Часть 2 — Следующее пробуждение

      Гомон становился громче и точно смертоноснее. Охотница вслушивалась в этот безумный шум довольно долго, даже не шелохнувшись. Она будто пробовала его на вкус, смакуя в ненормальном экстазе.              — Теперь я уверена, что они движутся в нашу сторону, — наконец вынырнула из прострации напарница.              — Кто «они» — осторожно спросил я.              — Враги, — коротко и ёмко ответила Охотница, уверенная, что такого объяснения достаточно, — разворачивайся и сообщи Флагману мою мысль: пока не знаю, сколько их. Можешь ускориться.               — А ты? — я не столько опасался за неё, сколько от не желал куда-то плыть в одиночку.               — Проверю поближе, — без нотки волнения ответила разведчица, — нужно хотя бы примерно понять состав.              «Звучит она уверенно, наверняка понимает, что делает», — подумалось мне, когда мы разделились, и я по дуге возвращался назад. Её «можешь ускориться» при полноценном переводе звучало скорее «можешь увеличить скорость до четырёх девятых от той, с которой мы до сюда добрались». Это я и исполнил, с интересом подмечая, как я могу примерно трактовать возникающие в процессе жизнедеятельности числа. Я легко осознавал, что движусь именно с той скоростью, с какой приказала Охотница, но стало интересно, сколько это конкретно. Как уже повелось, в голове возникал нестройный образ, который путём длительного обмозговывания смог пересчитаться в конкретное число моей текущей скорости — четырнадцать узлов. Не зря все эти девочки и чудища представляются мне кораблями, раз даже первыми на ум приходят морские термины.              Размышления помогли скоротать тягучие минуты одиночного забега, пока наконец меня не огрело по голове обилием знакомых голосов — я словно пересек некую невидимую черту досягаемости Флагмана, к которому тут же и обратился.               — Флагман, Охотница сообщает о группе врага неизвестной численности, которая движется в нашу сторону, — слегка переиначив под третье лицо мысли девушки, передал я, — сейчас она позволила себе отклониться от назначенного вами маршрута для сбора более точных данных.              Лёгкая гордость за то, что я смог без проблем передать комплексный образ, быстро омрачилась нараставшей тяжестью общего фона мыслей. Расслабленная безмятежность быстро сменялась тихой яростью и страхом.               — Опять она своевольничает, — пусто, просто констатируя факт, заметила Кровожадность.              Её я выделил сразу же, ведь уже, можно сказать, познакомился, но свои комментарии начали вставлять и остальные, из-за чего связь превратилась в балаган несвязных возгласов.               — Мы готовы? Мы готовы? Стрелять! Стрелять! — ломано вопил кто-то, едва выстраивающий образы во что-то цельное.               — Ворвёмся? Ударим первыми? — вторил схожий голос.               — Бездна, что мы сделали не так, мы же оторвались от преследования! — сломлено вопрошала в пустоту одна из более развитых.               — Дура, это не те же. И вообще, это не наказание, а испытание, будь благодарна Бездне! — возмутился кто-то рядом.               — Я не выдержу, мне плохо, я хочу есть! — продолжала та, сильно противясь любым мыслям о сражении.               — Молчать! — рявкнула Флагман так, что рой голосов стих тотчас же.              На какое-то время воцарилась оглушительная тишина. Главная будто удостоверялась, что все наконец успокоились, и без лишней суеты обрисовала ситуацию. Она подробно разжёвывала текущее положение, чтобы его смогли понять даже полузвери с грохотом пушек в голове вместо разума. За счёт чего понимал и я, несведущий в быту морских чудищ.              Она сразу же отрезала любые негодования по поводу непрекращающейся бойни от раненых. Под водой всё ещё проходила модернизацию — или эволюцию, тут уж как переводить — последняя сестра, которая, судя по длительности, готова была подняться до уровня элитного тяжёлого крейсера, что бы это ни значило. По некоторым ноткам благоговения от остальных было понятно, что это довольно высокое положение в стае — Флагман была где-то на том же уровне или чуть выше. Следовательно, добровольно отступать от такого ценного кадра просто недопустимо. А так как модернизация довольно крупная, то её скорее всего почувствует чужая стая, когда будут проплывать мимо, и обязательно среагирует. Чужой вожак может либо полакомится беззащитной оболочкой на морском дне, либо подождать конца модернизации, и поставить одинокий крейсер перед фактом, что та должна вступить в её стаю. Допускать такое Флагман отказывалась — здесь проявлялась и воля свободной стаи доказать свои силы перед ничтожными приспешниками какой-то там непонятной мне важной шишки, которую окрестили Химе.              Когда до всех дошло, что схватка практически неминуема, в эфире появился голос Охотницы:               — Не менее полутора десятка крейсеров. Из тяжеловесов только одна. Будут проплывать совсем рядом с нами, — подтвердила она опасения.              Под плавное дирижирование Флагмана корабли стали выстраиваться в три кильватерные колонны. Первая — линия шустрых крейсеров с Кровожадностью во главе, за которой шла Охотница, несколько незнакомок и большая часть эсминцев. Все они, не дожидаясь построения остальной группы бросились в направлении противника — на траверз правого борта формируемых линий.              Две другие колонны формировали отдельный боевой порядок. В ближней к врагу линии направляющей была Флагман, а в другой — Твёрдость, которую я пока успел рассмотреть только мельком. Её весьма человечная фигура плыла, вцепившись словно за вожжи в крупную цепь на отдельной от неё горе мяса и стали, которая елозила непропорциональными бледными руками по воде. Именно на этом демоническом отродье и находились крупные орудийные башни. Меня поставили как раз в её дальнюю от угрозы линию рядом с парой подранков. Одну из них я узнал — именно она яростнее всего жаловалась на самочувствие и нежелание драться. Когда я оглядел девушку вблизи, то скривился и проникся сочувствием к её обречённым мыслям. Стройная высокая фигура, хитрые изгибы пульсирующего обвеса которой загнанно таращились десятком глаз, была грубо испорчена зияющей на половину тела раной. На месте левой руки дыбилось крупными кусками пропитанное чернотой мясо, дыра доходила ей почти до середины груди, длинными когтями заползая одновременно на шею и под рёбра.              Соратницу, которую я обозвал Рассечением, мелко потрясывало, броня вся была в сколах и трещинах, одну из орудийных башен заклинило так, что смотрела обломком орудия она чуть ли не внутрь обвеса. Но остальные, расположенные на вытянутом бронированном отростке, гармонично дополнявшем руку, тем не менее грозно топорщились шестью протяжёнными иглами. Это вооружение внушало уважение своей длиной — почти как у Флагмана, но вот калибр был, конечно, поменьше.              Остальных в сгущающихся сумерках разглядеть не удавалось, но воспринимались они как часть меня. Я точно мог сказать, где находится каждый корабль и понимал, где среди них моё место и что должен делать. Я даже поймал себя на том, что в моменте голова опустела, и действовал автоматически, не осознавая себя.              Двигались мы не слишком быстро — где-то около двадцати узлов, я спокойно поддерживал скорость и всё больше втягивался в общий ритм. Из транса меня вывели вспышки у горизонта — Кровожадность с малой группой уже были далеко впереди и приняли на себя первый вражеский залп. Мерзкий бардовый цвет спёкшейся крови нарушил серую гармонию, град трассеров рассёк темнеющее небо множеством ран. Пусть я и понимал, что этот кровавый дождь нацелен не на меня, легче не становилось, сердце будто ушло в пятки. Прямо передо мной шёл живой пример, что даже одно неудачное попадание может сотворить с защищённым телом. А сколь прочна моя броня я не знал и узнавать не хотел. Со стороны Кровожадности разразились ответные выстрелы, гром которых докатился и до меня, вселяя всё больший страх.              Однако всё то же наваждение, которое чуть не превратило меня в безвольную куклу, продолжало держать меня в уздах. Пусть я и мог более-менее свободно мыслить, но выйти из кильватера не получалось. Мои потуги были схожи с попыткой сдвинуть целую огромный валун — вроде он даже шевельнулся, но общим итогом стала только закружившаяся от усталости голова.               — Получено попадание, — прозвучал ровный поток мыслей Кровожадности, — критические повреждения отсутствуют. Продолжаю выход на дистанцию пуска торпед.              Её невозмутимость немного успокоила меня, но тотчас же из колеи меня выбил уже наш залп. Синхронный рёв десятка крупнокалиберных орудий, способных достать из-за горизонта, ударил по ушам, и даже приличное расстояние между группами не спасло меня от звона в ушах. После чего влетел в облако дыма шедших впереди.               — Засекла малую группу, обходит нас и движется наперерез вам, — возбуждённо сообщила Охотница, — уходят быстро. Уже не уверена, где они.               — Рассечение, переключись на них, это может быть первый вал, — приказала Флагман.               — Но я только дала залп, — чуть ли не обиженно ответила та, — я их не вижу, зато уже вижу их флагман, дай пристреляться!               — Делай, что велено, — ментально надавила на неё вожак вместе с Кровожадностью, отчего от Рассечения послышался мысленный скрип.               — Может, флагман не она, а та, что рядом? — задумалась Твёрдость, продолжая смотреть вдаль. — Странно она как-то двигается.               — Нормально она двигается. Сейчас, уже скоро! Всё что есть в неё всажу! — залепетала Охотница.                     Что они там умудряются увидеть за горизонтом, я решительно не понимал, но влезать не стал. С моей позиции я не мог осмотреть всю картину: огонь в небе, вспышки поблизости, раскаты грома выбивали из колеи. Свист снарядов был похож на удары хлыстов, рассекающие даже грохот орудий. Но особо оглушительно было в мысленной связи — Охотница орала уже что-то совсем нечленораздельное. Я чувствовал, как она лавирует меж трассеров и торпед, подбираясь всё ближе и ближе к цели. До того спокойная Кровожадность посылала в общую сеть чистую, ненаправленную ни на что конкретно ненависть и жажду насилия.              Время слилось в единый ком взрывов и свиста. Я оставался совсем незначительной деталью на сцене развернувшегося побоища, которого даже не мог увидеть своими глазами. Попытка продолжить чувствовать Охотницу не увенчалась успехом: чем яростнее та становилась, тем сложнее было воспринять хоть что-то. Получаемые образы расплывались в горячечный бред.              — Прямой визуальный контакт, — обеспокоенно предупредила Твёрдость, — нас уже обошли.              — Как вы пропустили?! — до звона в висках возмутилась Рассечение.              — Заткнись! Ты их и пропустила, — рявкнула Флагман, — перестраивайтесь.              Вдалеке я наконец увидел противника — прямо по курсу к нас приближались несколько размытых точек, прижатых к воде, и пару фигур повыше. Пока я был поглощён окружающим гвалтом, я их совсем не мог приметить. Сейчас же с их стороны прозвучали выстрелы. Кроваво-красные снаряды летели прямо на нас.              Твёрдость, идущая впереди, сменила курс, отходя от основной колонны и утягивая за собой остальных. И почти вовремя: между кильватерами двух наших групп показалась стрелой бурлящая пена, мигом пронёсшаяся куда-то назад. За спиной раздался оглушительный взрыв, в ментальном эфире на мгновение прозвучал дикий верезг и мгновенно утих, сменившись утробным рычанием. Кто-то из крейсеров получил серьёзное ранение и теперь начинал отставать. Я на секунду обернулся — за несколькими незнакомыми девами пылала, освещая темнеющий закат, замыкающая. От неё пасло не болью, но злобой, которую она вкладывала в каждый залп в обидчиков.              Твёрдость пыталась перестроить нас в шахматный порядок, но уже не успевала. Теперь мы шли наискось наступающему на нас валу, быстро сближаясь. Острым зрением я мог разглядеть их лучше — пять приземистых абоминаций, напоминавших наши эсминцы, у каждого было по одному огромному алому глазу, но каждый будто смотрел на всех одновременно с нескончаемым голодом. Прямо во рту у них торчали паразитами толстые орудия, обдававшие их бордовым дымом после каждого выстрела. Но куда большей опасностью разило от двух развитых кораблей. Человеческие фигуры, небольшие и обтекаемые, согнулись, словно готовясь прыгнуть, и волну за волной выплёвывали торпеды из массивных аппаратов по бокам их компактного, но чудовищного обвеса. Они рисовали на воде веер за веером тонкими кильватерами, отчего Рассечение занервничала пуще прежнего.              — Они меня целят, меня! — орала она. — Убейте их, убейте!              Остальные и без указаний уже стреляли в вал противника, чей удачный удар не остался безнаказанным. Один из чужих эсминцев подорвался на мелкие кусочки чьим-то точным попаданием. Плохо контролируя себя, я по наитию вытянул в бок руку. Браслет на ней ощущался тяжёлым и тёплым, алчущим и нетерпеливым. Жар нарастал, артиллерийская башня, повинуясь моим скоротечным мыслям, дёргалась в поисках лучшего угла, вздёргивала и опускала пушку. Умом я не мог ничего понять, а интуиция и чувство локтя работали на пределе возможностей, только подсказывая и направляя, но не довершая работу до конца. Я наугад выбрал углы орудия, глубоко вздохнул, жар достиг своего пика. Уши заложило, а глаза ослепило от резкой вспышки. В носу тут же застрял запах гари. Сгусток красной энергии кометой устремился от меня, свистя и ревя. Я почти сразу потерял его в ливне ожесточённой перестрелки.              Вражеский снаряд промчался совсем рядом со мной, где-то позади он разорвался, обдав меня брызгами. Мне стало бы страшно, если бы я не был заворожен алыми переливами утратившего серость закатного неба, а в голове не стоял бы гул более дюжины голосов. Слева, справа, по курсу, перезарядка, пожар, нестерпимая боль — нескончаемый поток информации бил по мозгам, отдаваясь пульсирующей болью в висках.              С каждым чужим и своим выстрелом, я целился всё лучше, яркое мельтешение перед глазами становилось всё осмысленнее, я наконец мог отследить свои трассеры. Вражеские звероподобные эсминцы быстро кончились — я успел даже попасть в одного — но человекоподобные активно маневрировали, чуть ли не заваливаясь на бок и касаясь руками воды, и уходил из-под ответных залпов. Мы тоже не плыли прямо, от линии осталось одно название, мы почти что бросились врассыпную, сохраняя лишь общее направление движения. Враг завалил всю водную гладь перед нами кошмарным количеством торпед. На одну такую я чуть не нарвался, когда попытался уйти в сторону от очередного снаряда, брошенного мне на упреждение. Стремительно приближающееся бурление оказалось страшнее любого огня, из-за чего я запаниковал. Подключённый к общему потоку разум сам принял решение скопировать поведение врага: я чуть ли не упал вбок, подогнув ногу и опёршись на правую руку. Ладонь горела от неожиданно твёрдой поверхности воды, меня сразу повело в сторону с жуткой силой — мне показалось, что меня разворачивает на месте, и голова закружилась.              Но то был только мимолётный мираж, я лишь несильно отклонился от общего курса, а торпеда прошипела в десятке метров от меня. Можно было бы выдохнуть, если бы я смог подняться обратно — но я лишь ещё сильнее завалился на руку, припав на локоть. Стало так больно, будто с меня сдирали кожу. Скорее всего так и было, ведь нёсся я на узлах не меньше двадцати пяти, и всё более крутой разворот не сильно меня тормозил. Встать не получалось, слишком уж в неудобную позу я сам себя загнал, и летел прямиком в первую колонну.              Фонившую от меня панику учуяла Флагман, на мгновение отвлекаясь от выцеливания того, кого я даже не видел. Она послала быструю команду одному из крейсеров покрепче из конца строя, которая слегка сбросила скорость и сменила курс, идя мне наперерез. Я уже почти стал плыть назад, когда союзница меня поймала. Вернее сказать, впечаталась в меня огромной массой обвеса на ногах. Правда, сложно было назвать это обвесом — под искажённой верхней человеческой частью распласталась, скорее, крупная китообразная стальная форма. Я успел немного довернуть корпус, чтобы врезаться в неё не головой, а плечом. Меня чуть не вывернуло наизнанку, дыхание сбилось; я услышал, как внутри что-то захрустело и застонало. Она же столкновение почти не ощутила — я лишь немного поцарапал её броню. Тем не менее, пусть и ценой моих крайне болезненных ощущений, мою неожиданную перекладку руля удалось остановить, а мощный удар отбросил моё тело в прямое положение. Я, конечно, ещё немного пошатывался, но смог ускориться, чтобы начать возвращаться свою линию.              Я осмотрел руку. Перчатки не пострадали вообще никак, да и локоть чувствовал себя не так плохо, как мне казалось во время поворота: бледная кожа лишь слегка протёрлась, и маслянистая чёрная кровь редкими каплями просачивалась сквозь неё. Вот только двигалась рука заторможено: плечо пострадало сильнее. Оно будто сместилось с законного места, и вплоть до лопаток — или около того — наливалась иссиня-чёрная гематома.              В реальность меня вернул новый взрыв пуще прежних. Ещё один крейсер за мной подорвался, но на этот раз бесповоротно — она разметалась перемежающимся тёмной кровью и бордовыми завихрениями фонтаном, успев только пискнуть прямо перед попаданием торпеды. От столь яркой вспышки рядом стало не по себе. Я не знал, как именно происходит подрыв — почему кто-то остался на ходу после повреждений, а кто-то мгновенно погиб — оттого было ещё страшнее. Каждый поворот, каждая смена траектории теперь становились для меня судьбоносными.              После очередного манёвра я обнаружил, что случайно вырвался вперёд: более сильные, но от того крупные корабли после ранений не могли поддерживать темп. Моя же малогабаритная форма мчалась на всех парах, уходя из-под огня. Но приказывать возвращаться назад никто не спешил — Флагмана будто бы устраивало моё спонтанное перемещение во главу колонны.              Случилось так из-за того, что Твёрдость, точнее её громадный корпус, схлопотала торпеду — она оказалась не так уж манёвренна. Её ватерлиния просела и теперь грозный корабль плелась где-то в середине бесформенного строя. Она никак не обозначила ранение в эфире как тот закричавший крейсер, который сейчас плёлся где-то совсем далеко позади — она смогла побороть пожар, но дым клубился над ней, мешая целиться. Либо я просто не услышал, и Твёрдость только сухо констатировала факт своего повреждения. По крайней мере, выглядела она до сих пор бодро. Рассечение же просто постепенно сбрасывала скорость, не в силах постоянно поддерживать максимальную скорость.              Тем временем потрепавшие мне нервы и успевшие подбить наши крейсера торпедоносцы разворачивались к своим основным силам. Одна из них дымилась паровозом — кто-то отлично попал по ней. Сами же торпеды никуда не делись: даже отступая, они не останавливали пуски.              — Вал отходит, — сообщила Твёрдость Флагману, — преследовать не сможем. Указания? Переключиться на основной флот?              — Они меня хотят выцепить, — встряла Рассечение, — нельзя дать им уйти, они прикончат меня на втором заходе!              — Без эсминцев они не рискнут, а мы выбили достаточно, — поспорила Твёрдость, — они больше не угроза.              — Преследуйте, — приказала Флагман, — Победа, вперёд. У тебя хорошая ходовые характеристики. Главное, не делай резких разворотов, чтобы снова не потерять управление. А Зоркость прикроет тебя.              Я не сразу понял, что обращаются ко мне. Зоркостью оказалась последняя из трёх младших крейсеров в хвосте колонны, кто ещё оставался в полном порядке. Её ментальный сигнал казался знакомым, но когда мы успели пересечься?              Она тут же ускорилась, поспевая поравняться со мной. Я же получил в голову от Флагмана примерный план того, что от меня требовалось. Торпедоносцы заходили на нас по некоторой дуге, а сейчас двигались обратно напрямую, поэтому я мог ринуться к ним наперерез, и попытаться нагнать их. Что я тут же и принялся выполнять. Всепоглощающая сила, толкающая меня по воде, повысила давление, меня будто прижало к воде, и я стал выжимать всё больше и больше скорости. Думаю, около тридцати трёх узлов или около того. Обе наши линии за время боя слегка замедлились, и я быстро прошёл мимо Флагмана, бросаясь в погоню за стремительно удаляющимся противником.              Они были стремительны: уже скрылись за горизонт, и вряд ли бы я их нагнал, будь они неповреждёнными. Но подранок продолжала коптить воздух, так что ориентироваться оказалось легко. Я постепенно сокращал дистанцию, и столб дыма передо мной рос, но вот вторую я до сих пор не мог разглядеть. Моя напарница не поспевала, но ей и не нужно было.              — Вижу вторую, — Зоркость, чувствуя мою растерянность, поделилась своим видением. Она каким-то магическим образом чётко различала у горизонта уплывшую немного дальше вторую, хотя находилась от неё дальше меня. Таким образом напарница передала и движущиеся мне навстречу кильватеры торпед, за счёт чего заранее скорректировал маршрут.              Силуэт раненой противницы увеличивался. Я наконец видел её немного детальнее и своими глазами — куда ниже меня, обвес простирался скорее вширь, давая пространство множеству торпедных аппаратов. Пушечного вооружения у неё было мало, да и калибр даже меньше моего. Она зашевелилось, учуяв меня. Несколько башенок резво развернулись, принявшись поливать преследователя огнём. Я ответил взаимностью, стрелял пусть и реже, но удар должен быть более увесистым. Но важнее следить, не начнёт ли она, как и другая, пускать торпеды. Она, впрочем, не начинала — то ли торпеды кончились, то ли не могла подобрать нужный угол. Но вот артиллерией по мне попала-таки — оказалось не так болезненно, хотя я и успел оторопеть. Резкий толчок в грудь и вспышка ненадолго дезориентировали, но как только я осознал, что то было не особо сильнее удара хвоста Охотницы, то быстро успокоился.              Кстати, о ней. Неутихающая ненависть в ментальной связи начала развеиваться, и Охотница вновь смогла внятно общаться. Она отходила от вражеского строя и захотела мне помочь.              — Иду на сближение, — устало, но с предвкушением вызвала она меня, — держи этих двух на прицеле и гони ко мне.              Я продолжал обстреливать торпедоносец, меня поддерживали ещё несколько союзных орудий позади, но без особых результатов — мы далековато от них уплыли. Сам же я успел несколько раз попасть, и на вражеской глубинной вновь разыгрался пожар, из-за чего она практически перестала огрызаться. Увидел я и вторую, она оказалась не так уж и далеко, просто дым слишком сильно перетягивал на себя внимание. Теперь перестреливался я именно с ней: она заехала мне куда-то по ногам без особого урона, большинство мои снарядов вообще улетали в молоко, но всё же что-то ей подорвал, пусть и без видимых последствий.              Последствия начали появляться, когда с той стороны, где находилась основная группа противника, посыпался целый град снарядов. Я сначала перепугался, но это оказалась Охотница, мчавшая нам навстречу. Её залп был и больше, и мощнее. Всего несколькими попаданиями по раненной она заставила её остановиться, а относительно целую заставила стремительно сбросить скорость. Пылающая Глубинная визжала от боли до того громко, что я слышал за километр. Она ещё пыталась отстреливаться в обе стороны, но мне удалось попасть той прямо куда-то в такую точку обвеса, от которой та взлетела на воздух, наконец навсегда замолчав.              Охотница тем временем сблизилась. Выглядела она неважно: броня в некоторых местах продырявилась, поплавилась и будто бы треснула, пара из десятка орудий дымились, застыв на месте. Но меньше свирепого задора в ней не стало. Оставаясь на перезарядке, она приближалась к ещё живому противнику, который пустил несколько торпед — видимо, последние. Слишком резво для своего побитого вида Охотница пропетляла между ними. Почерневшая от копоти броня стойко принимала мелкокалиберные снаряды, позволяя союзнице приблизиться к торпедоносцу вплотную. Эмоции врага были настолько необъятным, что я даже смог перехватить его сигнал — первобытный ужас и желание жить. Желание, которому не суждено было сбыться — не дожидаясь перезарядки, Охотница приблизилась совсем вплотную к ослабевшей и, проносясь мимо, одним махом хвоста обезглавила её. Рваная шея брызнула чернотой, точно буровая скважина. Труп проплыл ещё немного и упал в воду, начав медленно тонуть.              Охотница жадно облизала разбрызганную по лезвиям и сегментам хвоста кровь. Вспоминая, как эта же массивная конечность полоснула меня по щеке, оставалось только поёжиться от осознания, насколько эта Глубинная сильнее меня. И она, и противник двигались на нечеловеческих скоростях, так враг ещё и уйти с траектории пытался, но Охотница всё равно с лёгкостью перешла к ближнему бою. Насколько же легко она может лишить меня жизни, если не будет сдерживаться.              — Отлично! — рассмеялась она. — Может, теперь Рассечение перестанет наконец ныть.              В ответ послышались возмущение у ноющей, несколько образов одобрения от кого-то и отдельно рык Флагмана, требующий прекратить балаган, ведь бой ещё не был окончен. Охотница пролетела мимо меня, пока я заходил на разворот обратно к своим. Памятуя о том, что не следует слишком сильно заваливаться набок, я описывал довольно широкую дугу, отчего смог вдалеке разглядеть скопление непрерывно стреляющих фигур. Враг почти ничем не отличался от моей стаи. Такие же девушки-корабли с гротескными массивами матовой стали, даже цвета вспышек от выстрелов те же. А вот построение у них было нарушено сильнее нашего – вражеские корабли нестройной россыпью болтались по водной глади, иногда даже не сохраняя направление, маневрируя вразнобой. Кровожадность с Охотницей постарались. Но главное отличие врага — аура от них шла совершенно другая, более жёсткая и холодная, от неё у меня затряслись поджилки. И дело было даже не в том, что это противник — что-то совершенно на другом уровне подпитывало их эмоциональный фон, пытаясь раздавить меня.              Среди чуждого и пугающего я почувствовал и знакомое: Кровожадность спешно отступала, и я смог примкнуть к ней. Сильная глубинная, как и Охотница, оказалась потрёпана, но на её мыслях это никак не сказалось, что придавало мне уверенности. Вдвоём мы уходили от разъярённого противника. Он не преследовал нас, но активно настреливал в спину. Просвистело совсем близко, и меня толкнуло вперёд. Металлический горб заныл от боли со страшной силой, а я даже не мог посмотреть, что с ним стало. Но почувствовал — сильный жар и потрескивание разгоравшегося огня. Прямо на спине у меня начинал бушевать пожар, а не знал, что с этим сделать. Но как-то ведь другие корабли с этим справлялись?              Кровь внутри металла шипела и шкварчала, сгорая в пламени и образуя густой чёрный дым. Помимо боли от разраставшиеся ожогов что-то начало свербеть изнутри. Организм сам перестраивался, гудел и с противным хрустом и влажным трением возился с ранениями. Гематома на плече стала немного меньше, а пожар перестал разгораться сильнее. Особо легче физически не стало, даже наоборот, но тревога частично ушла. Ещё бы иметь глаза на затылке, чтобы видеть палящую в меня артиллерию. Позвоночник, конечно, был достаточно вёртким, чтобы можно было периодически разворачиваться и наблюдать за удаляющимся противником, но это сказывалось на движении — неудобно и слегка тормозило, да и клубящийся позади огромными облаками дым прицеливанию не способствовал. Если медлить, то можно снова схлопотать по горбу, но если не медлить, то уворачиваться сложно — дилемма!              К счастью, мы смогли разорвать дистанцию без происшествий. Вроде бы несколько раз прилетело по Кровожадности, но она и бровью не повела. Когда мы вернулись к своим, те уже успели восстановить порядок и развернуться.              — Накат окончен, потери составили четыре эсминца и один крейсер — Низкая, — отрапортовала вернувшаяся в спокойное состояние Кровожадность Флагману.              — Уничтожили один тяжёлый крейсер и два лёгких, ещё один тяжело ранили, — продолжила Охотница, — на отходе завалили ещё два элитных эсминца.              На последнем перечислении она будто бы обратилась ко мне, похвалив. Но, несмотря на вроде бы весёлый тон, её мысли были омрачены сразу по нескольким причинам: тяжёлый крейсер действительно не оказался вражеским флагманом — им была кто-то из кораблей полегче, и Охотница не смогла её выявить — а также потерями с нашей стороны. Наш, как выразилась Кровожадность, накат теперь обескровлен, вернулись только они двое. А с учётом потерь в основных колоннах размен был если не равным, то в любом случае очень для нас чувствительным. Флагман казалась очень недовольной — противник, как только пропала торпедная угроза, тут же принялся перегруппировываться вслед за нами.              Меня вместе с Зоркостью определили под прямое подчинение Кровожадности, чему обрадовалась Охотница, но не я — раз здесь такая, если можно так выразиться, текучка кадров, то меня с моей невыдающейся бронёй быстро отправят на дно.              — Да не боись ты, — рассмеялась Охотница, — ты вон как хорошо от торпед уходила.              Лучше от таких слов не стало. Я прокручивал в голове взрывы и смерти, кровь и крики. Становилось до одури страшно, и чем дальше мы отходили от Флагмана, тем слабее становилась какая-то хватка у меня в сердце, которая заставляла держать себя в руках. Стало понятно, что влияние вожака заставляло воспринимать всё гораздо проще, чем оно было на самом деле. Но что я мог сделать? В любом случае — нужно отгонять панику, но теперь уже своими силами.              Сейчас мы вчетвером плыли косым пеленгом слегка сбоку сформировавшей круг основной группы. Противник успокоился: потеряв самые быстроходные корабли, он не стремился на сближение. Началась вялая загоризонтная перестрелка, в которой мне не было места. Пускай Зоркость и делилась своей необычной способностью видеть дальше, у меня просто не хватало опыта или интуиции целиться непонятно куда по чужим данным.              Двигались мы гораздо медленнее, и только теперь, когда в висках перестал отдаваться бесконечный грохот и свист, я смог обратиться к самочувствию. Железная надстройка на спине потушилась сама собой, но оставила жгучую боль; во рту будто бы пересохло, хотелось пить и есть, грудь и живот побаливали, а ноги гудели. В общем, я понял, что за час — или сколько вообще прошло времени? — боя я знатно выдохся. А он и не думал заканчиваться. Даже наоборот, скоро он должен будет выйти на новый, более угрожающий виток: в общий эфир неожиданно заявился один из тех эсминцев, что Флагман оставила следить за другим направлением.              Его когнитивных способностей не хватало, чтобы выразиться хоть сколько-нибудь внятно, но общие очертания переданного сообщения Половинки всё-таки вырисовывались: сюда движется ещё одна опасность. Волнение разрослось по стае. А когда до нас добралась сама Половинка, которая изъяснялась не сильно лучше примитивного монстра, то всем стало не по себе. К нам направлялась привлечённая звуками боя флотилия, от которой мы как раз и пытались ранее улизнуть, подбив флагмана. Половинка смогла проплыть совсем рядом с ними, и увиденное её пугало — у очередного врага было несколько тяжёлых кораблей, множество крейсеров и целая прорва эсминцев.              — Надо бежать, — проскрипела Рассечение. Моя усталость казалась ничем по сравнению с её скорбным тоном, — они медленные. Если пойдём сейчас, сможем оторваться.              — Мы никуда не уйдём, — Флагман рассердилась, — Кровожадность, встреть их.              Я ожидал, что та как-нибудь возмутится, но нет — глубинная восприняла приказ беспристрастно. Она включила в свою эскадру оставшиеся два эсминца, и мы ускорились, увеличивая также и межтраверзное расстояние. Нужно это было, чтобы покрыть больший угол направления на врага и не прозевать неожиданную группу эсминцев, как уже произошло в этой битве.              Пока основная флотилия продолжала стрельбу со старым противником, мы неслись навстречу новому. Только сейчас я смог разглядеть Зоркость поближе. Вообще, эта глубинная показалась мне странноватой, потерянной, что ли. Довольно спокойная, при этом выглядела больше монструозно, нежели по-человечески. По бокам массивов лёгкой брони расположилась кучка мелких калибров и крупный прожектор, а постоянно переходящий будто волнами из плоти в сталь обвес вплетался в массивный кривой нашейник. От него тянулись трубки ей в голову, на которую сверху наползало нечто, похожее на небольшие иллюминаторы или бездушные рыбьи глаза. Именно они в пару с человеческими и давали ей превосходящее даже некоторых старших зрение. Сразу отпадали вопросы, почему она идёт в разведке. Всё ещё оставались обо мне — для чего меня определили именно сюда? Просто как расходный материал за счёт скорости?              Довольно скоро я перестал различать на Зоркости отдельные детали: наша эскадра постепенно разрывала меж друг другом дистанцию. Ментальный эфир двух групп всё ещё был соединён друг с другом, но теперь будто выделился в два отдельных пузыря: Флагмана я слышал слегка приглушённо, Кровожадность вышла на первый план. Мы распределились очень уж разреженно. Несмотря на постоянную мысленную связь, ощущал я себя неуютно, будто остался совсем один. Хотелось вернуться в общий строй под защиту больших пушек и брони.              — Наоборот, так ты в куда большей безопасности, — мерзенько захихикала в ответ на моё беспокойство Охотница откуда-то из невидимого далека, — сколько пространства для манёвра! Это тебе не в неповоротливой колонне двигаться.              Надо как-то учиться держать мысли при себе. Хотя я их вроде бы держал, но глубинные так не думали. К счастью, Охотница не продолжила донимать — её сигнал снова превратился в отстранённый шум, как то уже происходило во время прослушки моря.              — Их много, — заключила она с необычной смесью тревоги и абсурдного желания битвы, — Половинка не ошиблась — тяжёлые точно есть, и не одна. Думаю, штуки три точно.              — Смотрите в оба, — не впечатлилась Кровожадность, — у меня уже что-то на радаре. Не пропустите их вал.              — Вижу! — Зоркость, в отличие от этих двух непрошибаемых, испугалась не на шутку. И причина была. — Дюжина… две? Не знаю, много!              Она тут же передала размытую картинку огромного соединения примитивных эсминцев, во главе которых стояла высокая фигура. Зоркость попыталась углядеть их получше, но двигались они слишком быстро, получалось размыто, а затем она вообще перестала поспевать за слежкой, выдёргивая в свой обзор только часть кораблей. Думать, как работает такое зрение, времени не оставалось, Кровожадность командовала кинуться им наперерез.              — Они уже торопятся! — затревожилась Зоркость. — Они меня учуяли.              Насколько я понял, они учуяли не саму Зоркость, а ощутили её взгляд и поняли, что обнаружены. Примерно таким же образом я тогда ощутил этот взгляд после всплытия. Кровожадность взяла какие-то совсем ненормальные скорости для своего размера, очень быстро сблизившись со мной и начав формировать колонну с собой во главе. Остальные пока только подтягивались, а мы уже неслись к противнику. Охотница, конечно, пыжилась успеть на бой, но ей не повезло оказаться изначально дальше всех.              Радар Кровожадности тоже оставался для меня загадкой. Уловив общее направление врага, она ощущала его как зуд на грани восприятия. И чем дальше мы шли на сближение, тем этот зуд становился отчётливее и более выраженным — издалека он воспринимался одним целым, сейчас же можно было выделить будто бы несколько очагов. Наконец Кровожадность смогла увидеть врага так же, как его видела Зоркость, за счёт чего мы немного поменяли траекторию движения. Но пока что не открывали огонь. Видимо, когда враг чувствует на себе взгляд, он не может уловить направление — у меня уже так было. Поэтому мы могли подобраться поближе, чтобы ударить по нему наверняка.              — Но их же больше, — вслед за Зоркостью стал беспокоиться я, — зачем так близко к ним подходить?              — Там почти одни эсминцы, — спокойно пояснила Кровожадность, — стреляют они вперёд, а мы зайдём сбоку.              Обнадёживающее. Спорить я не стал — слишком веяло от неё силой и властью. Вскоре и я наконец смог увидеть врага. Сначала показалась голова, затем и тело их лидера — высокой девушки, чей обвес щетинился раструбами множества торпедных аппаратов. Она шла к нам боком и смотрела вперёд, но вдруг резко повернула корпус в нашу сторону.              Мы пересеклись взглядами. Я отчётливо увидел её бледное лицо с безрассудной улыбкой. Между нами словно пробежала искра. Меня затрясло от страха. Я узнал её не по внешности, но по разливистой ауре — яростной, мощной, фанатичной и безумной. Именно с ней я столкнулся, будучи эсминцем. Она мгновенно направила все доступные орудийные башни на нас, нет, на меня, и выстрелила. Она никак не могла меня узнать. Да что там, я никак не мог её узнать. И всё-таки плотная завеса огня шла на упреждение именно мне! Наверное, просто посчитала слабым звеном, от которого проще всего избавиться?              Размышлять не было времени, я дал резкий разворот из кильватера Кровожадности, снова чуть не свалившись набок. Туда, где я должен был оказаться, не смени курс, тотчас же прилетел очень кучный залп, подняв огромный фонтан брызг. Восстанавливая баланс, я не смог сразу же перейти к стрельбе, но Кровожадность почти сразу громыхнула в ответ. Но безуспешно — задела только один или два эсминца. А пускать торпеды она не хотела: потратила и так слишком много, а попадёт только по примитивам. Враг продолжал мчаться к основной флотилии.              — Флагман, положение тяжёлое, — сухо передала она вожаку, — готовьтесь встречать первый вал.              — Принято, — Флагман в мгновение ока заглушила начавшую роптать Рассечение, — попытайтесь проредить их.              К этому моменту наша колонна полностью сформировалась, и мы как могли пытались нанести максимальный урон противнику. Зоркость не ошиблась, и здесь действительно собралось два десятка эсминцев. Их лидер был слишком быстрым и вёртким, чтобы попасть по ней, удавалось только выводить из строя примитивов. Сама же она стреляла на удивление точно, быстро избавившись от нашей двойки миноносцев. Ещё тяжелее стало, когда часть противников отделились от группы, чтобы пустить в нас торпеды. Пришлось вертеться, сбрасывая скорость. А враг шёл во весь опор, и брать упреждение по несущемуся боком врагу оказалось тяжело. Мы смогли выбить всего три эсминца — один из них мой! — и ранить столько же. Всё шло к тому, что несколько десятков торпедных аппаратов разрядится в основную флотилию.              Вдруг раздался не то крик, не то рёв из самих глубин. Его услышали все, даже враги, и на мгновение весь эфир затих. Я почувствовал, как посреди моря появился новый источник первобытной силы, певучий, звонкий и очень голодный. Та группа врагов, с которой мы столкнулись первыми начала отходить подальше, но не спешила сбегать — они с интересом прислушивались к своеобразной песне глубин.              — Она проснулась! — возрадовалась Флагман.              Во всей стае прокатился душевный подъём: сестра, ради которой и была вся эта битва, наконец закончила модернизацию. Её звали Следующей — вторая после Флагмана. Или это имя имело другое значение? Даже не видя её, я чувствовал исходившую от неё мощь. Впрочем, соединение торпедоносцев врага не смутила внезапное изменение сил на чаше весов. Их лидер даже, казалось по эмоциональному фону, возбудилась ещё сильнее.              Следующая наконец поднялась из-под воды. Огромная, даже больше Флагмана, с колоссальными орудиями, толстой бронёй и изящными шелками под ними, острым взглядом она приковывала всеобщее внимание — всё-таки элитный тяжёлый крейсер. Лидер вражеского вала оценила мощь и по всему эфиру раздался её вызов:              — Давай, дикарка, покажи, что ты можешь, — в безумном исступлении воззвала она, дублируя провокацию голосом.              Она уже забыла обо мне, к счастью. А Следующая же никак не ответила на мысленное послание врага. Будучи надводным кораблём, ей нужно было время, чтобы войти в боевой режим после подводного плавания. Лидер же не была намерена ждать: она тут же пустила вперёд эсминцы и чудовищно большой, под стать Следующей, веер торпед. От Флагмана тут же пришёл приказ защищать пробудившуюся любой ценой. Мы бросились вперёд, расстреливая эсминцы, и основная группа тоже переключилась на их вал. Элитная же медленно набирала скорость, прикидывая, как её грузному корпусу протиснуться меж торпед. И одновременно она выцеливала лидера. Вот-вот её орудия прочистятся от воды, и тогда…              От грохота заложило уши — Следующая была далеко, но одновременный залп всех её орудий выбивал из колеи. Снаряды смертоносной красной ширью полетели в лидера миноносцев, которая попыталась было уйти, но огонь оказался слишком раскидистым. Один из снарядов прилетел прямо в неё, взрыв полностью поглотил её фигуру, а воздух пронзил душераздирающий визг. Но она всё ещё была жива, даже слишком, учитывая, как резво она выплыла из стены огня, поворачивая назад и отступая.              Напоследок она поставила плотную дымовую завесу, пряча свой позорный, уже второй по счёту, отход и бросая на произвол судьбы гурьбу эсминцев, которых мы методично расстреливали.              — Показала, — ответила ей Следующая.              Пафосный и торжественный момент оказался прерван сначала новым взрывом: тяжёлый крейсер всё-таки попала под торпеду — она пошатнулась, но не более. А затем нытьём Рассечения:              — Ну теперь-то мы свалим отсюда?