Ериичи/Тамае

Тамае не верила, что наконец-то дождалась своего освобождения. Тамае не верила, что господина, за которым она когда-то слепо следовала в кровавом мареве, прямо на ее глазах впервые опалило солнце. И совсем не задело ее. О чем она и по сей день не переставала жалеть. Мудзан Кибуцуджи проиграл человеку, сбежал как последний трус с поля боя. Она тоже сбежала, с радостью в пустом сердце бросила своего хозяина. И вместе с ним бросила свою последнюю попытку освободиться полностью от себя, от жизни демона, от своих неотмытых грехов. Она оставила своего спасителя и палача — он почему-то позволил ей сделать это. Проходили дни, недели, месяцы — Тамае продолжала жалеть об этом. И продолжала уже сама искать Ериичи Цугикуни, солнечного воина, уже при жизни ставшего легендой. По крайней мере, для нее и для забившегося где-то в страхе Кибуцуджи Мудзана. Ериичи Цугикуни сам отпустил ее, может быть, просто потому, что хотел подольше помучить ее. Все это время Тамае продолжала бесцельно скитаться, не находя себе места. Теперь не проходило ни дня, чтобы в ее сознании не вспыхивал багряный образ мечника в красном хаори — теперь Тамае думала о нем чаще, чем о своей жажде крови. Она думала о том, что ей непременно хотелось увидеть его снова — увидеть настоящее солнце, утонуть в его лучах хотя бы в первый и последний раз. Тамае повезло лишь на шестой месяц поисков — она столкнулась со своим новым божеством совершенно случайно глубокой ночью посреди леса. — Вы искали меня, — в его мягком голосе не пробилось и намека на удивление. Он знал — все знал и, казалось, даже сейчас видел Тамае насквозь. Ериичи Цугикуни видел, но почему-то не спешил обнажать свой клинок — не спешил безмолвно исполнять ее невысказанную первую и последнюю просьбу. Тамае взглянула в алые, подернутые немой печалью глаза. И отступила. Аура Ериичи Цугикуни ослепляла, подавляла сильнее ауры бывшего господина. Но сейчас Тамае было совсем не страшно — она уже давно на все решилась. — Убейте меня, господин, — всего тремя застывшими в горле словами она просила, требовала, умоляла. А ее палач-освободитель продолжал молчать. Продолжал смотреть. Будто он чего-то выжидал — еще мольб, еще просьб. Прислуживая Кибуцуджи Мудзану, Тамае уже давно сожрала вместе с десятками невинных свою гордость — ей было совсем не сложно упасть в ноги и к своей Смерти — Ериичи Цугикуни — не сложно было самой подставиться под рассекающие лучи солнца. — Поднимитесь, Тамае-сан. Тамае не шелохнулась, глаза распахнулись от ужаса, от удивления — он запомнил ее имя, которое она пролепетала еще тогда, при их первой судьбоносной встрече. Ериичи Цугикуни произнес ее имя без отвращения, без презрения — словно они были на равных. Словно он все еще видел в ней что-то равное человеческое. Пытался увидеть, в отличие от нее самой. Тамае не успела заметить, когда именно Ериичи Цугикуни оказался рядом; когда именно она заставила себя поднять голову, зажмуриться — и снова так и не дождаться собственной кончины. Ериичи Цугикуни тоже опустился на землю, на колени — чтобы быть ближе, чтобы услышать каждый лепет, каждый вздох уже давно мертвого демонического тела. — Почему вы не убили меня? — ее голос не дрожал, она больше ничего и не думала просить. Ериичи Цугикуни все еще казался непоколебимым и недосягаемым — это земное божество даст ей только то, что само посчитает нужным, как бы она ни кричала и ни умоляла о чем-то там своем. Сегодня Ериичи Цугикуни снова не торопился отнимать ее жалкую жизнь. Он снова придумал ей наказание получше. — Потому что смерть вас бы не освободила, Тамае-сан. В груди Тамае что-то замерло и тут же разбилось — теперь будто само Солнце смотрело сквозь нее, испепеляло не щадя своим одним единственным приговором. А она снова и снова сгорала заживо и тут же исцелялась — как самый настоящий проклятый демон. — А что меня освободит? — Тамае снова взглянула на него с дотлевающей надеждой. В алых глазах что-то вспыхнуло — и тут же погасло. — Борьба. Сколько людей вы съели, пока искали меня? — он задавал ей вопрос, уже заранее зная ответ. Тамае опустила глаза — в висках почему-то забился животный колючий стыд. — Я… пыталась есть зайцев… птиц. Где-то вдали послышалось рваное карканье — Тамае не дрогнула, так и осталась сидеть на коленях в оцепенении. — Я не отберу жизнь, которая борется, — голос Ериичи Цугикуни теперь звучал так тепло, так мягко, что по щекам Тамае невольно побежали слезы. Она была совсем не достойна этого ответа; она была совсем не достойна такой милости. — Но у меня… ничего не получается, — прошептала она, шумно выдыхая — снова учась дышать по-человечески. Тамае давно не чувствовала себя настолько беспомощной, жалкой. Ей казалось, рядом с Ериичи Цугикуни все становилось таковым. — Вы лжете, — твердый непоколебимый тон ударил пощечиной. Тамае приоткрыла рот — в бездумном ожидании нового удара. — Я… могу пойти с вами? — в ее глазах вспыхнула новая безумная надежда. И не менее безумный страх — сегодня, сейчас Ериичи Цугикуни отвергнет все ее мольбы и просьбы — и она снова останется одна. — У нас с вами разный путь. Пальцы сжали ткань цветочного кимоно. Даже божество ошибалось в своей правде и наставлениях — Тамае сейчас верила в это как никогда. — Но у нас одна цель. Вы же… тоже боретесь. Сам воздух будто накалился между ними, кровь в жилах закипела, забурлила. Но Тамае знала — она уже проиграла в только начавшемся споре. Ериичи Цугикуни она была не нужна, только он был нужен ей. Как избавление, как солнце демону. — Я не могу вас взять с собой. Мой путь оборвется раньше вашего. Вы… можете помочь людям намного больше, чем я. Вы ведь уже думали об этом, верно, Тамае-сан? Тамае не знала, что хотел от нее услышать Ериичи Цугикуни. Он явно ждал от нее какого-то смирения, но в Тамае все сильнее и сильнее начинало просыпаться звериное упрямство. Вместе со звериным страхом. — Я не думаю, что у меня получится пройти этот путь одной. — Вы заслужили быть свободной от тяжелых спутников, Тамае-сан. При слабом свете луны лицо Ериичи Цугикуни казалось мертвенно-бледным, уставшим и непроницаемым, а сама его фигура — размыто-недосягаемой. Рядом с ней он почти не дышал — почти не пах простым человеком. — Я заслужила смерти, — тихо проговорила Тамае, не веря, что в ней все еще оставались силы тащить потаенную жестокую правду наружу — на суд. — Я убивала их всех, я прислуживала ему, я… Она замерла в который раз за ночь, когда теплая рука Ериичи Цугикуни едва коснулась ее руки — мгновенно заставила замолкнуть, утопить в себе же все откровения. — Вы заслужили искупление, Тамае-сан. И вы его получите, если дойдете до конца. Прощайте, скоро взойдет солнце. И для вас тоже — обязательно. Тамае не успела встрепенуться — ее солнце уже сейчас скрылось где-то за непроглядными тучами — в гуще леса. Но Тамае не собиралась подрываться и бежать следом. Ериичи Цугикуни она все еще была не нужна, он не видел ее рядом с собой. Он видел ее жизнь, наполненную чем-то другим — чем-то осмысленным и полезным для несчастного человечества. По лицу ударил теплый ветер, Тамае зажмурилась, наконец очнулась. Ей казалось, что она все еще чувствовала то самое касание на своей сжатой ладони. Ей казалось, что он все еще был где-то рядом с ней. Может быть, он все-таки передумал, он возьмет ее с собой — она будет прислуживать ему. Верно, преданно. Не то что Прародителю, имя которого она больше не смела и произносить без рвущих душу проклятий. В лесу было все так же тихо, Тамае тряхнула головой. Глупость, бред, очередное обманчивое наваждение. Она просидела на холодной земле совсем не долго — ей и правда тоже пора было бежать — бежать подальше от солнца, у которого к ней уже не будет жалости. Но сколько бы она, проклятая и прокаженная, ни убегала и ни пряталась от рассветов, Тамае будет помнить и никогда не забывать о том самом единственном солнце, которое ее не обожгло — согрело. Она искупит свою вину хотя бы малым — исполнит его волю, пройдя по своему пути. Одна, гонимая охотниками, демонами и Солнцем. И точно не собьется, не оступится. В нее ведь верил сам солнечный воин.