Часть первая

***

Хрупкая фигура сидела на краю, будто готовая раствориться в утреннем мареве. Волосы спадали свободно; впервые не собранные, словно даже привычка держать себя в порядке потеряла смысл. Ветер перебирал пряди, а она не сопротивлялась. Перед глазами — горизонт, размытый и недостижимый, как что-то прекрасное, но чужое. Рассвет окрашивал небо золотистым светом, но сияние казалось ей ненужным, ненастоящим. Мысли растворялись одна за другой. Она не хотела думать. Не хотела чувствовать. Что привело её сюда? Она и сама не знала. Только тяжесть в груди, вязкая усталость в каждом движении. Казалось, стоит закрыть глаза и мир исчезнет вместе с ней. Заплаканные глаза смотрели в даль. Ноги свисали в пустоту, а внизу уже просыпался город. Люди спешили к своим делам, не подозревая, что она мечтала лишь об одном — исчезнуть. Может, это всего лишь период? Мгновение, которое нужно переждать? Нужно потерпеть, и всё пройдёт? Но ей казалось иначе. Ей чудилось, что время лишь лишит всё смысла. И она хотела исчезнуть вместе с чувствами. Неважно, боль это или счастье, всё хотелось оставить в прошлом, запомнить жизнь именно такой, замершей на грани. Она пережила то, чего никогда не просила. Первая влюблённость, привязанность, боль — всё оказалось куда сложнее, чем можно было вообразить. Чувства, которые она пыталась заглушить, всё равно прорывались наружу: светлые и хрупкие, словно осколки юности, не давали ей забыть, даже если сердце сопротивлялось. И всё же оставалась одна тень в памяти. Лишь ощущение взгляда: чужого, слишком близкого, слишком глубокого, чтобы стереть. Как ни пыталась, воспоминание возвращалось к той нелепой встрече. Глупой, будто случайной, и всё же слишком значимой. Ей казалось, её не должно было быть вовсе. Она сняла кулон и посмотрела на него с такой горечью, словно в нём замкнулись все её противоречия. Он стал для неё и самой большой удачей, и самой тяжёлой неудачей. Она вздохнула, подняла глаза к солнцу, что уже поднималось всё выше, и разжала пальцы. Украшение сорвалось вниз; туда, где жизнь продолжала идти, даже если она не хотела быть её частью. Но, несмотря ни на что, она не хотела его забывать. Не хотела стирать из памяти те мгновения, когда её пронзал его взгляд — такой прямой, такой неотвратимый. Когда в полутьме она видела его слёзы, и сердце сжималось от боли. Как она ненавидела себя за то, что просто существует и видит эти слёзы. Когда чувствовала его тёплое тело, прижимавшееся к её плечу, — ей казалось, что с ней весь мир, хотя рядом был лишь он. Она помнила, как он говорил ей не плакать, потому что не выносил её слёз. Помнила, каким упрямым он был — самым упрямым человеком, которого она знала. Она не хотела терять эти воспоминания. Но и снова переживать их не желала. Казалось, это была не совсем обычная влюблённость. Нет… скорее два одиноких человека, которые нашли друг друга и жадно заполняли пустоту, даже если в этом не было настоящей нужды. Их сердца тянулись друг к другу просто потому, что больше не могли оставаться одни. И вот теперь, когда страх и тревога рвали пространство между ними, именно эта связь — странная, хрупкая, ненадёжная тянула её к нему с такой силой, что она не могла оторвать взгляд. И в этом противоречии: между страхом и желанием, между болью и нежностью — она чувствовала себя одновременно слабой и сильной. Слабой, потому что не могла контролировать свои эмоции. Сильной, потому что позволяла себе чувствовать, позволяла себе быть живой. И она понимала, что это чувство не только её плен, но и её спасение. И всё же, сидя здесь, в этой тишине, она задавала себе один вопрос: — Когда же всё это началось? Когда впервые пробралось это чувство, которое переполняет меня даже сейчас? Может, оно родилось в тот вечер… тогда, когда их жизни уже начали пересекаться, пусть никто из них этого ещё не понимал. И вдруг разрезал воздух голос, острый и полный тревоги, который срывался на крик: — Пэк Со А! Сердце ёкнуло. Время будто замерло. Её мысли, её воспоминания, всё растаяло в этом звуке. Она знала, что это — он. И вновь. Снова и снова это повторялось. И она не могла ничего с этим поделать. Каждое чувство, каждое прикосновение, каждое его слово — словно холодный огонь, что обжигал изнутри, оставляя шрамы, которые невозможно скрыть. Она пыталась отвернуться, попытаться забыть, но сердце, словно безумное, рвалось к нему снова.

***

Плачущие люди понятное дело всегда раздражали его. В них было что-то навязчивое — словно крик без слов, понятный до тошноты:

«Посмотрите, как мне больно».

Но кому до этого есть дело? Мир не оборачивается на чужую боль. Он просто идёт дальше. Когда становится плохо — не кричи, не останавливайся, и уж точно не показывай это. Просто иди. Не становись жертвой. Не выставляй себя напоказ. Это… чертовски раздражает. Кан У Ён понял это слишком рано. Он научился прятать злость в своей сжатой челюсти, страх за прямой спиной, боль в загрубевших кулаках. Ему не нужно было говорить вслух. Чувства это слабость, а слабостью легко воспользуются. День был самым обычным: ни хорош, ни плох. Осень держалась уверенно: сырость в воздухе, под ногами валялись мокрые листья, недавний дождь ещё оставил свой след. После школы он направился в спортзал, но в этот раз свернул. Переулок, в который раньше не заходил. Зачем? Да, пожалуй, просто так. Просто… иногда так бывает: идёшь в обход не потому, что есть причина, а просто потому, что не хочешь идти прямо. Просто хочется другого пути, даже если он ни к чему не ведёт. Небо висело низко, будто давило на него сверху. Дождь уже давно прошёл, но сырость всё ещё висела в воздухе, цепляясь за кожу. Пахло мокрым бетоном, пылью и застарелым дымом. Фонари светили тускло, отражаясь в лужах. Стены домов облупленные, исписанные граффити, с ржавыми трубами, с которых капали капли — медленно и размеренно. Где-то за углом скребся ветер, гоняя по асфальту пустую упаковку лапши. И в этой городской тишине: полной шорохов, звуков, которые никто не слушает, — он услышал её. Точнее не саму её, не плач и не крик, а приглушённый всхлип, глубокий выдох, будто кто-то очень старался не расплакаться. Она сидела у стены, прижав колени к груди, обняла их руками. Подбородок дрожал. Волосы спутались, пряди липли к лицу. Она просто была. Как дождливая тень, что никак не уходит: тихая, серая, чуть прозрачная. Судя по форме, самая обычная школьница, точно не из его школы. Наверняка рыдает из-за первой несчастной любви или какой-нибудь подростковой драмы. У Ён мысленно усмехнулся: глупость какая. Сидеть в темноте, промерзая до костей ради того, что завтра уже не будет иметь значения. Он прошёл мимо. Парень не остановился. Но на долю секунды шаг замедлился. Он не знал её. Возможно, даже никогда раньше не видел, ведь ее школьная форма отличалась от той что носили девчонки в его школе. Но в этой тишине в которой она вхлипывала было что-то знакомое. Не жалость, и скорее даже не интерес, а отголосок его собственного прошлого. Девушка все так же продолжила сидеть на холодном бетоне, склонив голову, будто старалась спрятаться от мира. Она не заметила его, да он и не стремился быть замеченным. Проходя мимо, он лишь краем глаза уловил её дрожащие плечи и услышал очередной свистящий вздох. «И нахера так мучиться?» — подумал он с раздражением. Он задержал шаг на секунду, почти остановился — но не осмелился. Что он скажет? «Эй, всё нормально?» — интересно зачем, если самому едва хватает воздуха, чтобы не сорваться и наконец дойти до спортзала. Ему было всё равно. Такие тихие, ранимые девчонки, которые могут разрыдаться от любого шороха, его никогда не интересовали. Он не понимал их, не пытался — да и не хотел. Это не его дело. Не его проблема. И уж точно не его боль. Он прошёл мимо, даже не оглянувшись. У Ен ускорил шаг. Спортзал был уже рядом.

***

Там пахло потом, кожей старых груш, влажным деревом. Всё, как всегда. Удары по мешкам, короткий ритм дыхания, скрип перекладин, всё родное и привычное. — О-о-о, У Ён пришёл! — кто-то из парней оторвался от мешка, расправил плечи. — Давай, звезда, не опаздывай, — усмехнулся другой. Он молча кивнул, снял куртку, достал бинты. Присел на скамью и начал наматывать их — палец, костяшки, запястье. Движения отточены, выверены, как его обычное дыхание. Но где-то посередине пальцы дрогнули. Небольшая пауза, почти незаметная и короткая. Он чуть сильнее затянул бинт.

«Ты ведь даже не знаешь её. И знать не обязан.»

Парень странно уставился вперёд, всё ещё видя ту девушку. В ней, возможно, не было ничего особенного — она не звала его, не привлекала внимания, но… что-то в ней все таки его зацепило. Наверное, потому что раньше он сам привык прятать свои слёзы, тщательно приглушать эмоции, словно это было единственным способом выжить. И в её дрожащих плечах он вдруг узнал себя. Он сжал кулак, пытаясь отогнать это чувство. Глубоко вздохнул, Кан перевёл взгляд на спортзал и медленно пошёл дальше, оставляя позади назойливые мысли.

***

Девушка сидела, чуть сгорбившись, крепко сжимая край своей юбки — будто хваталась за последнюю ниточку, удерживающую её изнутри. Но всё было тщетно. Эта тонкая нить рвалась — и с каждой секундой всё сильнее. Слабый свет из окна неподалёку ложился на её ноги, выхватывая из полумрака серые кроссовки, чуть промокшие от недавнего дождя. Влага на ткани ещё не успела полностью высохнуть, холод пробирался сквозь подошвы, добираясь до кожи, но она будто не чувствовала этого. Или не хотела чувствовать. После школы, после ещё одного дня, такого же, как все, девушка вдруг решила не идти домой. Просто — не идти. Её это всё достало. Ей было тяжело дышать в этом привычном ритме, и сегодня она решила: «Хватит». Она ведь может себе это позволить, правда? Она не спешила возвращаться туда, где всё кричит и рвётся на куски. Туда, где вместо тишины вечный гул голосов, ссоры, ругань. Где родной дом стал полем боя, а её собственные родители — уставшими воинами, ожесточёнными и неспособными остановиться. «Когда всё успело стать таким?» —мелькнуло у неё в голове. Иногда ей казалось, что было бы проще, если бы они просто развелись. Перестали мучить друг друга… и её заодно. Но в глубине души она всё ещё верила: может, это временно? Может, они просто устали? Может, скоро всё снова станет, как раньше — тепло и по-семейному. Но эти надежды, как мыльные пузыри, лопались один за другим. И с каждым днём всё больше казалось: это затянется. Это их разрушит и растоптает. Иногда Со А винила и себя. Не знала, почему — особых причин не было. Не она их рассорила, не она стала причиной ссор. Но когда всё настолько плохо, начинаешь винить кого угодно. Удобнее всего — себя. И мучиться от невыносимого чувства вины за несодеянное. Она всхлипнула. По телу пробежала дрожь — не то от холода, не то от боли. Асфальт под ней был сырым и ледяным, но уходить не хотелось — здесь, наедине с тишиной, дышалось чуть легче. Слёзы скатились по щекам — тонкие, блестящие ручейки. Она тут же стряхнула их рукой, словно отмахиваясь от себя самой. Потом обняла себя крепче, словно до конца пыталась не дать себе рассыпаться. Спустя какое-то время в тишине послышались мягкие шаги совсем рядом, сзади, будто кто-то шёл осторожно, боясь нарушить покой. Девушка резко вскинула голову, сердце ёкнуло, но... никого. Лишь лёгкий ветер колыхал листья и шевелил её волосы. Кто бы ни прошёл, исчез так же тихо, как и появился. Сумерки сгущались быстро, небо темнело, наливаясь свинцовой тяжестью. Холод пробирался под одежду, цеплялся ледяными пальцами за кожу. Тело начинало дрожать, но она не шевелилась. Хотелось остаться здесь, дышать этим сыроватым воздухом. Глупо ли оставаться в такой прохладе, рискуя завтра проснуться с температурой? Возможно. В другой день она бы задумалась. Но сейчас всё было неважно. В этот момент важнее всего была тишина, одиночество и звенящий воздух, который совсем не хотелось отпускать.