Мицури/Ренгоку

Мицури не верила своему счастью, Мицури была почти влюблена во все вокруг, во всех. Прошло всего несколько месяцев, а она уже хорошо успела прижиться в штабе: никто здесь косо не посматривал ни на ее пышные розово-зеленые волосы, ни на ее горы опустошенных мисок во время завтрака-обеда-ужина. Большинство ее новых друзей и товарищей смотрели на нее если не с восхищением, то хотя бы просто с интересом. Мицури очень скоро стала ощущать себя здесь как дома. Лучше, чем как дома. Конечно, тренировки ей давались не так легко, как она рассчитывала: первое время даже ее удивительной силы не хватало, чтобы правильно держать клинок. Но так или иначе со всеми трудностями юной охотницы Мицури прекрасно справлялась — некоторые ее новые друзья вроде милой Шинобу отмечали у нее даже самый настоящий талант. И Мицури не спешила с этим смущенно спорить — все-таки помимо того, что ее тело и правда было удивительно крепким, оно оказалось еще и удивительно гибким. Казалось, Мицури была просто создана, чтобы стать охотницей. В этом она убеждалась каждый день все сильнее. В Организации охотников она наконец-то могла не просто почувствовать себя собой — она наконец-то могла почувствовать себя живой, нужной. И даже немного любимой. В последнее Мицури хотелось верить особенно отчаянно. Она не помнила себя от счастья, когда на нее обратил внимание сам Ренгоку Кеджуро — один из лучших мечников Организации и точно-точно будущий сильнейший Столп Пламени. Мицури не помнила себя от смелости, когда, особо не раздумывая, почти сразу напросилась ему не просто в пламенные друзья-товарищи, а в ученицы. — Распали свой талант и свою силу, Канроджи! И тогда любой демон будет тебе ни по чем! Мицури следовала вдохновляющим советам наставника, убиваясь на тренировках и приходя в себя лишь на совместных завтраках-обедах-ужинах. Под крылом Ренгоку-сана Мицури расцветала — хорошела с каждым днем. Не только как и вправду талантливая мечница со своим особенным стилем дыхания, но и как девушка. После унизительного отказа на своих первых смотринах, после побега из отчего дома прямиком в штаб к охотникам Мицури и не мечтала, что огонь незатухающей любви в ней вспыхнет так скоро. Так просто. Мицури хватало лишь взглянуть украдкой на своего учителя — и в груди сразу что-то разгоралось — что-то обжигающе приятное, опьяняющее. Что-то, чем хотелось очень-очень поделиться. И в то же время что-то, что Мицури пыталась затушить в себе как только могла. Уже прошло почти два года, а она все еще помнила горечь отвержения. Ренгоку-сан был достойным воином, мужем из знатного рода — такая как Мицури в роли жены точно была ему не нужна. Неважно, как сильно она старалась и как сильно она его радовала на их тренировках. Ренгоку-сан видел в ней только подающую надежды ученицу — сейчас Мицури никак не могла этого изменить. Она лишь продолжала наивно надеяться, что как только она пройдет отбор, как только точно докажет, что она способная, сильная, нужная — равная, Ренгоку-сан сам посмотрит на нее иначе. Восхитится пуще прежнего. И, может быть, даже разделит пламя ее горящих чувств. Когда-нибудь, как-нибудь — когда Мицури превзойдет в своих талантах даже саму себя. И Мицури почти превзошла: когда придумала свое дыхание Любви, когда прошла отбор, когда получила новый ранг охотницы. Мицури знала: с каждым днем она становилась лучше, ярче, сильнее. Но, кажется, для ее бывшего наставника этого было недостаточно. После того, как она прошла отбор, Ренгоку-сан увидел в ней лишь достойного равного товарища. Это «равенство» нисколько не помогло им сблизиться, нисколько ничего не изменило. А потому Мицури больше не могла слепо радоваться своим победам: сколько бы она ни убивала демонов на своих вылазках, дотянуться до желаемого у нее никак не получалось. Ренгоку-сан все еще видел в ней только «равную» — он не видел в ней нежную достойную девушку, мечтающую о любви, о замужестве, о семье. Ренгоку-сан, казалось, сам об этом совсем не мечтал. Сейчас он уверенно шел к званию Столпа — получать звание еще и достойнейшего мужа Мицури Канроджи у него пока явно не входило в планы. Мицури нужно было немного подождать. Вот только она никогда не отличалась терпением. — Ренгоку-сан, посмотрите, какую мне пошили форму! Мне придумали даже что-то особенное! Я ни у кого из девочек еще такой формы не видела! Мне она очень идет, правда же, да? В тот день, когда непомерно довольная и счастливая Мицури специально с утра пораньше прибежала в поместье Ренгоку похвастаться новой формой охотницы, сшитой специально для нее на заказ, она впервые увидела на сияющем лице Ренгоку-сана совершенно новые эмоции: леденящее удивление и едва промелькнувшее смятение. Мицури была уверена: этот взгляд, застывший на ее глубоком вырезе у груди, уже никогда не сотрется у нее из памяти. Вот оно, наконец-то на нее посмотрели по-другому — как на девушку, как на что-то, на что можно было бесстыдно засмотреться. Но не прошло и секунды, как на вытянувшемся лице Ренгоку прорезалась уже знакомая возбужденная серьезность. Скамья, на которой он сидел и, кажется, медитировал не первый час до того, как Мицури без приглашения ворвалась к нему в поместье, жалобно скрипнула. Почти так же жалобно, как скрутившийся в тугой узел от перенапряжения желудок Мицури. — Ужас! Думаю, тебе лучше сменить форму, Канроджи, — непривычно резким тоном посоветовал Ренгоку-сан, прокашлявшись и снова пройдясь немигающим взглядом по слишком уж короткой юбке и по слишком уж выпирающим из-под одежды девичьим достоинствам. — Хочешь, Сенджуро тебе перешьет? Он у меня мастер на все руки! Только вот мерки нужно будет снять. Хочешь, прямо сейчас пойдем?! Этот жестокий совет и не менее жестокое предложение ударили по Мицури хлесткой пощечиной. Лицо ее побелело и тут же покраснело. Губы задрожали — она уже готова была вот-вот расплакаться, утопиться в своих же разочарованиях. — А? Она мне не идет? Я в ней… некрасивая? Или она как-то не так на мне сидит? Или… у меня ноги просто кривые? Я правда в ней такая страшная? Или я вообще просто страшная? Ренгоку-сан, не молчите, скажите как есть! Ренгоку-сан тут же протестующе взмахнул руками и замотал головой, но Мицури это уже не успокоило. Ее разбитому сердцу все сильнее и сильнее хотелось разреветься на все поместье, на весь лес, на весь мир. Хотя вряд ли Ренгоку-сан даже тогда что-нибудь услышал бы. — Хватит придумывать, Канроджи, я ничего такого не говорил! — на лице Ренгоку-сана вспыхнуло праведное возмущение, которое тут же потухло в мягкой теплой улыбке — улыбке, в которую Мицури когда-то влюбилась даже раньше, чем в самого своего наставника. — Просто… в этой форме у тебя открыто сердце. А мы все-таки опасным делом занимаемся. И все-таки ты не бессмертная как Шинадзугава, тебе нужно быть осторожнее! Тебе нужно носить что-нибудь, что тебя хорошо прикроет — хотя бы твои жизненно важные органы. Теперь понимаешь меня? Мицури поджала губы. Ренгоку-сан всегда изъяснялся четко, коротко и ясно — его невозможно было не понимать. Но сейчас Мицури как никогда хотелось с ним поспорить. Потому что ее Ренгоку-сан не понимал — казалось, никогда. — Мое сердце всегда было открыто, Ренгоку-сан. Просто вы, наверное, не замечали, — она подогнула края и без того короткой юбки, в глазах противно защипало. Мицури пришлось опустить голову еще ниже — не хватало еще тут позорно разреветься. Тогда Ренгоку-сан точно в очередной раз увидит в ней только маленькую хнычущую неразумную девочку, а не девушку с невысказанными сгорающими до уродливых угольков чувствами. — А? — Ренгоку-сан вздернул бровь, в его глубоких горящих глазах вспыхнуло мрачное беспокойство — Мицури этого не видела, но она чувствовала. Чувствовала, что бывший наставник снова переживал за нее. Но совсем не так, как она того хотела. — Ничего, пожалуйста, забудьте, — Мицури выдавила из себя улыбку и покосилась куда-то в бок. Поежилась. На широкой скамье стало как-то слишком мало места для двоих. — Я просто расстроена, что вам не понравилась моя новая форма. Давайте лучше поедим — я вам данго принесла. Вы же еще не завтракали, да? — Нет. Я хотел найти тебя и предложить перекусить перед тренировкой моти — Сенджуро опять расстарался, один я все равно бы не управился. Да и в твоей компании завтракать всегда вкуснее! — Я вам не верю, Ренгоку-сан, — Мицури снова ломано улыбнулась — снова совсем не так лучезарно-солнечно, как она умела. — Аппетит у вас всегда был получше, чем у меня. Даже в этом вы всегда были лучше меня. Мицури нервно дернулась, когда сидящий рядом Ренгоку-сан сложил руки на груди. Этот жест ее бывшего наставника нравился ей меньше всего и обычно не сулил ничего хорошего. — Я тебя не узнаю, Канроджи, какой-то у тебя сегодня совсем не боевой настрой. У тебя же на днях миссия, так? — Да. Не берите в голову, Ренгоку-сан, я сегодня просто плохо спала — цикады под окном мешали, не надо за меня переживать, это глупости. Ренгоку-сан многозначительно цокнул языком — он всегда видел, когда она пыталась в чем-либо ему приврать. Она всегда слишком плохо это делала. И ей почти всегда было за это стыдно. — Если у тебя что-то случилось, ты всегда можешь поделиться со мной. Я помогу. Не нужно держать все в себе, иногда это тяжело — даже для горящего открытого сердца. Мицури кивнула, едва не подавившись всхлипом. Ренгоку-сан отчеканил каждое слово так уверенно, будто он и правда знал, о чем говорил. Будто у него в жизни тоже часто бывали моменты, когда ему было тяжело, холодно, темно. Мицури не верила в это, она знала — Ренгоку-сану любая невзгода была нипочем. — Я не могу… делиться с вами своими глупостями. Вы не поймете, вы же мужчина!.. — Но я же не дурак, Канроджи? Мицури в недоумении сморгнула, протерла покрасневшие глаза. Ренгоку-сан не утверждал, а спрашивал. Лучший мужчина на земле спрашивал ее, Мицури Канроджи, не дурак ли он, кто бы мог подумать! Кто бы мог подумать, что Мицури Канроджи неприлично долго задумается над ответом на такой простой, но такой коварный вопрос! — Я запуталась, Ренгоку-сан. Вы меня запутали, — сдаваясь, пробормотала она, едва ли не утыкаясь лицом прямо в свои же острые колени. Вокруг все затихло вместе с застывшим нутром Мицури — она резко вздрогнула лишь тогда, когда тяжелая теплая рука легла ей на плечо. — Так давай распутаемся вместе. Так нам обоим будет даже легче. Мицури покраснела, подняла глаза. Ренгоку-сан смотрел прямо на нее — смотрел и улыбался. А она снова горела — от стыда, от так и невысказанных нежных чувств. — Не смотрите на меня, я страшная!.. И юбка эта… страшная!.. И вообще, я… — Мицури снова прикрыла лицо руками, замотала головой так, что ее крупные разметавшиеся в стороны косы, кажется, задели и Ренгоку-сана. — Ты очень красивая, Канроджи — в любой нашей форме. Ты самая красивая ученица, которая только у меня была, слышишь? Мицури не услышала — ей показалось, она оглохла навсегда с концами. Еще ни один мужчина не говорил ей таких вещей — еще ни один мужчина не признавался ей так… Мицури резко тряхнула головой, смахивая обманчивое наваждение. Ренгоку-сан, конечно же, имел в виду совсем другое. Она была красива для него совсем по-другому — не так, как он для нее… — Но я… была вашей единственной ученицей… — Мицури не успела подавиться очередным всхлипом — улыбка Ренгоку-сана стала еще шире, еще мягче — еще ослепительней. Такой улыбке нельзя было не улыбнуться в ответ. — Ты была у меня самой лучшей ученицей, Канроджи. Что, не веришь своему бывшему наставнику? А как другу ты мне веришь? — Я верю вам как мужчине, Ренгоку-сан… — прошептала она, смахивая последние слезы с раскрасневшегося лица. Ренгоку-сан, казалось, нисколько не смутился ее пылким признанием. Не понял, что она была совершенно серьезна. — Я рад. Я рад это знать, Канроджи! — Мицури снова дрогнула, когда ладонь Ренгоку-сана уже сжала ее ладонь в своей. Так сильно, что Мицури даже поморщилась. И снова счастливо улыбнулась. С тех пор как Ренгоку-сан перестал быть ее наставником, ей до слез не хватало таких вот моментов: когда они просто сидели рядом, когда он просто утешал ее одними улыбками, когда они просто держали друг друга за руки. Когда они просто были рядом — когда близость Ренгоку-сана согревала, а не обжигала. О большем ведь Мицури пока и не смела мечтать — до большего ей еще нужно было дорасти. Чтобы Ренгоку-сан наконец заметил в ней не только бывшую ученицу и товарища с извечными маленькими глупостями. — Знаете, вы, наверное, правы. Я сама перешью себе форму — а то вдруг мне девочки из дома Бабочки еще будут слишком завидовать. Да и… прохладно в ней что-то… Я, наверное, простыну, если ночью буду так бегать, да?.. — Мицури поежилась, смущенно прикрывая совсем уж вываливающуюся из формы грудь. Еще утром, пока она вытанцовывала перед зеркалом с то и дело выглядывающими из-за ткани сосками, она почему-то и не задумалась, как стыдно и срамно она могла выглядеть со стороны — в глазах других женщин, в глазах других мужчин. В Его глазах, в конце концов. Глупая Мицури снова думала только о себе, снова витала где-то в облаках — снова думала: ну вот наконец сейчас Он обратит на нее внимание! Она ведь теперь точно будет не такой, как все — она будет самой красивой — с самыми красивыми волосами, в самой красивой форме, с самым красивым дыханием и с самым красивым клинком. Наконец-то в Мицури будет красиво все — и он наконец-то заметит это, оценит. Мицури как всегда ошиблась, обманулась. Для Ренгоку-сана она была красива в любой форме — для него она была красива любой. Мицури могла сколько угодно сомневаться в себе, но вот в словах Ренгоку-сана — никогда. Ренгоку-сан не лгал ни себе, ни ей. Ренгоку-сану она действительно нравилась. Пусть и не так сильно, как он ей. Пусть пока он не догадывался об этом так же сильно, как она. Мицури нужно было просто подождать — когда-нибудь Ренгоку-сан скажет ей, что она красивая не только для того, чтобы утешить. Не только потому, что она была ему бывшей ученицей, товарищем, подругой. — Отлично! — Ренгоку-сан между тем наконец отстранился, в нетерпении потер руки, а затем покосился на небольшую розовую коробочку на краю скамьи, о которой Мицури уже успела позабыть. — Так что ты говорила насчет данго, Канроджи? Еще хочешь поделиться? Мицури встрепенулась, расплылась в улыбке — почти такой же лучезарной и ослепительной, как у него. Мысль о сладостях, казалось, мигом смыла все ее невеселые мысли и сомнения. Жаль, лишь на время. — А что вы там говорили насчет моти, Ренгоку-сан?