2

      Как только я ступаю на порог их захолустного дома, они говорят, что безмерно рады меня видеть.       И притом совсем не важно, какой сейчас сезон, время суток, погода. Они всегда рады. И они всегда улыбаются.       Они пододвигают стул, ставят тарелку и предлагают сесть за стол.       Их может быть пять, десять, два или даже один. Они могут быть чёрными и белыми. У них могут быть разные причёски или цвет волос. У них могут быть веснушки, родинки или ещё что похуже. Это не так важно. Они всё равно все одинаковые.       Я повторю это ещё раз — они всегда рады меня видеть.       Меня раздражает, когда люди лезут не в своё дело. Когда они берут меня за руку и говорят: «Не беспокойся. Мы с тобой». Когда они лезут обниматься, объясняя это тем, что «у нас одна судьба», и что «мы должны быть этому рады».       Наша судьба — страдать. И мы выстрадаем своё спасение.       Меня раздражают люди, которые во мне ищут поддержки, и которые ждут, что я также буду искать поддержки в них.       Но они не люди. Те, которые сейчас передо мной. Я всё объясню, но вначале необходимо небольшое отступление.       Совсем коротенькое.       Ты не пожалеешь.       Дело в том, что я не из этих мест. И речь не о другой деревушке или о другом городе. Я говорю о другом мире. Без шуток. Ну, для меня-то он самый что ни на есть родной, а вот для местных жителей — другой. Чужой мир.       Ты можешь спросить меня: «Что?», «Как?», «Зачем?», «Почему?», и я всё пойму. Но всё по порядку.       Каждый раз я сажусь за стол, и каждый раз они задают одни и те же вопросы.       Вопрос. Ответ. Вопрос. Ответ. И так по кругу.       — Как тебя зовут? — спрашивают они.       Руперт. Или Саймон. Может, Уильям. Томас. Генри. Их много. Я про имена.       Я мог бы назвать им своё настоящее имя, но я просто не вижу в этом необходимости. Дошло до того, что я начал откликаться на такие имена, которые им не называл.       Когда они говорят: «Добро пожаловать, Саймон!», то сразу же берут стулья и усаживаются рядом со мной. Очень плотно, потому что все хотят рассмотреть моё лицо. Потрогать меня. Подёргать за волосы. Ткнуть в меня пальцем.       — Ты здесь один? — спрашивают они.       Да, один.       — Без семьи? — спрашивают они.       Без, всё верно.       Первый раз их увидишь — ни за что не отличишь от человека. А всё потому, что они двигаются как мы. Они говорят как мы. Они дышат как мы. И тем не менее, они не люди.       Их кожа — не как у нас. Она ровная и гладкая. Всегда без морщин и складок. Такая, будто покрыта толстым слоем воска. Ощущается она, кстати, так же. Как будто трогаешь свечу.       Я серьёзно.       А их уши выглядят как следствие божественного вмешательства. Они вытянутые и острые. Я не знаю, зачем им такие уши или как они возникли. Но они просто есть. И мне бы пора уже перестать воротить от них нос.       Я бегло оглядываю их лица и в который раз убеждаюсь, что выглядят они, в сущности, одинаково.       — У тебя есть родители? А сёстры? Может, братья? — спрашивают они.       И они всегда улыбаются.       — У тебя есть братья?       Нет, говорю я. У меня никогда не было братьев.       На самом деле, я к ним уже привык. Они меня, конечно, раздражают, но не так чтобы сильно. Порой их можно и потерпеть. Особенно, если они кормят тебя просто так.       Когда я ухожу, то стараюсь не возвращаться в тот дом, в котором уже был. Не знаю, что я таким образом пытаюсь найти. Что-то более привычное или, наоборот, что-то новое. Нет, правда. Я бы сказал, если бы знал. Но я не знаю.       Тарелка вновь пустеет, и я уже хочу выйти за дверь, но меня останавливают, одёрнув за плечо. Я всегда оборачиваюсь, и всегда мне задаёт один и тот же вопрос какой-нибудь рослый мужчина: «Ты ещё вернёшься?»       Да, разумеется, отвечаю ему я. Обязательно вернусь.       Так проходит каждый мой день. Вчера. Сегодня. Завтра. Каждый день. Я просыпаюсь, вылезаю из своей норы, иду в ближайшее поселение, на улицах которого занимаюсь тем же, чем и в домах.       То есть работаю кем-то вроде цирковой мартышки.       Каждый из них хочет узнать обо мне какую-нибудь мелочь. А я им отвечаю. Бывает так, что я говорю им что-то нелепое. Например, что в наших семьях первенца всегда съедают, оставляя только обглоданные кости и крохотное сердце. Кости измельчают и используют в качестве удобрения, а сердце высушивают и хранят в специальном месте.       Ты не подумай, я не психопат. Просто они хотят это услышать. Сначала они корчатся в приступе отвращения, а потом просят рассказать им что-нибудь ещё.       Поэтому я и рассказываю им всякую чепуху, и если мне везёт, то они отдают мне еду. Реже — разные безделушки из личных вещей, которые я тоже потом меняю на еду. Затем, когда мне надоедает, я заявляюсь в чей-то дом. Я ем их еду и нагло им вру, после чего без каких-либо зазрений совести возвращаюсь в нору.       Говоря «нора», я имею в виду буквально нору в земле.       К ней я тоже привык. Раньше я прятался в ней, потому что считал этих чудаков серьёзной угрозой. Думал, что они проклянут меня при первой же возможности или что-то подобное. Задушат, пока я сплю. Стянут с меня шкуру. Проглотят целиком, что даже костей не останется. Как в тех детских сказках, в которых злая ведьма съедает непослушных детей.       На деле же ничего подобного со мной не случалось. Их неиссякаемое дружелюбие так и оставалось неиссякаемым, а вся опасность, что от них исходила, была лишь в моей голове. Но всё равно они казались мне какими-то странными.       В конце концов получилось так, что я стал предпочитать присыпанную листьями землю удобной кровати.       Оказывается, спать в норе нужно уметь, или ты рискуешь заразиться болезнью от случайной ползучей твари, задохнуться или умереть от переохлаждения. По правде, нора мало подходит для того, чтобы использовать её в качестве убежища. Но в ней тебя так просто не найдут.       Назавтра мне предстояло всё то же самое. Никакой честной работы. Сплошное попрошайничество.       Это неправильно, я знаю, но работать на них у меня как-то желания не возникает.       Возможно, некоторым бы подобная жизнь показалась приемлемой или даже комфортной, но точно не для меня. Просто я привык.       Привыкнуть можно к чему угодно. И для этого совсем не требуется повторять что-то десятки, сотни раз. Первый. Второй. И на третий тебе уже не так противно. На четвёртый, может, тебе даже начнёт нравиться.       С этим невозможно бороться. Это не пересилить. Даже если сильно захотеть. Ты просто привыкаешь.       Именно поэтому я и буду гореть в аду. Не только за это, конечно. Но за это тоже. Я буду гореть, а Господь Бог будет говорить, что любит всех одинаково.       Апокалипсис, глава двадцатая, стих пятнадцатый:       «И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное».       И все из оставшихся рано или поздно все будут гореть в аду, и ни у кого не будет шанса спастись. Грехи останутся непрощёнными. Молитвы не будут услышаны.       И будет там плач и скрежет зубов.       Я уже чувствую запах гари.       Я уже слышу, как бушует вечное пламя.       Оно прямо над головой. За толстым слоем земли.