Часть 1 — Пробуждение

      Я не помнил, с чего всё началось и сколько продолжалось. Безумный сон, растянутый на вечность, водил меня сквозь бредовые видения. Сначала я вообразил себя человеком. Ходил среди высоких зданий, чередовал их с низенькими избушками, отправлялся в леса и на море сквозь глушь и цивилизацию. Затем я вообразил себя морским чудищем — огромной рыбой из стали и плоти из глубин моря. Помню, как я извивался в икринке, чтобы наконец разорвать её и оказаться среди давящей темноты. По наитию я всплыл и бесцельно носился по водной глади то туда, то сюда, чувствуя подступающий голод. Никаких мыслей, кроме как о еде, не было. Но я понять не мог, какое пропитание пытаюсь найти. Море тянулось далеко за горизонт, не предвещая для меня ни кусочка железа — а хотелось именно его.              По пути я встречал себе подобных, огонь лизал мои стальные бока, я поджигал их в ответ. Но в какой-то момент мне это запретил делать кто-то большой и сильный. Но ненадолго: он где-то сгинул, а я оказался свободным, плескаясь в безграничной одноцветной бездне. Затем был ещё кто-то, ещё больше, ещё сильнее. И я вообразил себя частью стаи. Она направляла меня вперёд, и я прогрызал путь сквозь плоть и металл к победе. Отчётливо помню, как я столкнулся с человеком, нет, монстром в его обличии, который хотел нас уничтожить. Я петлял и вилял в воде, поджигал и приводил чудище в ярость, пока оно не лопнуло от неё яркой кроваво-огненной вспышкой и не отступило. После чего меня увели куда-то подальше от места битвы, где я опустился на дно и уснул внутри сна.              …              Я открыл глаза. Слева, справа, сверху — всюду тьма, только под спиной что-то твёрдое. Я испугался и попытался встать. Движения давались с трудом, я словно очнулся под водой после наркоза. Или не словно? Расплывающийся взгляд уловил нечто, похожее на пузыри воздуха, поднимающиеся наверх. Я попытался вдохнуть и начал захлёбываться. Страх перерос в панику, я заметался. В спину что-то больно впилось, неприятно её выгибая, а руки вспахивали нечто рыхлое. Кое-как я смог перевернуться и попытался оттолкнуть от дна, но ничего не получалось. Вода не желала меня отпускать, будто обвив меня тысячью рук и прижимая обратно. Всё ещё пребывая в полнейшей растерянности, я изо всех сил пытался вырваться туда, где мне, казалось, была поверхность. Впавший в истерику разум отказывался воспринимать происходящее, но проникшая в глотку и нос вода заставляла его — а следом и меня — барахтаться в отчаянных попытках спасти жизнь, даже если реальность мы отрицали.              Вдруг в голове раздался громкий голос, вещавший не слова, а странное сочетание образов и вплетённую в них речь. Меня так поразил ворвавшийся в голову понятийный конструкт, что я застыл на месте, прекратив бесплодные попытки спастись. Слова в голове одновременно были совершенно бестолковы, как набор множества несвязных изображений, сопоставлений и чувств, но одновременно я прекрасно их понимал. Они не несли смысла в привычном его понимании, они выражали эмоции и образы. Я всем естеством ощутил некоторую степень беспокойства и любопытства. Будто кто-то наблюдал несвойственное для обычного порядка вещей явление.              Немного полежав на дне, я смог перевести образы в привычную речь. «Ты чего там, что с тобой?» — вопрошал некто. И самое странное в этом всём было не то, что я сейчас уже чёрт знает сколько лежу под водой и не ощущаю неудобств, кроме какой-то большой штуки за спиной, не дающей мне нормально лечь. И не то, что кто-то влил в мою голову не принадлежащие мне мысли. А то, что я понимал, что вопрос задаёт не незнакомец. Я знаю этого человека. Или не человека?              — Я под водой, — незнамо как, я смог отправить в ответ своё беспокойство.              — Оно понятно, — голос в голове прозвучал недовольно, — всплывай давай.              — А как?              Дальнейшие образы переводу не поддавались, их можно было только ощутить и составить ассоциацию — моего мысленного собеседника кто-то огрел мешком по голове, и теперь он беспомощно и глупо оглядывается по сторонам и чешет затылок.              Это меня немного развеселило, и теперь заточение под толщей воды не казалось таким пугающим. Тем более, когда я прислушался к ощущениям, то обнаружил, что лёгкие до сих пор не просили воздуха. А ещё на грани сознания я слышал и другие голоса, которые общались между собой. Но, попытавшись вслушаться в разношёрстный перезвон множественных образов, я только запутался. Постепенно они складывались в что-то чуть более цельное. Теперь я представлял поток мыслей как девичьи голоса, болтающие о чём-то пространном. Из общего шума я мог выделить только образы голода, боли, азарта, радости и предвкушения.              — Давай помоги ей, раз всё ещё сама под водой. Она сама всплыть не может, — послышался первый голос, обращавшийся к кому-то другому.              — Помочь? — раздался голос поблизости. Как по мыслям в голове определилось расстояние я совершенно не понял. Обладательница голоса тоже была в замешательстве, но по другой причине — она, похоже, как и я, не понимала, кому требуется помощь.              — Ей, — я почувствовал, как голова словно в несколько подходов сжалась.              Я почесал затылок, проверил песок под ним — ничего. Тогда я начал догадываться, что таким странным манером пытаются указать на меня. Второй голос немного подумал, в голове у меня что-то щёлкнуло.              — Вижу направление, — безэмоционально ответила она, — Начинаю поиск. Всплыву вместе.              Я тем временем перестал разлёживаться на дне и смог встать. Оглядеть себя из-за темноты было очень тяжело. Всё, что я видел — тусклые контуры. Почему-то я предполагал, что он должен походить на рыбу, но нет, был вроде бы человеческим. От рук тянулось тянулись похожие на змей трубки и уходили за спину — там было что-то навроде рюкзака, который и мешался всё это время. И непонятный до конца внешний вид оставлял за собой ещё один вопрос: почему, когда общались обо мне, то на русский я перевёл себя как «ей»?              Разбираться будем потом, сейчас я периодически чувствовал мысленные сигналы от второго голоса, который меня искал и постепенно приближался. Хотелось наконец покинуть тёмное дно, и я помогал в поисках себя по мере сил, отвечая на запросы. Вскоре из темноты показался едва различимый призрачный силуэт, протянувший мне руку. Долго раздумывать я не стал, схватился за неё, ощутив мертвецкий холод, и каким-то чудом мы начали медленно подниматься наверх.              Поверхность долго не хотела показываться, но постепенно становилось светлее, и я смог разглядеть спасительницу — девушку с белоснежной кожей, из которой торчали гротескные раструбы, чёрные плиты, переходящие в нечто наподобие массивных лат. Невероятно было и то, что ноги её были скованы зубастыми цепями, но мы продолжали всплывать, несмотря на их очевидную тяжесть. Видел я и свои руки, похожие на её, белые и облачённые в нечто тёмное, отчего рождалось ещё больше вопросов.              Свежий воздух встретил нас неприветливыми свинцовыми тучами и холодным ветром, по сравнению с которым глубина казалась тёплой. А вместо долгожданного вдоха получилось лишь проблеваться литрами солёной воды, отчего зачесался лоб.              Я стоял на воде, ощущая, как она выталкивает мои ноги, облачённые в крупные кованые сапоги со странной вытянутой конструкцией на подошве. Вокруг таким же магическим образом стояли ещё несколько девушек самой разнообразной наружности. Объединяли их мертвецки бледная кожа, чёрные разверстые доспехи и придатки, схожие на механические. Хвосты, цепи, башни, глаза, лишние рты и руки — всё торчало и извивалось на железных массивах подобно червям из гнилого яблока.              И среди них выделалась одна — более высокая и статная, чьи формы пронизывались аккуратностью, и вселяли ужас не безобразностью, но монументальностью. Два железных хвоста скалились на мир, обводя округу безглазым взором, а сама девушка, возвышаясь над остальными, смотрела куда-то сквозь меня пылающей синевой глаз. Даже нагромождение похожих на хитин пластин выглядело на ней более целостным, а под ними, в отличие большинства, проглядывалось что-то похожее на сероватую ткань. Нечто вроде не то комбинезона, не то строгого костюма.              Час от часу не легче. Сначала странный сон, потом отдых на дне океана, а сейчас вот это! Что это вообще? Я с плохо скрываемым ужасом косился на странных дам, некоторых из которых легче сравнить с изуродованным трупом, нежели с человеком. Но и опасную красоту других отрицать было тяжело — что-то было манящее в красивых изгибах, переходящих в угловатое железо. Ещё тревожнее воспринимались обстоятельства из-за, что я уже заметил изменения в себе, и теперь вертелся на месте и изучал их.              В запястья мне въелись длинные браслеты до локтя с высоким выступом, от которых отходили связки труб прямиком за спину. За неё крепился тяжёлый железный горб, опоясывающий талию и продолжавшийся крупными костями к ногам в латных сапогах до самых бёдер. На лбу тоже оказалась какая-то плитка — не только из-за воды чесался лоб. Весь странного вида доспех был покрыт глянцевой чёрной слизью, которая медленно сползала с меня или просто испарялась прямо на глазах, обнажая такой же чёрный, но на этот раз матовый, металл. И если с этаким экзоскелетом я готов был мириться, то изменения в теле повергли меня в тихий шок.              Помимо уже примеченной такой же кожи, как у остальных, изменились и формы на куда более округлые. Сказать что-то точнее я не мог: море было неспокойным, чтобы глянуть как в зеркало, а грудь закрывалась крупной бронепластиной. Но всё равно от навалившихся перемен поплохело, и я плюхнулся задом на морскую гладь. Я даже уже не обращал внимания, что вода ощущается батутом, я осознал вещь пострашнее — я не помнил, что предшествовало изменениям.              Я массировал виски, запуская руки в разросшиеся чёрные волосы и огибая торчащие из черепушки наросты, и пытался вспомнить хоть что-то. В поле зрения попала совсем уж экзотичная тваринка — длинное чудище, похожее на плод любви катера и акулы. Его в чём-то изящные изгибы чёрного металла, блестящие от воды, соседствовали с уродливыми короткими отростками-культями. Оно беззлобно скалилось громадными плоскими зубами и безучастно глядело на меня сияющим глазищем.              Точно, мне же снилось, что я был чем-то похожим. Плавал, стрелял, кусался. Стрелял? Я вновь глянул на браслет, с которого уже стекла вся слизь, и на выступе которого красовалась длинная нарезная трубка. Я откуда-то точно знал, что это корабельное орудие, но поверить в это не мог.              Отложив эту несуразицу, я погрузился в мысли дальше. Что было до сна о рыбе? Я точно был человеком. Но всё так далеко, будто человеческая жизнь — ещё более далёкий сон, чем таковой о рыбе. Удавалось выудить только отдельные образы, которые никак не могли собраться воедино, а подробности эпизодов ускользали, оставляя меня только с общими описаниями.              Неопределённость даже немного успокаивала, так как вытесняла панику тягучей фрустрацией. Немного ещё посидев и не добившись никаких результатов на поприще воспоминаний, я с горем пополам встал — всё-таки не каждый день сидишь на воде — и стал осмысливать не прошедшую, а текущую ситуацию. Что я имею? Неясность позади, туман впереди и безумие перед собой. Как с этим справляться? А чёрт его знает! А если не знаешь, то спроси кого-нибудь. Эти полулюди выглядят жутковато, но пока не бросились рвать меня на куски, и коммуницировать остаётся только с ними. Другой вопрос — а каким образом? Под водой я по наитию смог слать какие-то мысленные сигналы, но сейчас не понимал, как это делать. Но пока щупал себя, то рот обнаружился-таки, так что попробуем классический метод.              Хорошенько прокашлявшись от остатков воды, я попробовал применить связки нового тела:              — Раз-раз, проверка, — высокий голос звучал будто с шумами, немного затухая, дребезжа и отдаваясь слабым эхом.              — Слышу хорошо, — гулкий женский голос стал для меня неожиданностью. Отдалённо он напоминал мой, но ему будто вторило куда более сильное эхо.              Ответила мне та самая более статная девушка. Она смотрела на меня со смесью заинтересованности и лёгкого недовольства, как смотрят на комара, который только готовится досаждать своим писком. Она всей своей сутью испускала ощутимую силу и авторитет, что вкупе с её строгой красотой, заключённой в монструозную броню, делало из неё не то королеву, не то принцессу. Но по какой-то причине при мыслях о ней у меня возникал образ не аристократов, а флотилии военных кораблей, медленно рассекающих громадный океан, а она стояла во главе построения. Флагман — без проблем переводился мыслеобраз. Осознав его именно в таком ключе, я стал иначе смотреть на нагромождение металла вокруг неё. Ряды крупных труб теперь воспринимались стволами орудий, крупные части брони, пышущие властью и злобой множества скалящихся пастей, казались обвесом, который формировал её идентичность корабля. Понятно теперь, почему меня звали «ей»: биология тут ни при чём, они почему-то упорно называют корабли в женском роде из-за влияния какой-то культуры на их мысленную речь.              Засмотревшись на внушающую ужас красоту мощи полноценного боевого судна, вмещённую в столь малый объём, я растерялся, и теперь не мог собраться с мыслями, а что же я вообще хотел спросить. Тем временем она подошла ко мне — при этом не двигая ногами, будто кто-то толкал её по воде, и стала меня вертеть. Тело поддавалось неохотно, ноги еле скользили, а я и протестовать не смел.              — Два малых, два больших орудия, пулемёт, — протянула она, — могло быть лучше. Какова твоя скорость хода?              — А? — смог выдавить я и глянул за плечо — в этот момент она доразвернула меня спиной.              — Не могу полноразмерно выявить твои характеристики, — ответила она, не поведя и бровью, — отвечай.              — Без понятия, — честно признался я, не представляя, о чём она вообще толкует.              — Необычно, — на этот раз она всё-таки состроила более человечную гримасу задумчивости, отойдя от образа холодной правительницы, — твой облик близок к тому, что Бездна снизошла до тебя. Она не почтила тебя своей мудростью?              Я не знал, о какой Бездне идёт речь, а потому просто развёл руками.              — Ты права, слишком рано для Бездны являться к тебе, — без моего участия растолковала она и развернулась, отплывая куда-то в сторону, — чёткая речь могла бы говорить об обратном, но — увы.              — В смысле «увы»? Я умею говорить, — запротестовал я.              — Не о том думаешь, — отмахнулась Флагман, не оборачиваясь, — да и рано тебе думать, обожди пару визитов.              Более она ничего не говорила, переключившись на мысленную связь и перекликаясь с прочими обитателями плавучего дома ужасов. Наш разговор пусть и был до смеха рваным и бессмысленным, я какой-то не то интуицией, не то шестым чувством частично понял, о чём говорила главная. Некая Бездна должна была посвящать монструозных кораблелюдей, в том числе меня, в премудрости бытия Глубинных — так можно было перевести их, ну и моё теперь, самоназвание. Но моя ступень развития для полноценного диалога была мала, а потому нужно сходить на приём к ней ещё разок. И всплывал я как раз после одного из таких собеседований, и Флагман удивилась, что мне доступна речь, но с Бездной с глазу на глаз я пока что не пообщался. Эта же интуиция подсказала, что откинуть ассоциацию с принцессой оказалось верно — Флагману до таких было далеко.              Проще от этого понимания не становилась. При чём здесь аристократия? В чём конкретно заключается моё развитие? Как связана речь и разговор с Бездной, если она явно будет общаться образами, что доступно и вот той монстрятине рыбовидной? Упомянутый слегка дёрнулся, будто услышал упоминание о себе, повёл по горизонту моргалом и успокоился. Ещё и мысли надо в узде держать, ну что за напасть! Голова раскалывается.              Но заболевший котелок вдруг показался не формой речи — я явственно ощутил на себе чей-то хищный взгляд не пойми откуда. Стало не по себе, меня будто пожирали глазами, а я даже не понимал направления — как бы я ни вертелся, не удавалось никого найти, кто мог бы на меня так смотреть. Ближайшие монстры, девы, монстро-девы занимались своими делами, для них я был мелким и невзрачным куском мяса.              — Бездна и правда обделила тебя вниманием? — прозвучал в голове голос, принадлежавший таинственному соглядатаю, которая рассматривала меня как-то иначе, чем остальные, — расскажи, что ты видела, пока не пробудилась.              Кому рассказать? Что рассказать? Да и как? Вопросы как мои, так и чужие, остались без ответа. Незнакомка непонятным способом подавила на меня ещё немного, после чего её внимание рассеялось, а с души будто упал камень. Что это было? Вроде бы я не ощутил какой-то враждебности, но всё равно неприятно.              Чтобы не нагружать себя плохими мыслями, я решил обратиться к мыслям посторонних и стал более внимательно вслушиваться в витающий вокруг меня круговорот образов, которыми перебрасывались окружающие. Каждая такая мысль будто бы имела печать от отправителя, вырисовывая странноватый образ, который можно было бы назвать именем или позывным. Среди них я чётко мог различить двоих — Флагмана, которая звучала куда громче и властнее, легко выделяясь среди толпы, и ту девушку, которая помогла мне выплыть. Пока я лежал на дне, то, по-видимому, смог привыкнуть к, так сказать, особенностям её мыслепотока, и теперь её можно было назвать знакомой. И звали её, если я правильно растолковал образ, Кровожадностью.              Пусть я и видел её тогда на расстоянии вытянутой руки, но из-за смятения к ней так и не присматривался, не поняв даже, где заканчивается она сама, а где начинается обвес. Сейчас я осматривал её куда осмысленнее — девушка, немного ниже вожака, облачённая в несколько слоёв брони с отстоящими частями, которые закрывали её с двух сторон. На них расположилось множество орудийных башен и огромные раструбы, калибром превосходящие всё, что можно было видеть вокруг, а на внутренней стороне висел громоздкий кусок металла, напоминающий ятаган. Во всей стати Кровожадности читалось полное безразличие в миру, но при этом от её неосязаемой силы, будто бы скрытой за маской спокойствия, становилось не по себе. В конце концов, не дали бы ей такое имя просто так?              — Остались ещё две — переводил для себя я её послания Флагману, — ориентировочное время завершения модернизации — закат.              — Долго. Уверена? — спросила Флагман.              — Да. Я ясно это услышала, когда опускалась на дно, — без тени сомнений ответила Кровожадность.              — Это же хорошо! — восторгался кто-то. — Значит, сестра станет сильной!              — Это плохо, — отрезала Флагман, — мы едва оторвались от хвоста. Половинка, возьми два эсминца и неси дозор в этой точке.              В голове будто появился рисунок карты — бескрайнее море, обрамлённое туманом, где мы терялись едва заметными светлячками в ночном небе. Некто, названная Половинкой, в ответ изъяснялась очень грузно, будто это давалось ей с трудом. И с таким же трудом я переводил её мысли. Насколько я понял, она пыталась объяснить, что она может только лишь привлечь лишнее внимание.              Я отыскал её взглядом — миниатюрная девчушка, облачённая в непропорционально большие доспехи, от которых веяло необъяснимой жутью. Возможно, дело в исполинском шлеме, который закрывал всю верхнюю половину лица и будто бы жадно впивался в глазницы, нагло заменяя естественные глаза своими горящими окулярами. Причём я не мог этого видеть, но чувствовал, как у Половинки и в самом деле нет лица, и этот шлем — прямое продолжение головы. Так и конечности срослись с металлом, образуя жуткие кожаные узоры.              Меня передёрнуло, и я ещё раз осмотрел себя — выглядело так, будто матовое железо на мне просто доспех. Но при детальном приближении, когда я себя ощупал, всё оказалось так же печально — плоть намертво зацепилась за металл, который ощущался продолжением тела.              Пока я занимался самоизучением — наверняка под пластинами у меня только ещё больше стали — Флагман заставила-таки Половинку отплыть по её заданию. А аргументом стало то, почему её так зовут — она может оставаться в боевом режиме, что бы это ни значило, даже находясь в наполовину под водой. От того засечь её будет труднее, а сама она слышит хорошо и далеко.              Процессия из трёх кораблей отплыла — а называть компанию из получеловека и двух акулообразных чудищ хотелось именно так, тем более последних я даже перевёл как эсминцев. И скорость они набирали такую, что настоящие катера и рядом не стояли. Кошмар!              Постепенно лёгкий налёт страха сменился любопытством — а я так же умею? Флагман интересовался скоростью моего хода. Видимо, тоже могу развивать нечеловеческие скорости. Вот только как?              Из-за покрывала тёмных облаков было трудно сказать точное время, но до заката точно оставался час-другой, и водные чудища стали маяться кто чем горазд. Разнообразие форм и размеров поражало. Некоторые настолько вросли в свои доспехи, что невозможно было найти чёткую границу, зачастую наружу могла торчать лишь одна голова или вообще её часть. Я наблюдал за парой химер, которые нарезали круг в погоне друг за другом, словно собака за своим же хвостом — так же бессмысленно, но со зверским остервенением — и пытался понять, что именно они делают, чтобы носиться по поверхности воды. Но на ум ничего не приходило. Впрочем, какое-то свободное время у меня было, все будто забыли о моём существовании. Так что решил начать с малого, а именно попробовать вообразить, что я на коньках. В конце концов продолговатая конструкция на сапогах выглядела как чудаковатый гибрид коньков с лыжами.              Сначала я потерял равновесие, когда в принципе попытался подвигать ногой, и плюхнулся лицом в воду. Поднялся, попробовал снова — сумел устоять, но на полноценное хождение данные подёргивания не походили. Ноги слушались с трудом, вода обволакивала сапоги мёртвой хваткой, даже просто немного довернуть их для толчка оказалось непросто. Не знаю, сколько времени я потратил, но когда начало получаться хоть что-то, меня мысленно окликнули со смесью непонимания и игривого любопытства:              — Привет, а что ты делаешь?              Ко мне медленно приближалась низенькая девушка с крупными наростами на доспехах, которые напоминали вторую пару рук с торчащими иглами десятка-другого орудий. Чем-то такая конфигурация напоминала Кровожадность, но вместо маски безразличия её бледное лицо неведомым образом выражало сразу десяток различных эмоций, что смотрелось немного комично. Но несмотря на это и мелковатость, она вся излучала угрозу из-за угловатой острой брони и монструозного шипованного хвоста, поделённого на множество сегментов, который в обхвате казался больше моей головы, а в длину был с неё же ростом. «Она гораздо сильнее меня. Кличут Охотницей», — сама собой расшифровалась подпись. В её послании никакой враждебности я не уловил, хотя всё равно напрягся.              — Учусь ходить, — лучшего ответа я придумать не смог.              — О! Ты умеешь говорить ртом! — восторженно ответила Охотница. — Я тоже умею! Внимай!              Она остановилась и стала за версту излучать такую напругу, будто не говорить сейчас будет, а планету переворачивать. В итоге я услышал только странный писк, переходящий в невразумительное высокое рычание, словно от взбесившейся чихуахуа. Из всего потока звуков я смог вычленить только её имя, причём на двух языках — норвежском и японском. Это открытие заставило задуматься, а на каком языке я отвечал до этого. Определённо на русском, и Флагман тоже говорила на нём. Откуда я мог знать ещё языки? Хотя скорее я параллельно читал мысли девушки и просто понимал, что именно она пыталась сказать, нежели напрямую переводил её тарабарщину.              — Как тебе? — явно ожидая похвалы, переключилась на ментальную связь Охотница.              — Нормально, — я решил не рушить её ожидания.              — Тяжело понимать! Скажи мыслью, — замотала хвостом собеседница.              Я задумался. Пользоваться мыслесвязью пока получалось только по наитию. Пока я вспоминал, как именно общался под водой, то чувствовал нарастающее любопытство со стороны. И, неожиданно, именно оно помогло мне. Что-то похожее я ощущал от Кровожадность, когда та искала меня.              — Это хорошо, — кое-как смог передать я простую мысль, направив её ровно на метку Охотницы.              — Да! — подтвердила она и повторила первый вопрос. — Так что ты делаешь?              — Учение. Ходьба, — формирование образа обучения оказалось не такой простой задачей, из-за чего ответ получился рваным.              Охотница взмахнула хвостом и склонила голову набок, немигающе уставившись на меня. Она пыталась осмыслить мои слова, нахмурилась, наклонила голову в другую сторону. Затем вдруг хищно улыбнулась и резко дёрнулась вперёд мимо меня, обдав волной брызг. Пока я утирался, она оказалась ещё дальше и успела развернуться, описав большую дугу, и теперь весело смотрела на меня.              — Давай за мной! — радостно, но с некоторым вызовом, пригласила она меня.              — Быстро не могу.              Мыслительный процесс новой знакомой снова застопорился, и она подплыла обратно.              — Но ты же не порт… А как тебя назвала Флагман? Я не вижу имя!              — Не знаю. Не называла?              Охотница передёрнулась и застыла от взгляда Флагмана издалека, и я вместе с ней. Видимо, глава всей этой монстрячей стаи услышала, как её упоминают, и отреагировала. Голова словно несколько раз сжалась.              — Не можешь двигаться? Всё-таки дефектная, как я и думала, — посетовала главная, но без особого раздражения, скорее с лёгкой досадой, — ничего страшного. Твёрдость возьмёт на буксир… А звать тебя… Хм, нарекаю тебя…              Образ моего имени был весьма комплексным, и я не сразу мог понять, как лаконично его перевести. Если не сокращать, то в целом его можно было трактовать так — «Та, кто выиграла благословление Бездны в некоторых аспектах развития, но проиграла стратегически». Сразу же всплывали ассоциации о пирровой победе и почему-то синдроме раннего старения. Но моё положение и так печально, и, чтобы не загоняться ещё сильнее, буду мыслить позитивно и переводить самого себя Победой. Ну да, пиррова, но победа же.              Флагман тем временем переключилась на какие-то свои дела, отчего Охотница вновь раскрепостилась и засуетилась. Она подобралась ко мне сзади, пользуясь тем, что я с трудом мог даже разворачиваться на месте, и упёрлась руками в мой стальной горб. Удивительно, но я смог ощутить это прикосновение. Охотница стала меня толкать — сначала медленно, словно пробуя мою гидродинамичность на вкус, затем всё быстрее и быстрее.              — П-погоди! — чуть ли не завизжал я, когда понял, что останавливаться она не собирается, а ветер уже начинал протяжно выть в ушах.              Но она не то не слышала, не то просто игнорировала. Я смог немного унять панику и обратиться к ней по мыслесвязи, но получил взбаламученный отказ:              — Мы учимся — и точка! — мучительница, очевидно, наслаждалась процессом.              — Чему я так научусь?! Умирать? Давай начинать с чего-то простого, что даже дефектный поймёт. Хватит меня толкать! — от нужды я даже смог передать сложные образы, переведя их из сложноподчинённых предложений.              Но она продолжила молча набирать скорость. И как бы мысленно не препирался, она не слушала.              — Налево! Быстро! Скорость та же! — резко и с напором заорала «учительница» у меня в голове.              От страха я невольно накренился в нужную сторону, часть сапог начала подниматься из-под воды, создавая стену брызг. Мы заходили на поворот обратно к остальным, и когда я довернул трясущуюся от страха голову, чтобы удостовериться в направлении, то понял, что не было никаких «мы». Охотница неспешно плыла поодаль от меня.              От осознания, что никто меня не поддерживает, я снова потерял равновесие, но инерция и какая-то другая невидимая сила не дали мне упасть, и я продолжил совершать манёвр на огромной скорости. Пусть Охотница и не толкала меня, я всё равно чувствовал, что что-то другое несёт меня вперёд, поддерживая темп. Вместе с бьющим в лицо ветром и брызгами она будто сдавливала меня с двух сторон, а в ушах смешался шум рассекаемой воды и будто бы звуки двигателя. Я набирал ход и распереживался, как теперь тормозить буду?              Но довольно быстро плохие мысли отбросились. Реального физического дискомфорта давление не доставляло — глаза будто были защищены невидимой плёнкой, что даже не приходилось щуриться. Я бы даже сказал, что несущая вперёд сила доставляла некое чувство удовлетворения, словно я наконец очутился в своей тарелке. А как тормозить? Пока что я смог понять, что чем больше я думаю о чём-то, тем сложнее оно получается. Правильно Флагман сказала — думать мне ещё рано. Если делать бессознательно, то всё получалось само собой. В конец концов, когда я был эсминцем, так я вполне успешно и бултыхался, ни о чём не задумываясь.              И правда — пока я пространно рассуждал о насущных проблемах, то сам по себе стал замедляться. Видя это, ко мне подоспела Охотница. От неё веяло нездоровой радостью, которую она выплеснула, разогнавшись и очень больно толкнув плечом в бок. Не прочитав её намерения сразу, я от неожиданности пошатнулся, а злодейка ускорилась ещё сильнее, вырываясь вперёд, и вильнула хвостом, который с гулким звоном шлёпнул меня по щеке. От удара этой махины в глазах на секунду потемнело, а во рту растеклась приторная сладость.              Только я пришёл в себя, как в нос ударил такой же сладкий запах. Я провёл рукой по щеке и вместо гладкой кожи там оказалось раздробленное в хлам мясо. Белоснежная же ладонь окрасилась в чёрный. Похожая на нефть кровь крупными каплями стекала с пальцев, приковывая взгляд. Не удержавшись, я слизнул их, чтобы ничего не ощутить — язык и так был весь в крови, и я только размазал её по лицу.              Сквозь лёгкий звон в ушах я услышал заливистый смех Охотницы, которая вертела хвостом в десятке метров впереди. Мой ошеломлённый ступор очень её развеселил, на что я смог только послать очень сердитые, но не складные сигналы.              — Злишься? — ехидно раздалось в голове. — Ну давай, отомсти! Догоняй!              Она воспринимала свой акт возмутительной агрессии как игру, и я её очень веселил. И вновь, чувствуя от неё только игривость, я не смог предвидеть, что произойдёт дальше. Её отстоящие части доспеха слегка раздвинулись, и несколько небольших башенок развернулись в мою сторону. Раздалась череда выстрелов, похожая на пулемётную, и вокруг меня вздыбились множество тонких столбов воды. По телу пробежала странная дробь, возле ушей будто кто-то хлестнул плёткой, в животе кольнуло так, как если бы вдарили кулаком по печени. На самом деле не очень больно, но совокупность факторов согнала сердце в пятки и заставила боязливо сжаться, и стрелявшая снова рассмеялась.              — Давай-давай, догоняй!              Она припустила вперёд, и я, когда осознал, что ничего со мной не случилось, погнался за ней. Разгонялась она значительно быстрее меня и не забывала мысленно поддевать, а огрызнуться как-нибудь хотелось. И я вспомнил, что Флагман при осмотре говорила, что и у меня есть пулемёт. На правом браслете помимо длинного орудия также на выступе красовалась мелкая башенка, из похожей Охотница и стреляла. Две тонкие трубки, напоминавшие грифели, гордо смотрели в никуда и ожидали, когда я ими воспользуюсь. Башенка медленно огляделась в ответ на попытку управлять ею, и я вытянул руку вперёд. Отлично понимая мои мысли наперёд, она тонко затрещала и залила пунцовыми трассерами спину Охотницы. Почти всё либо просвистело мимо, либо отскочило от громады хвоста, но сколько-то пуль впились-таки Охотнице под кожу, что только раззадорило её.              Ощущая хлёст очередных пулемётных очередей на своей броне, я задумался, чем вообще занимаюсь. Почему мы перестреливаемся, и отчего я так легко воспринимаю то, что, вообще-то, мы можем друг друга убить. Что-то подсказывало, что таким калибром нас не взять, и всё же стрекот пушек отдавался звоном волнения в голове. Но оно почти полностью глушилось нерациональным весельем Охотницы. Для неё разворотить мне лицо и обстрелять — просто забава. И я против своей воли заражался её настроением, отвечая на провокации как ментальные, так и физические.              И в глубине души я против не был, какая-то неизведанная часть меня воспринимало ситуацию как данность. Спорить внутренним голосом не хотелось: в конец концов, Охотница помогла освоиться с движением, и её игры можно воспринимать как продолжение практики, пусть и приходилось немного терпеть.              И постепенно её сумасбродство меня полностью поглотило. Свист ветра и пуль пробуждали малость безумный азарт, вместе с бешеными скоростями и небольшими прыжками на волнах бросая меня в полудикое удовольствие сродни опьянению. Широкие серые просторы сузились до девочки-корабля, и все мои мысли были заняты тем, чтобы ухватить её за поганый хвост.              А она всё время уходила резкими манёврами, за которыми я просто не поспевал. Иногда она сбрасывала скорость, из-за чего я уплывал вперёд и получал в спину град пуль, и пока разворачивался, она, дразнясь и подначивая, уже вновь вырывалась вперёд. Я был бы донельзя взбешён, если бы она периодически не отвлекалась от провокаций на редкие похвалы. Она выделяла мою скорость, сравнивая с добротным эсминцем, хотя и указывала на неуклюжесть при манёврах. Радость и раздражение смешивались в совсем ядрёную смесь, отрезающую меня от всего мира. Так мы петляли всё дальше от основной группы, мне становилось всё проще управлять ходом движения, увереннее входил в повороты, и стрельба давалась лучше — несколько раз среди мысленного потока веселья просачивались нотки негодования от убегающей, когда я удачно попадал куда-то между брони.              — Стой! Тихо! — вдруг приказала Охотница.              Она стала быстро замедляться, а всю игривость как рукой сняло. Теперь от неё разило только напряжением напополам со злостью. От такой резкой перемены я перепугался, вся задорная сила, толкавшая тело вперёд, испарилась, и я продолжил двигаться только по инерции.              После непрекращающегося шума погони резкая тишина больно ударила по ушам, и я в панике пытался понять резкую перемены в настроении соплеменницы. Но та, как нарочно, просто молчала, иногда бросая гневные взгляды то в одну, то в другую сторону.              — Что-нибудь слышишь? — наконец спросила она, пересылая мне странный сигнал.              Я прислушался. Всё что получалось уловить — только приглушённые голоса в голове от остальной стаи. Не получив положительного ответа, Охотница немного смутилась и невесть откуда взявшийся гнев вытеснялся осторожным любопытством.              — Флагман? — позвала она, передавая ей тот же сигнал, который я не смог расшифровать. — Послушай, мне не мерещится?              Вожак потянула с выводами, ответные образы не складывались в цельную картину, я бы трактовал их как задумчивое «хм».              — Возможно и не мерещится, — наконец дала вердикт она, — но нельзя быть уверенными в источнике шума. Отправься в быструю разведку по следующему маршруту.              Охотница поделилась со мной незамысловатым путём, который ей передала Флагман — большим полукругом к юго-западу. И без лишних прелюдий скомандовала мне следовать за ней в кильватере, что я тут же исполнил. На этот раз двигались мы значительно медленнее. «Не шуми», — следовало короткое объяснение, когда я только подумал о том, чтобы ускориться.              — А кто услышит? И как? — поинтересовался я. — Мы громкие, но вокруг пустота.              — У тебя нет боковой линии, вот и не понимаешь, — поучительно объясняла Охотница. Эту линию я умудрился перевести ещё и как «гидрофон», — сквозь толщу воды Бездна разносит звук далеко-далеко. И если Она благословила тебя, то ты сможешь его услышать.              — То есть сейчас нас кто-то может слышать? — поёжился я.              — Может, — твёрдо ответила ведущая, но с такой же твёрдой самоуверенностью продолжила — но если мы не будем стрелять и бегать как заведённые мальки, то услышат нас только высшие избранницы Бездны. А я тихая. Ты, кстати, тоже. Пока мы вне основных сил стаи, мы незаметны как пара мелких эсминцев, бояться нечего, — успокоила она, чувствуя моё волнение.              Звучало, конечно, достоверно, но особо легче мне не стало. Возможно, дело было в резкой смене настроения. Больно быстро мы перешли от упоительной беготни с пострелушками к неведомым угрозам за горизонтом. Пожалуй, именно в неизвестности и заключалась основа моего страха — когда о всех возможных переменных известно только то, что любая из них способна убить, трястись начнёшь и против своей воли. И самое мерзкое — я точно знал, что эта неизвестность несёт смерть, это знание кто-то бережно положил мне в подкорку, и у меня просто не было аргументов сомневаться в них. Это Охотница и прочие морские чудища вокруг Флагмана воспринимают меня своим. Но есть и те, в чьих глазах я буду не более чем обедом.              Тревожность усилилась после того, как мыслесвязь резко оборвалась — в момент замолкли два десятка периферийных голосов — мы уже отплыли довольно далеко от остальных. Остался только тонкий ручей чувств взвинченной Охотницы, которая одновременно готова была как ринуться наутёк, так и вступить в яростный бой. Она продолжала посылать мне запутанные образы со своего гидрофона, которые в силу умения частично переводила в нечто, напоминающее тяжёлый гул, скрежет и предсмертные завывания осыпающихся скал на фоне едва уловимого шёпота.              Беспокойная какофония кривилась и распадалась, чтобы вновь собраться далёким воем глубины, когда Охотница меняла угол прослушки. Пусть шумы и представлялись беспорядочными, они оказались достаточно однообразными, чтобы уловить среди зловещего пения Бездны нечто инородное. Охотница словно выпала из мира, превратившись в слух, я не чувствовал от неё ничего, кроме передачи данных с гидрофона. Она точно настраивала параметры своих сверхъестественных сенсоров, и постепенно я стал отчётливо слышать в переливах морского хора тяжёлый звон металла, будто бы сливающийся протяжный демонический смех. Это был тихий, приглушённый хохот, постепенно нарастающий в звучный кошмар, как если бы на поле боя встретились многотысячные армии закованных в латы рыцарей.              Что-то приближалось.