. Его влекли знания. Он подошел к самому дальнему алтарю, заваленному свитками и книгами. Воздух здесь был особенно густым, пахло пергаментом и пылью. Он осторожно взял один из свитков. Бумага была хрупкой, почти рассыпалась в руках. На нем были начертаны руны, которые он не мог прочесть, но его душа dov чувствовала их силу и красоту. ​Он развернул следующий свиток. На нем была карта. Карта мира, который он не узнавал. Континенты были расположены иначе, горы стояли там, где сейчас, должно быть, плескался океан, а посреди огромной равнины был нарисован дракон, настолько большой, что его крылья накрывали целое королевство. ​Сайленкест переходил от одного артефакта к другому, забыв о времени, о страхе быть пойманным, о своих кошмарах. Он нашел странный, идеально гладкий черный камень, который был теплым на ощупь, и кристалл, тихо напевавший мелодию, от которой по коже бежали мурашки. Каждый предмет был загадкой, частью огромной мозаики, которую ему нестерпимо хотелось сложить. Он еще не знал, что конкретно ищет, но чувствовал — ответ где-то здесь. ​Артефакты сменялись свитками, свитки книгами, а книги оружием. Казалось, что более ничего тут нет и быть не может, но в самом дальнем, темном углу был одинокий алтарь. Странный алтарь, весьма странный. ​Сайленкест аккуратно подошел и заглянул во тьму. Даже его невероятно зоркое зрение не могло понять, что это вообще было. И как бы он не пытался подвести свое тело ближе, не получалось. Пятки словно приросли к камню. И дело было не в страхе, а в том, что его весьма прозаично не пускало. ​Он нахмурил брови и решил, что какой-то там камень ему не ровня, довакин такие камни на каждой тренировке разрушает все лучше и его даже скоро обучат второму слову безжалостной силы! ​Рука резко взметнулась наперекор древней магии. ​Улыбка до ушей. На алтаре лежала простая, гладкая палочка из темного дерева. Ни рун, ни драгоценностей. Просто палочка. Но невидимый барьер, гудевший вокруг нее, был плотнее и древнее всего, что он чувствовал ранее. Любопытство, смешанное с упрямством, пересилило всякую осторожность. Он должен был дотронуться. Он протянул руку, и его пальцы, пройдя сквозь упругое сопротивление, коснулись гладкой поверхности... *** ​…Игнаар, чей окрас походил на запекшуюся кровь, лениво приоткрыл один глаз. Шум, донесшийся из архивариуса, был достаточно громким, чтобы прервать его дремоту. Он усмехнулся про себя, выпустив из ноздрей тонкую струйку дыма. Детеныш. Dovah-lokaar. Он видел, как тот прокрался мимо его пещеры — маленький, бесшумный, но полный гордыни, которая была бы к лицу дракону вдесятеро больше него. Игнаар не стал его останавливать. В конце концов, немного любопытства еще никому не вредило, а Вестустус был слишком погружен в свои медитации, чтобы заметить. ​Смех зародился в его груди низким рокотом, когда он услышал, как мальчишка, возомнив себя полководцем, отдает приказы на Ту'уме вымышленным войскам. Глупый muz-dovah... Он играет в солдатиков с артефактами, способными стереть с лица земли целые города. Забавно. Но когда грохот шлема сменился звенящей тишиной, а затем — странным, нарастающим гулом, Игнаар напрягся. Этот гул был ему незнаком. Это был не Ту'ум. ​Внезапно вся гора содрогнулась. Не от Крика, а от чего-то иного. Из провала архивариуса ударил слепящий свет, и Игнаар почувствовал волну силы — дикой, хаотичной, чужеродной. Он понял, что мальчишка сделал нечто безрассудно глупое. *** ​​...Пришло понимание, что ситуация пошла к чертям собачьим... В тот миг, когда пальцы Сайленкеста коснулись палочки, его мир взорвался. ​Это был не Ту'ум. Сила, хлынувшая из него, была иной. Она не рождалась в груди гулом, она вырвалась из всего его существа, как прорвавшаяся плотина. Все золото в пещере — каждая монета, каждый кубок — взметнулось в воздух, закружившись в бешеном золотом вихре. Свитки развернулись, исписанные рунами пергаменты запорхали, как гигантские мотыльки. Оружие сорвалось со своих постаментов, скрежеща и сталкиваясь в воздухе. ​Сайленкест стоял в уголке, но одновременно в центре этого хаоса, сжимая в руке палочку, которая теперь горела невидимым огнем, обжигала пальцы. Он не мог ее отпустить. Он ничего не контролировал. Это был тот самый стихийный выброс магии, которого у него никогда не было. И его человеческая магия, подавленная и забытая, вырвалась на волю с чудовищной, накопленной за годы силой. ​В пещеру, сотрясая камни, ворвался Игнаар. Его первоначальный ужас при виде магического вихря сменился изумлением, когда он разглядел в его центре мальчишку. А затем на его морде, словно грозовые тучи, сгустился целый спектр эмоций: гнев, недоумение и осознание неведомой опасности. ​— Глупый dovah-lokaar! Что ты натворил?! — прокричал тот, но его Голос утонул в какофонии кружащихся артефактов. ​Сайленкест его уже не слышал. Сила, вырвавшаяся на волю, иссушила его до дна. Глаза мальчика закатились, и он безвольно рухнул на каменный пол, так и не выпустив из тонких пальцев гладкую деревянную палочку. В тот же миг вихрь опал. Золото с оглушительным звоном обрушилось на пол, а свитки и оружие безвольно рассыпались по пещере. Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием красного дракона. ​Игнаар несколько мгновений неподвижно стоял, глядя на учиненный разгром. Затем, фыркнув от досады, он осторожно подошел к мальчику. Аккуратно, одним когтем, он подцепил его обмякшее тело и, стараясь не задеть источник хаоса, направился к выходу. Он не знал, что это была за сила, но знал, кто должен это увидеть. ​Вестустус ощутил это не слухом, но самой своей сутью. Глубоко в сердце горы, где он пребывал в медитации, до него донесся жуткий звук. Резкий, визгливый диссонанс. Ту'ум — это гармония, воля, облеченная в вибрацию. То же, что он почувствовал, было истерикой, чуждая их роду. ​Когда Игнаар появился на пороге его чертога, древний дракон уже ждал. Он пошевелился и приблизил голову. Его взгляд миновал встревоженную морду красного воителя, прошел мимо бледного, как лунный свет, лица ребенка, и остановился на чужеродном предмете, все еще зажатом в его руке. Простой кусок дерева, от которого исходило зловоние той самой магии, что разорвала покой Фьор-Ро. ​Вестустус и раньше понимал где-то внутри себя, что у мальчика не только душа dov. ​Какая гордыня... Какая глупая слепота. ​Сосуд не был пуст. В нем таился собственный источник, который они, в своем высокомерии, даже не потрудились заметить. И этот мальчишка, ведомый детским любопытством, откупорил его. Он не просто нарушил запрет — он невольно показал вождю, что они не знают о нем ровным счетом ничего. Они могут научить его Пути Голоса, но они были бессильны перед магией. ​— Отнеси его к Вейдасуул, — голос Вестустуса был ровным. — Пусть позаботится о нем. А эту… вещь muz… верни на место. Запечатай архивариус. Никто не войдет туда до моего слова. ​Игнаар молча кивнул и, оставив мальчика, попытался взять палочку, но его лапу тут же обожгло, оставив на чешуе тонкие, дымящиеся линии ожогов. Он сдавленно зарычал, выдохнув облако пара от боли, и отдернул лапу. Задача, казавшаяся простой — воспитать Dovahkiin в традициях их рода — стала неожиданно сложной. Даже палочку взять не получилось. А когда пришла Вейдасуул, вождю ничего не оставалось, кроме как сказать ей не трогать палочку. ​Когда они остались одни, Вестустус снова обратился к Игнаару, который с недоверием смотрел на свои обожженные когти. ​— Ты — хранитель. Ты должен был знать о такой вещи в архивариусе. ​Игнаар фыркнул, сотрясая воздух. — Я хранитель, а не летописец сокровищ muz. Этот хлам лежит там веками. Большинство из них — просто безделушки, утратившие силу. Я слежу, чтобы никто не входил. Я не изучаю каждую ржавую железку. ​— И все же, ты должен был что-то видеть. Вспомни, — в голосе Вестустуса не было упрека, лишь холодная необходимость. ​Игнаар на мгновение замолчал, погружаясь в воспоминания. Он редко спускался на самое дно, где хранились самые древние и бесполезные, по его мнению, человеческие артефакты. Но он вспомнил. ​— Был один свиток… старый, почти истлевший. На нем был изображен человек, держащий похожую палку, — медленно проговорил он. — И руны… они не походили на наши. Я не смог их прочесть. Но там было слово, похожее на «Mage». ​Вестустус медленно кивнул. — «Маг». Так они называют своих колдунов. Тех, кто не владеет Голосом, но черпает силу извне, направляя ее через такие вот проводники. ​Он подошел ближе к палочке, не пытаясь дотронуться, а лишь изучая ее на расстоянии. Она казалась абсолютно инертной, но древний дракон чувствовал спящую в ней мощь, готовую снова вырваться наружу от одного неверного прикосновения. ​— Эта сила хаотична, Игнаар, — продолжил вождь. — Она не подчиняется воле, а следует эмоциям. Мальчик не управлял ей. Она управляла им. Он просто открыл себя, не зная, как сделать обратное. ​— Так что нам делать? — рык Игнаара был полон сдерживаемого гнева. — Мы не можем позволить ему размахивать этой штукой по Фьор-Ро. Он разрушит здесь все. ​— Он больше не будет, — твердо ответил Вестустус. — Он испуган. И он истощен. Но проблема осталась. Эта сила — часть него, такая же, как и его душа dov. Боюсь, как бы палочка не стала его связью магии, хотя, судя по всему... Вождь замолчал, понимая, что все интуитивно понятно и без лишних слов. — Мы не можем просто вырвать ее. Мы должны изучить ее. Найди тот свиток. Принеси его мне. ​Игнаар без лишних слов развернулся и направился в разгромленный архивариус обратно. Вестустус же остался неподвижно стоять над палочкой, словно страж. *** ​Сознание возвращалось медленно, вязко, словно он выныривал из глубокого, заиленного омута. Первым ощущением был холод камня под спиной, знакомый и неприятный. Вторым — звенящая пустота внутри. Не та сосредоточенная тишина, что следовала за медитацией, а опустошенность, будто из него вычерпали что-то до самого дна. ​Сайленкест с трудом разлепил веки. Он лежал в своем гнезде, на той самой каменной плите, которую выровнял с помощью Крика. Кто-то принес его сюда. Воспоминания нахлынули мутным, паническим потоком: запретный спуск, архивариус, горы золота, шлем… и палочка. ​Он сел, резко, игнорируя слабость во всем теле. Палочки не было. В пещере не было ничего, кроме него самого. Он потер виски, пытаясь унять гул в голове. Это был не гул Ту'ума. Это было эхо чужеродной, истеричной силы, которую он сам выпустил на волю. Его человеческой магии, о которой ранее упоминал Элиан. ​Он провалился. Нарушил запрет, устроил катастрофу и был пойман. Позор обжигал куда сильнее, чем физическая немощь. Что теперь скажет Вестустус? Что сделает Вейдасуул? Мысль о разочаровании в ее золотых глазах была хуже любого наказания. ​Тяжелая, вибрирующая поступь снаружи заставила его замереть. Эти шаги он знал. Они принадлежали вождю. Сайленкест вскочил на ноги как раз в тот момент, когда исполинская гранитная голова Вестустуса заслонила вход в пещеру, погрузив ее в тень. ​Древний дракон молча смотрел на него несколько долгих секунд. В его глазах не было гнева, лишь тяжелая, оценивающая задумчивость, от которой становилось не по себе. ​— Ты принес в наш дом хаос, dovah-lokaar, — голос Вестустуса был ровным, лишенным интонаций, и от этого казался еще более весомым. — Хаос, рожденный из твоей человеческой слабости. ​Сайленкест сжал кулаки, но промолчал. Любые оправдания были бы жалкими. ​Вестустус чуть опустил голову, и с его нижней челюсти на каменный пол перед мальчиком мягко скатился знакомый предмет. Простая, гладкая палочка из черного дерева. Она выглядела совершенно обычной, потухшей. ​— Это твое, — констатировал дракон, а не предложил. — Оно осталось в твоей руке, когда ты обессилел. ​Сайленкест смотрел на палочку, пока не решаясь ее коснуться. ​— Я не знаю, что это, — сказал он, и его голос прозвучал сипло и неуверенно. ​— И мы не знаем, — рокот Вестустуса был пропитан досадой. — Это не артефакт Голоса. Это проводник для той силы, что ты выпустил. Силы muz. Игнаар пытался вернуть ее на место. — Дракон сделал паузу, и Сайленкест заметил на его морде тень чего-то похожего на брезгливость. — Эта вещь обожгла его. Она не подпускает к себе никого из dov. Кажется, теперь она связана с тобой. ​Он снова замолчал, словно подбирая слова для концепции, чуждой его природе. ​— Мы не можем ее уничтожить. Мы не можем ее спрятать. Она… твоя. Не по нашему выбору, а по ее собственному. Это бремя, которое тебе придется нести. ​В этих словах не было сочувствия. Лишь холодная констатация факта. Эта проблема — твоя, и разбираться с ней тебе. Сглотнув, Сайленкест протянул руку и осторожно коснулся палочки. ​В тот же миг она проснулась. ​Прохладное, инертное дерево под его пальцами потеплело. По черной поверхности, словно яд по венам, пробежали и замерцали тускло-зеленые прожилки. А на том конце, что он держал в руке, дерево помутнело, и из его глубины на него воззрился немигающий глаз рептилии, выточенный из зеленого нефрита. ​Сайленкест почувствовал, как в его разум просочился тихий, неразборчивый шепот — что-то странное, но вскоре голоса поутихли. ​Он поднял палочку, осматривая на свету глаз рептилии и красивые изумрудные жилки. Она идеально легла в его ладонь, словно была ее продолжением... ​Вестустус неотрывно следил за этой трансформацией, и в его древних глазах не было ничего, кроме холодного интереса исследователя, наблюдающего за поведением непонятного, но потенциально опасного артефакта. ​— Ту'ум — это воля. Он исходит из твоей души, — вынес дракон вердикт. — Эта вещь — костыль для силы, что следует за эмоциями. Ты не управлял ей. Она управляла тобой. Запомни это. ​С этими словами голова вождя исчезла из проема. Он ушел, оставив Сайленкеста одного. И лучше бы наказал, а не просто ушел, оставив во рту привкус горечи неудачи из-за ребячества. *** ​Сны участились. Спустя неделю после катастрофы в архивариусе они стали постоянными гостями, вытеснив из снов Сайленкеста даже привычный буран холода. ​Страх перед кислотными кошмарами постепенно умерился, сменившись настороженным любопытством. Источником этого спокойствия стала палочка — его личное, запретное сокровище. Вейдасуул как-то обмолвилась, что драконы по своей сути невероятно ценят имущество, но в её золотых глазах читалось сочувствие, когда она видела, как мальчик, уединившись в своем гнезде, завороженно смотрит на чужеродный артефакт, крепко сжимая его в руках. ​Отношение других драконов к Сайленкесту не изменилось: одни по-прежнему взирали с настороженностью, другие — с ленивым безразличием. Вестустус, сохранив невозмутимость, объяснил магический взрыв действием «слишком древнего артефакта, который отжил свое». Игнаар же, хранитель сокровищ, после инцидента и вовсе не покидал нижние ярусы, словно затаившись в тени своего унижения. Или изучая этот феномен? Сайленкест не интересовался... Доставать палочку Сайленкест решался только в уединении своей пещеры. После изнурительных тренировок с Ту'умом он часами занимался лишь одним: рассматривал гладкое дерево длиной в тринадцать дюймов. Он наблюдал, как тускло-зеленые жилки внутри него пульсируют в такт его сердцу, словно живые сосуды, по которым движется магия. Как нефритовый глаз на рукояти светится мягким внутренним светом, пока палочка в его руке мгновенно не гаснет, закрывая невидимое веко, стоит ему выпустить её. ​Красивая. ​В один из таких снов, где всё было до боли знакомо — кислотное небо, тягучий смог и глаз со щупальцами, — он наконец смог разобрать вопрос, повторяемый тихим, вкрадчивым шепотом: ​Кто это? ​Он решил ответить, но диалога не последовало. Едва он открыл рот, сон оборвался, выбросив его в холодную реальность каменной пещеры. ​Ответ пришел в день, который по человеческим меркам был его днем рождения. ​Сон был ярче обычного, давление чужого присутствия — почти осязаемым. И тогда его снова спросили, но на этот раз голос разнесся повсюду, вибрируя и искажаясь, словно эхо в бездонном ущелье. ​Кто ты? ​А мальчик, стоявший посреди этого ядовитого смога, уже не чувствовал страха. Он простодушно посмотрел на гигантский глаз и колышущиеся щупальца, пожал плечом и достал палочку. В мире снов она сияла особенно ярко, разгоняя мрак вокруг него. ​— Мальчик, — его голос прозвучал ровно и чисто. — И мне уже не кажется, что это проблема. ​Он сделал шаг вперед, и свет от палочки стал еще ярче. ​— Главный вопрос в том... кто ты?