1

      Послушай. Просто послушай.       Послушай меня. Пожалуйста.       Я говорю это, потому что скоро умру. Очень скоро. Совсем скоро. Может, даже слишком скоро. А он стоит передо мной и улыбается.       Он хочет подойти ко мне, но как только он делает шаг вперёд, я делаю шаг назад. И мы снова стоим, почти без движения.       Вокруг меня огромные неровные скалы, уходящие ввысь, а я стою по колено в воде. Это так называется — вода. Такая прозрачная жидкость без вкуса и цвета.       Я чувствую, как по моему морщинистому лицу скатываются капли пота, а глаза, один из которых уже наполовину ослеп, невольно то открываются, то закрываются.       Меня здесь быть не должно, я в этом уверен. Во всяком случае, сейчас. Но кому какое дело, в чём ты там уверен, если от тебя, в сущности, ничего не зависит?       Не зависит и никогда не зависело.       Мне казалось, что у меня чуть больше времени. У меня всегда было много времени. Но когда оно понадобилось мне больше всего — ничего не осталось.       И поэтому сейчас он стоит передо мной, потому что когда-то пообещал, что всё произойдёт именно так и никак иначе.       Я уже не уверен, сколько лет прошло с того дня.       Я говорю ему, что обо всём можно договориться. Что всё ещё можно прийти к соглашению. Но он меня игнорирует. И снова делает шаг.       — Мама говорила, что ты интересный, — говорит он. — Ты ей даже нравился. Только я вот не пойму — что в тебе интересного?       Он произносит по буквам: «Мама».       Я говорю, что не имею понятия, о ком он говорит. И делаю шаг назад.       Всё, что должно было произойти, произошло. Всё, что должны были произнести, произнесли. Всё уже случилось. Тут нечего обсуждать. Размышлять не о чем, ведь ничего уже не изменить.       Ведь так?       Между тем, как я с ним познакомился, и тем, как я тут оказался, прошло всего ничего. Может, дни. Может, месяцы.       Может, всего пара мгновений.       И теперь не разберёшь: это я его чем-то обидел или ему просто так захотелось — чтобы я, на старости лет, его развлекал. А ведь он ребёнок. Ему просто необходимо, чтобы его кто-нибудь развлекал.       К слову, в этом я эксперт. Развлекать кого-нибудь — в этом весь я.       Если так подумать, текущая ситуация никак не отличается от тех, что со мной уже были. Просто сейчас мне нужно развлечь не абы кого, а самую что ни на есть всемогущую сущность. Таких ещё называют богами. По крайней мере, в язычестве.       Он ходит прямо по поверхности воды. Я, может, и спросил бы его, как он это делает, но думаю, что сейчас не самое подходящее для этого время.       Он делает шаг.       — Ты не знаешь, кто такая мама? — спрашивает он. — У тебя точно должна быть мама.       Нет, говорю я. Я не об этом.       Шаг делаю я.       Я, хоть и очень плохо контролирую мышцы лица, всё же пытаюсь держать их расслабленными. Получается так себе. А ему всё равно. Он даже посмеивается.       Он смотрит на меня с наглой ухмылкой, а я смотрю на него с выражением, которое можно назвать «старческой угрюмостью».       Мне остаётся только надеяться, что он не видит меня насквозь. Потому что на самом деле я очень боюсь. Возможно, впервые за очень долгое время.       Я даже не знал, что у меня так сильно могут дрожать коленки.       — Тогда о чём ты? — снова спрашивает он.       Я просто почти ничего не помню. Я знаю только, что ничего не успел.       Я так ему и говорю. А он снова смеётся.       — Прямо-таки ничего не помнишь?       Сказав это, он взмывает в воздух, как по волшебству, и будто проплывает надо мной, закрывая своей детской тушей небо. Если это, конечно, можно так назвать. Небо. Безграничная чёрная пустота. Даже без звёзд.       Когда дело доходит до того, чтобы что-нибудь вспомнить, я стараюсь немного повертеть ладонью перед собой. Обычно это помогает.       Так и сейчас: я верчу рукой, а всё, что всплывает в моей голове, это чьё-то имя. Я не знаю, чьё оно или почему всплывает именно оно.       Но я знаю, что никогда его не забуду.       И когда я думаю, что вот-вот его вспомню, он приземляется прямо передо мной. И снова делает шаг.       Он говорит о чём-то, что я совсем не понимаю. Он упоминает королевство, землю, подданных. Он говорит про кого-то, кого называет «Титаном», и про какие-то мои с ним связи. Он говорит обо мне и о моей жизни. По крайней мере, он называет это именно моей жизнью.       А мне остаётся только выбирать: верить ему или нет.       Мне уже некуда отступать, поэтому он становится перед моим лицом и вынуждает меня беспомощно наблюдать за тем, как его вытянутый указательный палец медленно тянется к моему лбу.       И я вспоминаю, как это больно.       Мне хочется остановить его, и я кричу, что не сделал ничего плохого.       Я никого не убивал.       Если эти слова его успокоят.       Я никого не предавал.       Хотя я не уверен в своих же словах.       Я возлюбил ближнего как самого себя.       Я говорю это и вижу, как по его лицу становится отчётливо видно, что у него формируется идея.       — Точно! — говорит он, и его палец останавливается за мгновение до прикосновения. — Ты же был здесь с самого начала. Тебе есть, что мне рассказать. Поэтому, с твоего позволения, я бы с интересом послушал твою историю.       Он произносит по буквам: «Начало».       Если у чего-то есть начало, то должен быть и конец. Должно быть, это он и есть. Это так называется — конец. Забвение. Вечная пустота. Смерть.       Но никакого начала не было. Я был в этом мире всегда, но я никогда ему не принадлежал. Такой вот парадокс. Я бы, может, даже находил это несколько забавным, если бы не сложившаяся ситуация.       Память, говорю я ему, следя за указательным пальцем. Ты же лучше меня знаешь, сколько лет прошло. А я почти всё забыл.       Я произношу по буквам: «Забыл».       — Это можно легко исправить, — говорит он. — Я помогу, но тогда ты расскажешь о себе всё, что с тобой было.       Было и есть.       Вокруг безжизненные бесконечные скалы. Жёлтые. Красные. Синие. Зелёные. Они все выглядят ненастоящими. Фальшивыми. Такими, будто сделаны из папье-маше. Они мне не нравятся. Но скорее всего это последнее, что я увижу в своей жизни.       Он говорит, и его слова проносятся надо мной. Слова отскакивают от скал. Становится слышно, как их эхо растворяется в вышине.       А потом он добавляет:       — Идёт?       Я говорю ему: нет. Не идёт. Ни в коем случае. Ни за что.       Но он опять меня игнорирует. И снова подносит палец.       Я понимаю, что скоро умру. И избежать смерти у меня не выйдет.       Я должен что-то придумать. Как-то выкрутиться, как выкручивался всегда. Но всё, что лезет в мою голову — это чьи-то слова, гласящие, что корень бессмертия — это смерть.       Ну что ж.       Раз ничего уже не поделать, разве не проще с этим смириться?       Тогда поехали.       И.       Его палец касается моего лба.       И.       От страха я жмурюсь, как дикое животное.       И.       Я всё вспоминаю.