«О сущности похмелья и роли витализма в сохранении человеческой чести»

Поздний вечер в Майами оказался удивительно тёплым и мягким. Влажный воздух не обжигал, а словно окутывал кожу лёгкой плёнкой. Селена вышла из отеля чуть раньше назначенного времени, ей не хотелось опаздывать, хотя, по правде говоря, в ней жила привычная строгость к самому себе, и поэтому она заранее рассчитала дорогу до кофейни. Улица была залита жёлтоватыми фонарями, витрины магазинов ещё горели, из редких баров доносился смех и музыка, и всё это создавало атмосферу, в которой можно было раствориться, перестав думать о завтрашнем дне. Она шла неспешно, в белой свободной рубашке, небрежно заправленной в лёгкие брюки, её шаги были лёгкими, но всё же в них ощущалась внутренняя собранность. Иногда Селена поправляла волосы, которые лениво спадали на плечи, и в эти минуты её голубые глаза отражали свет фонарей. В голове крутилась мысль: странно, как легко согласилась на эту встречу. Совсем недавно она впервые увидела Кармен, и вот уже идёт к ней как к подруге. Было ли это естественным влекущим любопытством или потребностью отвлечься от тревожных мыслей? Кофейня находилась чуть в стороне от шумных улиц, в переулке, где неоновый свет соседствовал с тёмными окнами жилых домов. Подойдя ближе, Селена заметила сквозь стекло приглушённый свет, мягкий коричнево-золотой интерьер и пару посетителей, мирно сидевших за своими чашками. Вывеска с едва мигающей лампочкой добавляла месту уюта, словно это был маленький тайный уголок, куда заходят только те, кто действительно ищет спокойствия. Селена толкнула дверь, и в нос сразу ударил аромат свежесмолотого кофе, смешанный с лёгкой ноткой ванили. В кофейне играла негромкая джазовая мелодия, где-то в углу тихо переговаривалась пара. Взгляд сразу нашёл Кармен, она уже сидела за небольшим столиком у окна, освещённая мягким светом лампы, в лёгком платье и с привычной уверенной улыбкой на лице. Она заметила Селену мгновенно, подняла руку и слегка помахала ей, будто давала понять: "Я знала, что ты придёшь". Селена подошла, и её движения были чуть сдержанными, но взгляд оставался внимательным, в котором смешивались осторожность и интерес. Этот вечер начинался без спешки, как будто всё происходящее было частью заранее написанного сценария, в котором у них обеих была своя роль. Селена неспешно опустилась на стул напротив Кармен, аккуратно поправив рубашку и поставив сумку рядом с ногой. Внутри кофейни царила тёплая, почти интимная атмосфера: джаз продолжал течь мягкой линией, как будто фон для их будущего разговора. В углу официантка протирала стойку, не отвлекаясь на посетителей, а бариста, погружённый в свою работу, создавал иллюзию камерности, словно это место принадлежало лишь им двоим. — Надеюсь, я не помешала твоим планам, — девушка сидела легко и гордо откинувшись на спинку стула. — Не могла упустить шанс развеяться с интересной новой знакомой. — Тогда план такой, надеюсь ты не откажешь, — Кармен пару секунд смотрела на Селену как кот из Шрека, а потом резко приблизившись затараторила — мы посидим поболтаем, узнаем друг друга, а потом рванём в бар там напьёмся и потом, — девушка призадумалась схмурив идеально накрашенные брови — а потом как пойдёт, насчёт возврата домой не беспокойся, у меня есть личный шофёр. Селена сидела в немом то ли испуге, то ли удивлении. Сердце после размеренного темпа начало отбивать мелодии венского вальса, оно словно вырывалось из клетки. Стоило ли вот так вот выпускать его на свободу? Разумно ли? Может, да, а может, и нет, но Селена для себя уже решила, завтра она будет искать минеральную воду. Шатенка резко дёрнулась и легонько, но точно хлопнула по столешнице, словно выкинула роял-флеш. — Сегодня гуляем, я готова уехать в закат хоть куда, но главное к утру вернуться, а то после нашей гулянки я останусь безработной без копейки на счету. — Ну давай начнём по банальному, а дальше как пойдёт, — Собеседница подозвала официанта, который выхоленный оказался рядом сразу же, — так, кофе с ромом, сможете? — Извините, но у нас нет алкоголя, — официант отчасти осуждающе и непонимающе осматривал посетительниц, Селена сидела с невозмутимым лицом, она уже ждала свою дозу, ну а кармен не собиралась сдаваться — Так, плачу любые деньги, а вы нам кофе с ромом, устраивает? Юноша стоял как истукан, он тоже не собирался отступать. Махнул головой — нет. Кармен раздражённо выдохнула и полезла в сумку багет средних размеров, дорогая, брендовая. Словно факир, девушка медленно, но верно достала бутылку мартини. Селена сначала нервно издала смешок, который начал постепенно переливаться в звонкий смех. — Неси две чашки эспрессо, желательно холодного, и туда сироп карамельный. — В этот раз официант принял заказ и засеменил в сторону бара. — Да ты чёртова волшебница! — воскликнула громко Селена, продолжая смеяться, Кармен тоже подхватила её настрой. — Я удивлена, что нас не выперли отсюда за шкибот. — Я не намерена сдаваться, не даю заднюю, раз решила, значит, так и будет, по-другому трудно жить. Ну так, — она прочистила горло, смахнув копну густых волос через плечо, — рассказывай, откуда ты? — Я родилась в Болонье, моя мать ушла сразу же после родов, я до сих пор не знаю, где она, но меня это и не особо волнует, если было бы нужно, осталась бы. Поэтому мать мне заменила моя тётка Кармен, которая работает в администрации города. Отец погиб, когда мне было тринадцать, эту тему я поднимать не хочу, но и сочувствовать не надо, — она подняла взгляд на Кармен, та кивнула со спокойным лицом, — и дальше я жила со своей тётушкой. — Тяжело, но честно, — ответила Кармен. — Ну, я родилась в Испании и всю жизнь хотела заработать денег. Нет, я не меркантильная, просто живу в реалиях, где без денег ты ничто. Отучилась в Женевском институте, потом уже и бакалавра получила. А в восемнадцать съехала в Лондон, где повстречала своего парня. Коротко, не особо интересно, но осведомляюще. — Ну, у нас есть схожесть, я после университета тоже поехала в Лондон, если спросишь, почему Лондон, то бог его знает. Хотя нет, точно, — Селена коснулась кончиком пальца виска, — мой парень, я познакомилась с ним в Милане, когда училась на врача, он был из Лондона, вот он и решил вернуться на родину, а меня никто особо и не спрашивал, мозгов-то не было. Но он уже бывший парень, и я вернулась в Болонью. — А в Майами отдыхаешь? — На стол принесли две чашки эспрессо и услужливо предоставили бокалы. Кармен элегантно принялась замешивать чудо-лекарство для души, внимая Селене. — Работаю, но давай не о ней. — Конечно, сегодня отдыхаем. — Девушка пододвинула Селене коктейль и, подняв руку, торжественно сказала: — Знаешь, когда я тебя увидела, у меня в голове сразу всплыло: «Вот она, та, с кем можно и в бар, и в баню, и в беду, если что». Ты как редкий коктейль: красивая, с характером и явно не разбавленная. Я не знаю, чем закончится наше знакомство: может, мы станем подругами, может, будем просто вспоминать этот вечер с улыбкой. Но я точно знаю: такие встречи не случайны. Так что давай выпьем за то, что жизнь умеет сводить правильных людей в правильное время. За тебя, за нашу первую рюмку, первый смех и, возможно, начало чего-то очень классного. Если ты не против, я официально предлагаю дружить. С побочными эффектами в виде поддержки, мемов и совместных заговоров против плохих дней. Бокалы звонко чокнулись, а улыбки девушек растворились в коктейле, отдающим горечью, но таким живым и приятным. — Я сейчас расплачусь, это как-то трогательно, неизведанно. Знаешь, ты как будто с неба свалилась и предлагаешь какую-то мутную затею, точно, ты как шляпник! Так вот, о чём я, в последнее время я забыла, какого вот так вот срываться куда-то, делать что-то безрассудное, но твой вид говорит мне, что нужно соглашаться, и рада такому странному и слишком быстрому знакомству, но я чувствую в тебе что-то хорошее, поэтому за нас, рвущих эту скудную жизнь напополам! — Слушай, если бы ты была героиней кино, какой фильм подошёл бы тебе больше всего? Только честно, не уходи в скромность. Селена чуть нахмурилась, задумалась, провела пальцем по ободку своей кружки. — Хм… Наверное, «Гравитация». Знаешь, там Сандра Буллок играет женщину-врача, которая оказалась одна в космосе. Она вроде бы холодная, профессиональная, но внутри много эмоций, страх, сила, и всё переплетается. Мне близко это сочетание. Вроде держишься внешне, а внутри борешься с собой. Кармен рассмеялась легко и искренне: — Ого, это сильно! Я ожидала услышать что-нибудь вроде «Рейчел из „Друзей“» или там «какая-нибудь супергероиня Marvel». А ты взяла и выбрала одиночество в космосе. Это чертовски интересно, Сел. — Погнали в клуб, тут стало тускло. — Кармен усмехнулась и потёрла ладоши, она была готова. Когда они вышли из кофейни, воздух Майами показался особенно густым и влажным после прохладного кондиционированного зала. Ночь окутала город неоном — вывески сияли розовым, бирюзовым, мягким фиолетовым, отражались в лужах на асфальте, а вдоль улиц гремела музыка из баров и клубов, словно весь город разом решил устроить вечеринку. Кармен, смеясь и чуть прикрывая ладонью глаза от яркого света, повернулась к Селене: — Сегодня мы пьём как в последний раз, и да, мне всё равно на то, что я могу провести всё утро в обнимку с унитазом. Селена закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули. В её движениях ещё оставалась сдержанность, но рядом с Кармен это сдерживание казалось чем-то ненужным. Та буквально вытягивала из неё живость. — Ты уверена, что мы впишемся туда без подготовки? — мягко спросила она, подстраиваясь под шаг Кармен. — Милая, в Майами не существует подготовки, — отмахнулась та. — Тут либо идёшь в ритм, либо сидишь дома и смотришь Netflix. А мы слишком красивые и весёлые, чтобы сидеть дома. Селена хмыкнула, но не стала возражать. Они свернули на улицу, где музыка вибрировала в воздухе. Перед входом в клуб собралась разношёрстная толпа: девушки в блестящих платьях, чьи задницы сверкали в ярком свете. Парни в лёгких рубашках нараспашку, у которых на шеях поблескивали золотые цепочки. Туристы с горящими глазами и местные жители с усталыми, но довольными лицами. Кармен уверенно шла вперёд, легко проталкиваясь сквозь толпу. Селена чувствовала, что это её стихия. Она следовала за Кармен, внимательно рассматривая людей вокруг. Здесь была настоящая жизнь: действия, последствия, разговоры. Селене нравилось наблюдать за каждым человеком, замечать их уникальность и различия. На входе охранник скользнул по ним взглядом. Кармен, даже не дав ему шанса усомниться, протянула руку, слегка коснулась его плеча и сказала с фирменной нагловатой улыбкой: — Доброй ночи, мы с подругой идём танцевать, и я обещаю, это будет красиво. Он не стал спорить — улыбнулся и пропустил их внутрь. В клубе сразу же ударили по ощущениям жара, ритм баса и густой запах коктейлей, перемешанный с парфюмом и адреналином. Свет мигал то пурпур, то золото, то ледяной голубой, и всё пространство дышало этим ночным безумием. Кармен, не теряя ни секунды, поймала Селену за запястье и потянула её на танцпол. — Пошли! И не смей говорить, что не умеешь танцевать. Здесь никто не умеет, все просто делают вид. Селена сначала хотела возразить, но поток людей, громкая музыка и этот дерзкий, заразительный смех Кармен сделали своё дело. Она позволила увлечь себя в центр танцующего зала. Первые шаги дались сдержанно, почти скованно, но Кармен крутилась рядом так легко, что Селена постепенно оттаяла. Она поймала себя на том, что смеётся, что её плечи расслаблены, а движения больше не такие строгие и правильные, как обычно. Свет в клубе переливался, словно сам воздух был соткан из электричества: сначала вспыхивал ярким розовым, потом погружался в глубокий ультрамариновый оттенок, а после ослеплял золотыми всполохами. Бас гулко бил в грудь, и вдруг из динамиков раздались первые аккорды «Love Again» Дуа Липы. Толпа ожила ещё сильнее, кто-то радостно вскрикнул, а на танцполе словно одновременно замелькали сотни рук. Кармен поймала ритм сразу, как будто ждала именно эту песню. Она закрутилась в блеске света, её волосы разлетались, а улыбка была такой заразительной, что Селена не удержалась и засмеялась вместе с ней. Кармен протянула ей ладонь: — Ну же, Сел, ты очень тусклая, тебе надо ещё выпить или постараешься зажечь так? Селена не успела возразить её уже втянули в ритм. Стоило припеву развернуться во всю силу, как тело само пошло в такт. Плечи стали мягче, шаги свободнее, и она почувствовала, как лёгкость буквально расправляет её изнутри. Кармен, смеясь, качала головой в такт, а потом громко запела вместе с Дуа Липой. Её голос тонул в общем хоре людей, но именно в этом и был кайф: они были частью чего-то огромного, бурлящего, настоящего. Где-то в глубине тела теплом разливался ритм. Селена чувствовала, как сердце бьётся быстрее, как лёгкие наполняются воздухом полной грудью. Она дышала глубоко и легко, и вот ей снова шестнадцать, она с подругой в незнакомом клубе, и она не парится ни о чём, может быть, о наказании от тётушки, и то не факт. Был только этот миг: музыка, свет, смех Кармен и ощущение, что она жива. Кармен обвила её плечи рукой и крикнула прямо в ухо, почти теряясь в громком припеве: — Вот видишь? Я знала, что ты словишь волну, никогда не стоит забывать о деградации в виде пьянки в клубе, всё-таки это отдельный вид эскапизма. Селена не ответила словами, она лишь закинула голову назад, закрыла глаза и позволила музыке вести её. Голос Дуа Липы, толпа, дыхание ночи за стенами клуба — всё смешалось в единую волну, и на этой волне Селена наконец позволила себе плыть без сопротивления. Музыка сменилась на что-то более тяжёлое и ритмичное, толпа загудела в унисон с басами. Кармен, разгорячённая танцем, тряхнула волосами и наклонилась к Селене почти вплотную, потому что иначе её не услышать: — Перерыв нужен, иначе мы здесь упадём прямо на танцпол, — в глазах её блеск, улыбка полная лукавой энергии. Бар гудел и переливался светом, как аквариум с экзотическими рыбами: красные лампы мигали, где-то вспыхивали неоновые полосы, музыка отдавалась в груди тяжёлым басом. Люди смеялись, переговаривались, заказывали новые порции коктейлей, а Селена и Кармен сидели у стойки, едва удерживая равновесие. Их лица уже пылали от алкоголя и жары, волосы разметались на плечах, и только бармен оставался удивительно собранным, будто его вовсе не касалась эта буря. Он спокойно протирал бокал, иногда глядя на них с лёгкой улыбкой. Селена машинально потянулась в сумочку, нащупала пачку сигарет и медленно достала одну. Щёлкнула зажигалкой, прикурила и глубоко вдохнула. Дым мягко обволок её голову, смешался с запахами алкоголя и пряных духов. Она выпустила тонкую струйку в сторону потолка, словно стараясь дать мыслям подняться вместе с дымом и раствориться где-то там, выше шума и разговоров. Кармен, облокотившись локтями на стойку, вдруг сказала, задевая край стакана: — Вот знаешь, мне всегда казалось, что бары — это такие современные исповедальни. Люди сюда приходят не только пить. Они приходят говорить. Даже если молчат, то всё равно орут о себе. — Она выдохнула и посмотрела прямо на бармена. — Ты же слышишь всё? Все эти куски чужих жизней? Тот пожал плечами и кивнул: — Да, много историй. Иногда слишком много. Селена снова затянулась, чуть прикрыв глаза, и её голос прорезал гул зала: — Но ведь в этом и есть что-то страшное… Ты слышишь десятки, сотни разных рассказов про любовь, про работу, про страхи, про то, как кто-то боится завтрашнего дня, а кто-то не может отпустить прошлое. И ты понимаешь, что все мы в чём-то одинаковые. Мы все боимся остаться одни. Мы все хотим, чтобы нас любили, и мы все иногда прячем это желание за алкоголем. Кармен кивнула, задумчиво покусывая губу. — Да. Алкоголь как… как будто ты снимаешь броню. У тебя больше нет фильтров, и то, что пряталось внутри, начинает выходить наружу. Но парадокс в том, что на утро всё это снова уходит глубоко внутрь. Ты просыпаешься, идёшь по своим делам и опять надеваешь эту чёртову маску. Селена выпустила дым медленно, как будто каждое слово ей легче было произносить под завесу табачной пелены. — Мне иногда кажется, что мы все живём в мире, где нет настоящих разговоров. Мы так боимся друг другу открыться, что придумываем вместо этого миллионы отговорок. Врачи говорят о симптомах, но не о том, что человек чувствует. Друзья обсуждают новости, но не то, что у них болит внутри. Даже семьи прячутся за бытовухой, чтобы не сказать лишнего. А тут… — она провела рукой по стойке и снова сделала затяжку. — Тут люди вдруг говорят правду. Иногда в пьяной, смешной форме, иногда нелепо, но всё же честно. И это странно. Бармен остановился, держа стакан в руке, и с интересом на неё посмотрел. — Вы правы. Но, знаете, иногда это тяжело. Когда каждый день слышишь сотни признаний, исповедей, чужих сломанных жизней, ты перестаёшь отличать, где правда, а где просто алкогольная фантазия. Кармен оживлённо вмешалась, махнув рукой: — Но разве важно, правда это или нет? Даже если человек всё это выдумал, это же всё равно часть его. Это значит, что именно так он себя чувствует. А в моменте это и есть его правда. Селена снова затянулась и с какой-то горечью сказала: — Может быть, поэтому я и не боюсь иногда напиваться. Потому что тогда я позволяю себе сказать то, что никогда не скажу трезвой. Пусть это нелепо, пусть завтра я буду смеяться над собой, но хотя бы в эти часы я чувствую себя настоящей. Без фильтров, без правил. Просто собой. Бармен положил тряпку на стойку, чуть улыбнувшись краем губ: — Может быть, вы и правы. Иногда я думаю, что если бы не эти разговоры, я бы давно ушёл отсюда. Но пока что я остаюсь. Наверное, потому что в каждой вашей истории есть кусок моей. Селена глубоко затянулась ещё раз, прищурилась и сказала тише, но весомее: — Видите, мы все в конечном счёте одно большое эхо. Мы повторяем чужие слова, чужие страхи, чужие радости. И иногда встречаем тех, кто говорит нам то, в чём мы сами давно не решались себе признаться. В этот момент Кармен, вся раскрасневшаяся и чуть шаткая, подняла бокал и с каким-то почти детским задором сказала: — Тогда выпьем за это! За то, что иногда случайные разговоры бывают честнее, чем все официальные признания. Они дружно чокнулись, и шум бара на мгновение показался фоном для чего-то большего: маленького, но настоящего откровения. Кармен, подперев щёку рукой, долго молчала, крутя в пальцах соломинку от коктейля, и вдруг, будто выстрелив мыслью, сказала: — Ты знаешь, меня всегда поражало, что люди могут оправдывать тех, кто им причинил боль. Это же безумие. Я недавно читала статью про стокгольмский синдром, и вот не укладывается в голове: как можно начать симпатизировать своему мучителю, объяснять его поступки, находить оправдания? Это ведь похоже на предательство самого себя. Селена прикурила новую сигарету, медленно выпустила дым и чуть прищурилась, её голос стал низким и очень спокойным: — На самом деле, в этом есть своя страшная логика. Когда ты попадаешь в ситуацию, где у тебя нет выхода и вся твоя жизнь зависит от другого человека, психика ищет способ выжить. Она перестраивается, чтобы не сойти с ума. Ты начинаешь цепляться за малейшие проявления человеческого, за каждую мелочь, которая не вяжется с образом врага. И чем дольше это продолжается, тем сильнее ломается граница. Уже не враг, а почти «свой», потому что иначе не выдержишь. Это не про любовь или симпатию, а про выживание любой ценой. Кармен внимательно слушала, кивала и вдруг со смешком добавила: — Получается, что мы все в какой-то мере носим этот синдром в повседневной жизни? Работа, отношения, какие-то обязательства. Мы терпим, мы оправдываем, мы объясняем себе: «Ну, зато есть зарплата», «Ну, зато он иногда бывает хорошим», «Ну, зато так проще, чем уйти». Мы становимся пленниками обстоятельств и даже не замечаем, что сами же придумали оправдания своим тюремщикам. Селена затянулась глубже, словно хотела вдохнуть не только дым, но и собственные мысли, и ответила почти шёпотом, но твёрдо: — Именно. Только если в классическом смысле синдром возникает из страха смерти, то в жизни мы подменяем смерть удобством. Мы боимся перемен так же, как заложник боится выстрела. И от этого начинаем приручать свою клетку. Украшать её, вешать на стены картины, убеждать себя, что тут уютно. Хотя на самом деле всё внутри кричит: «Ты не свободен». Кармен нервно засмеялась, но глаза её блестели серьёзно: — Значит, если следовать этой логике, свобода — это риск. Это шаг в неизвестность, где никто не даст гарантии. И это почти всегда больно. Поэтому и выбирают многие «синдром», вместо того чтобы рвануть наружу. Селена кивнула, стряхнула пепел в пепельницу и задумчиво произнесла: — Свобода — это боль и одиночество в начале. Но потом приходит настоящее дыхание. А «синдром» комфортная удушливая комната, где пахнет привычностью, но нет воздуха. И вот каждый из нас решает сам: сидеть ли в комнате и рассказывать себе сказки о добром хозяине или рискнуть выбить дверь. Они замолчали, и только шум бара и гул чужих голосов заполнил паузу. Кармен накручивала соломинку, Селена затягивалась сигаретой. Но обе понимали, что разговор попал куда-то очень глубоко, за пределы алкоголя и смеха. Селена чуть приподняла брови, но улыбнулась. Они сидели бок о бок у стойки, плечи почти касались, и в свете разноцветных ламп лица казались то золотыми, то розовыми, то совсем сказочными. Кармен что-то рассказывала о танцах в Барселоне, о том, как однажды весь её университет вышел на улицу в три часа ночи танцевать под уличный оркестр. Она жестикулировала живо, размахивая ладонями, и время от времени Селена смеялась так искренне, что сама не узнавала свой голос. В какой-то момент Кармен наклонилась ближе, почти касаясь её плеча, и спросила: — А ты умеешь отпускать голову? Не думать ни о чём, кроме вот таких ночей? Селена подняла глаза на свой напиток, пальцы чуть сильнее сжали бокал. На секунду в груди кольнуло что-то привычное, тяжёлое, но потом музыка снова пробилась сквозь шум мыслей, и она медленно кивнула: — Учусь. Сегодня у меня неплохо получается. Кармен усмехнулась и коснулась её бокала своим, на этот раз мягко, без звона. — Тогда пьём за это. Барная стойка постепенно превратилась для них в островок, где время теряло очертания. Первый коктейль пошёл легко, почти невинно. Лёгкая свежесть, смех, рассказы. Второй уже сильнее ударил в голову, щёки налились теплом, музыка казалась ещё громче, а танцующие почти сияющими силуэтами. — Ещё по одному? — Кармен облокотилась на стойку, глаза её блестели в цветных огнях, волосы сбились на плечо. Селена чуть хмыкнула, почувствовав, как алкоголь приятно греет внутри: — Думаю, завтра я себя возненавижу. — Завтра не существует, — уверенно ответила Кармен и, не дожидаясь ответа, снова заказала. На третьем они уже смеялись почти до слёз над какой-то ерундой: над тем, как бармен жонглировал шейкером и случайно уронил крышку, над нелепым танцем парня в клетчатой рубашке. На четвёртом Селена почувствовала, что слова сами слетают с губ, не успевая пройти цензуру мыслей. В голове всё смешивалось: музыка, разговоры, жара, смех Кармен. В какой-то момент они обе оказались зажатые в обнимку, сидя на высоких барных стульях, и пели в унисон кусок припева из какой-то знакомой песни, не попадая в ноты, но это казалось гениальным. — Мы с тобой гениальны, понимаешь? — Кармен постучала пальцем по столешнице и чуть не опрокинула свой бокал. — Абсолютно! — отозвалась Селена, хватаясь за живот от смеха. Но тут смех плавно перешёл в лёгкое покачивание. Мир то наклонялся, то возвращался на место. Селена закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на музыке, но вместо этого почувствовала, как ноги словно ватные. — Кажется… — выдохнула она, — я больше не могу. Кармен, и сама уже с трудом держась, схватила её за руку: — Всё нормально. Всё будет супер. Сейчас я решу. Она кое-как достала телефон, уронила его на стол, потом подняла и, щурясь в экран, набрала номер. Голос её был неожиданно уверенный, хотя язык слегка заплетался: — Алло… слушай, любимый… да… мы с подругой в клубе… да, она в порядке… ну ладно, не совсем в порядке… — Кармен прыснула в трубку смехом, прикрывая рот ладонью, — короче, ты должен нас забрать. Мы с ней как две… как две упавшие звезды, понял? Селена, не понимая половину, уткнулась лбом ей в плечо и тихо пробормотала: — Ты такая смешная… звезда… упавшая. Кармен мягко оттолкнула её, снова приложив телефон к уху: — Адрес? Да подожди, — она замерла, оглядываясь по сторонам, потом махнула бармену. — Эй! Как эта улица называется? — Бармен что-то буркнул, Кармен повторила вслух и с довольной ухмылкой снова в трубку: — Всё, любимый, жди нас. Она отключилась и бросила телефон на стойку. — Всё, нас заберут, — с важным видом произнесла она и прижала палец к губам. — Но мы должны выглядеть достойно. Дооо-стойно. Селена рассмеялась, уронила голову на руки и хрипло выдохнула: — Я не знаю, что у меня с лицом, но я точно недостойна. Они обе снова захохотали, уже совсем не обращая внимания на людей вокруг, и в этом смехе не было ни трезвости, ни логики, только облегчение, будто можно позволить себе всё. Минут через пятнадцать двери клуба распахнулись, впустив в гулкий зал ночи нового персонажа. Высокий парень в простой белой футболке и джинсах, почти нарочито не «под клуб», словно пришёл не тусоваться, а выручать. Его волосы чуть растрёпаны, на лице усталость, но глаза живые, внимательные. Он оглядел зал, нашёл их взглядом мгновенно и, направляясь к стойке, улыбнулся спокойно, дружелюбно, с лёгкой иронией. — Ну вот вы где, — сказал он, присаживаясь на свободный высокий стул рядом. — Выглядите так, будто марафон отбегали, а не танцевали. Кармен радостно взвизгнула и едва не рухнула ему на плечо: — Джордж, ты пришёл! Мы тут, мы звёзды! Упавшие звёзды! — Она прыснула в смех сама над своей фразой. Парень покачал головой, приобнял её, удерживая от падения, и повернулся к Селене: — А это, я так понимаю, та самая вторая упавшая? Селена попыталась изобразить серьёзность, но получилось скорее забавно: глаза её блестели, губы тронула улыбка, а волосы выбились из прически. — Я… я не упавшая. Я… я врач, — зачем-то выпалила она, и тут же прикрыла лицо ладонями. — Чёрт, простите, я сегодня… не в своей лучшей форме. Парень тихо рассмеялся, не осуждающе, а тепло: — Поверь, рядом с Кармен трезво выглядеть почти невозможно. Она умеет превращать вечер в катастрофу. — Эй! — возмутилась Кармен, но тут же захихикала и ткнула его в бок. — Зато весело, да? Он вздохнул, но в глазах мелькнуло нежное: — Да, весело. Особенно потом, когда я буду тащить вас обеих до машины. Селена хмыкнула, опершись подбородком на руку: — То есть вы заранее готовы быть героем-спасителем? — Ну а кто ещё? — с улыбкой пожал плечами парень. — Нужен же кто-то, кто соберёт этих «падающих звёзд» по кусочкам. Селена засмеялась так искренне, что сама удивилась. Ей было удивительно легко рядом с ним, хотя они виделись впервые, возможно, это было влияние алкоголя, а может, просто человек хороший сам по себе. В данный момент она вообще не запаривалась по этому поводу. — Ладно, звёзды, пошли, — сказал он наконец, мягко поднимая Кармен со стула. — Ещё немного, и вы начнёте с барменом философские диспуты, а я не выдержу. — Мы и так начали! — гордо вскинула руку Кармен. — Он сказал, что коктейль — искусство. А я ответила, что жизнь тоже искусство. А потом… потом мы забыли тему. Селена уткнулась лбом в ладонь, хохоча: — Господи, я не выживу после такого. Он помог Кармен встать, затем протянул руку Селене: — Идём. Обещаю, на улице свежий воздух и немного тишины. Хотя, — он прищурился, оценивая её покрасневшие глаза и смятые волосы, — подозреваю, завтра вы всё равно будете ненавидеть меня за то, что я не оставил вас спать у стойки. — Уже ненавижу, — буркнула она, но всё же вложила руку в его ладонь. На улице было тепло, но уже без удушливой духоты. Они втроём шли к припаркованной у обочины машине: Кармен болтала без умолку, то напевая, то рассказывая что-то бессвязное; парень слушал вполуха, вставляя комментарии вроде: «Да-да, конечно, так и было», а Селена шла рядом и тихо смеялась. — И как вы вообще терпите её? — спросила она вполголоса у него, когда Кармен на секунду убежала вперёд, заметив вывеску магазина. Он посмотрел на неё с чуть усталой, но искренней улыбкой: — Иногда не терплю. Иногда просто… люблю. И это всё объясняет. Селена на миг замолчала. Даже слегка опьянённая, она уловила честность его слов, и это показалось ей красивым. Джордж сидел за рулём, а в салоне его машины царил полный хаос: Кармен и Селена, развалившиеся на заднем сиденье, то смеялись, то переговаривались слишком громко, перебивая друг друга, то вдруг замолкали, чтобы через секунду снова разразиться пьяным откровением. Воздух был пропитан смесью дорогого освежителя, запаха её сигарет и алкоголя, который явно чувствовался в их голосах. — Честно, — протянула Кармен, откидывая голову на плечо Селены и глядя куда-то в потолок, — это всё выглядит, как сцена из фильма. Мы едем по ночному городу, мы напились так, что завтра будем жалеть, и рядом человек, который выглядит подозрительно добропорядочным, как будто его позвали быть нашим ангелом-хранителем. Джордж бросил взгляд в зеркало заднего вида, ухмыльнулся и ответил с характерной британской сухостью: — Ангел-хранитель за рулём, представляешь? Ещё чуть-чуть, и вы начнёте звать меня святой Джордж. Селена фыркнула, уткнувшись лицом в окно, и, не открывая глаз, проговорила растянутым, почти ленивым голосом: — Святой Джордж, поворачивай налево, а потом на облака. Только аккуратно, там скользко. Кармен тут же подхватила её мысль и загоготала: — А если мы упадём с облаков, то будет падение века! Вот так! — она подняла руку, будто показывая свободное падение, и выронила её на колени, смеясь ещё громче. Джордж качнул головой, но улыбка не сходила с его лица. — Вы две самые шумные пассажирки, которых я когда-либо подвозил. Я думал, что гонки — это адреналин и громкие моторы. Но, кажется, шумный бар и пара бокалов вина куда опаснее. Селена наконец приоткрыла глаза, разговор хоть каплю связанный с работой она не хотела заводить, а фанатиков гонок вокруг полным полно. Глубоко вдохнула и произнесла чуть серьёзнее, но всё равно с пьяной растянутостью: — Опаснее не моторы и не бар. Опаснее — это мы сами. Потому что внутри нас живут такие моторы, что никакой «Феррари» не сравнится. Мы себя разгоняем, мы же себя и тормозим. А алкоголь как кнопка «ускорение» без тормозов. Кармен громко зааплодировала ей, не заботясь о том, что звук хлопков оглушил салон: — Brava! Она философ, а я просто свидетель её гениальности! Запишите это где-нибудь, иначе завтра забудем. — Записывать не буду, — хмыкнул Джордж, поворачивая на светофоре, — завтра вы будете молить о тишине, и точно не захотите вспоминать свои пьяные философии. Кармен, ухватившись за подлокотник, наклонилась вперёд, как будто собиралась доверительно раскрыть тайну: — А ты знаешь, Джордж, тишина слишком переоценена. Иногда хочется шума, иногда хочется быть оглушённым до дрожи, чтобы не слышать собственные мысли. Потому что мысли — это как соседи сверху: стучат и мешают спать. Селена снова рассмеялась, на этот раз тихо, с сиплым надрывом. Она докуривала сигарету, прикрыв окно рукой, и добавила уже куда спокойнее: — Мысли — это соседи сверху, Кармен. А сердце как сосед сбоку, который иногда включает музыку так громко, что ты не знаешь: танцевать или вызывать полицию. Джордж издал смешок, но покачал головой, будто не верил в происходящее. — Если бы кто-то сказал мне, что мой вечер закончится тем, что я везу двух поэтесс после клуба, я бы точно не поверил. — Мы не поэтессы, — отрезала Кармен и ткнула пальцем в Селену, — она врач, а я… я… — она задумалась и развела руками, — я просто гениальна сама по себе. Салон машины наполнил мягкий свет уличных фонарей, что мелькали за окнами. Воздух был пропитан сладким запахом алкоголя и едва уловимым ароматом парфюма. Кармен растянулась на сиденье, закинув голову на спинку и смеясь над каждым своим словом. Селена сидела рядом, держа бутылку с водой так, будто это был кубок победителя, и периодически принималась её по-царски поднимать к губам, будто тост произносит. — Слушай, — начала Селена, слегка заплетаясь в словах, — ведь виталисты… они ведь как эти… как… — она задумчиво поводила пальцем в воздухе, словно пыталась поймать ускользающее слово, — как музыканты, которые играют мелодию, но её никто не слышит. И только через сто лет люди вдруг такие: «О, это же была гениальная симфония!» Кармен хлопнула ладонью по колену, засмеялась и подхватила: — Да! И вот мы тут сидим на заднем сиденье, пьяные, как два учёных на пенсии, и рассуждаем про искру жизни, а завтра… завтра будем пить минералку и делать вид, что умные. Джордж скосил на них взгляд в зеркало, сдерживая улыбку. — Если честно, со стороны вы сейчас больше похожи не на учёных, а на двух заговорщиц, которые решили открыть тайное общество «Хранителей великой жизненной силы». — Ха! — Селена вскинула палец, будто в подтверждение его слов. — Именно! Мы сохраним искру! Мы последние виталисты! — она снова рассмеялась, потом затянулась сигаретой, которую всё же умудрилась прикурить, приоткрыв окно, и вполголоса добавила: — Но только это никому. Это наше маленькое общество… Общество двух. Кармен кивнула и театрально приложила палец к губам. — Тайна за семью печатями. Мы никому не скажем, даже себе завтра утром. Джордж фыркнул, качая головой. — Да вы завтра утром вообще ничего не вспомните, кроме того, как болела голова. — А это и есть доказательство! — с жаром воскликнула Селена, глядя в окно, на пробегающие огни ночного города. — Витализм объясняет похмелье. Никто другой не может. Потому что это не химия, а наказание от жизненной силы за то, что мы с ней вчера переборщили. Кармен согнулась пополам от смеха и уткнулась в плечо Селены. — Господи, если кто-то будет вести стенографию наших мыслей, он нас либо в музей философии отправит, либо в дурдом. — В музей. — решительно сказала Селена, откидываясь назад. — Витрины, таблички… «Здесь сидели два последних виталиста. Их нашли в баре на углу, пьяных и счастливых». Джордж хмыкнул, перестраиваясь на светофоре. — Серьёзно, я должен это всё записывать. Это материал для книги. «Концепция под градусом: диалоги с заднего сиденья». Кармен махнула рукой, будто соглашаясь. — Пиши, только главу про похмелье мы доверим Селене. У неё явно талант описывать страдания. Селена подняла бутылку с водой и гордо произнесла: — Я напишу трактат. «О сущности похмелья и роли витализма в сохранении человеческой чести». Джордж рассмеялся в голос и покачал головой. — Ладно, философы. Держитесь крепче, скоро довезу вас до отеля. Но если завтра вы мне не скажете спасибо, я перестану быть вашим личным таксистом. Кармен и Селена в унисон, размахивая руками, почти выкрикнули: — Спасибо, Джордж! И снова разразились заразительным смехом, в котором растворился весь шум ночного Майами. Кармен, уронив голову на плечо и глядя в потолок машины, заговорила неожиданно серьёзным голосом: — Ты когда-нибудь замечала, Селена, что время ведёт себя с нами абсолютно несправедливо? В минуты счастья оно проходит так быстро, что едва успеваешь вдохнуть, а в минуты боли оно тянется так мучительно медленно, что каждое мгновение режет по живому. И я всё время думаю, может, это не время так устроено, а мы сами. Может, мы его внутри себя растягиваем или сжимаем, как резинку, и оно лишь отражает то, что у нас в голове. Селена затянула сигарету, затянулась и медленно выпустила дым в окно. — Интересно, Кармен. Я часто ловлю себя на том, что не могу вспомнить целые месяцы. Знаешь, вот ты живёшь-живёшь, работаешь, спишь, ходишь по кругу, и вдруг понимаешь: прошло полгода, а у тебя в памяти пустота. И тогда задаёшь себе вопрос: а было ли это время вообще? Или его просто не существовало, если ты не сохранила в памяти ни одного яркого момента? Может, время — это только то, что мы можем вспомнить. А остальное, как песок, утекает сквозь пальцы. Джордж ухмыльнулся, бросив короткий взгляд в зеркало: — Ого, а я-то думал, вы будете петь песни или спорить о том, кто из вас крепче держится на каблуках после трёх коктейлей. А вы, оказывается, размусоливаете о времени. Скажу честно: я иногда думаю, что время просто шутка. Оно всегда убегает быстрее, чем нужно, и никогда не приходит вовремя. И, кстати, если вы завтра проспите всё утро, то это тоже будет «шутка времени». Кармен махнула рукой, почти не открывая глаз: — Нет, Джордж, это не шутка, это настоящая пытка. Подумай сам: когда мы счастливы, мы бы отдали всё, чтобы растянуть каждую секунду. Но она ускользает. А когда мы страдаем, мы молим, чтобы всё прошло скорее, но каждая секунда превращается в вечность. Почему так несправедливо? Почему нельзя просто выровнять всё? Чтобы и счастье длилось долго, и боль пролетала мгновенно. Селена повернула голову к подруге, её голос был тише, но в нём звучала какая-то неожиданная серьёзность: — А вдруг именно так и должно быть? Может, именно поэтому мы ценим счастье, потому что оно мимолётно. Если бы счастье длилось бесконечно, мы бы перестали его чувствовать. А боль нужна, чтобы мы понимали цену времени. Знаешь, иногда мне кажется, что мы живём не ради событий, а ради ощущений времени. Что все наши воспоминания — просто разные скорости течения секунд. Джордж тихо рассмеялся, качнув головой: — Если честно, вы обе звучите так, будто вы не в баре всю ночь были, а на философском факультете провели десять лет. Но, знаешь, Селена, твои слова звучат чертовски логично. Может, поэтому гонки мне кажутся таким концентратом жизни. Минуты тянутся вечностью, когда ты ждёшь старта, и пролетают мгновением, когда гонка идёт идеально. В одной гонке можно прожить целый год эмоций. Кармен вскинула палец, будто хотела подчеркнуть важность своей мысли: — Вот именно! Может, это и есть ключ. Не важно, сколько времени у тебя есть, важно, как оно проживается внутри. Пять минут счастья могут быть ценнее, чем пять лет пустоты. Я хочу, чтобы каждая минута у меня в памяти была как вспышка, как огонь. Пусть их будет мало, но они будут яркими. Селена докурила сигарету и усмехнулась, глядя на огни за окном: — Тогда выходит, что время не враг нам, а союзник. Оно просто показывает: «Вот, смотри, этот момент ты запомнишь, а этот нет». И, наверное, всё, что мы можем сделать, — постараться собирать больше тех мгновений, что остаются в памяти. Не растягивать искусственно, не сокращать, а просто наполнять. Машина мягко повернула на проспект. Джордж вздохнул с улыбкой: — Ну что ж, дамы. Если когда-нибудь мне придётся объяснить журналистам, почему после гонки мои друзья выглядят уставшими, я просто скажу: они всю ночь спорили о времени и пытались договориться с вечностью. Кармен прыснула смехом, уткнулась в плечо Селены и пробормотала сквозь сонный смех: — Договориться с вечностью… Господи, как это звучит! Может, мы действительно сумасшедшие. Мозг Селены, строго настрого игнорировал высказывания Джорджа о гонке, может быть потом, в скором времени, она сложит фрагменты, а пока она находится в компании двух обаятельных и весёлых людей. Машина въехала на освещённую улицу, огни Майами отражались в лобовом стекле. Джордж подытожил с лёгким сарказмом: — Ну что ж, дамы, добро пожаловать в реальность. Отель Селены через три минуты. Надеюсь, у тебя останутся силы выйти из машины без инструкций пошагово. Кармен прыснула со смеху, Селена устало улыбнулась и прикурила ещё одну сигарету, глядя в темноту улиц, думая, что эта ночь всё равно останется в её памяти, какой бы хмельной она ни была.

***

Утро шибануло по вискам так резко и беспощадно, будто кто-то ударил молотом прямо в голову, и Селену мгновенно бросило в состояние, больше похожее на лихорадку: сначала в жар, когда кожа будто вспыхивала и становилась липкой, красной, а сердце колотилось слишком быстро; потом в холод, когда по позвоночнику пробежал озноб, заставив зубы невольно стукнуться друг о друга. От раздражающе громкого будильника, срывающегося противным дребезжанием, у неё пошли мурашки по коже, как будто тело само оборонялось от этого звука. Сил встать не было совершенно. Каждое движение отдавалось тяжестью в руках и ногах, словно их наполнили свинцом. Селена, не открывая до конца глаз, вслепую нащупала телефон, пальцы запутались в одеяле, и, наконец, нажав на экран, она смахнула будильник, который продолжал настойчиво требовать от неё немедленного пробуждения. Несколько секунд девушка лежала неподвижно, стараясь заставить себя вдохнуть глубже, но вместо ясности пришла волна тошноты. Попытка приподняться превратилась в маленькое испытание: сначала Селена подняла голову с подушки и тут же почувствовала, как потолок и стены словно поехали в стороны. Головокружение накрыло её, будто кто-то крутил её тело в центрифуге. Она сжала глаза, поджала губы и, уперевшись рукой в кровать, медленно подтянулась в сидячее положение. Тошнота не отступила: напротив, она стала тяжёлой, липкой, подступающей прямо к горлу, так что Селена инстинктивно схватилась рукой за живот, будто могла этим остановить предательское движение. Добравшись до ванной почти на ощупь, спотыкаясь о собственные ноги, она вцепилась в край раковины и наклонилась над ней. Холодная керамика под ладонями была единственным надёжным ощущением, которое удерживало её здесь, в реальности. В зеркало она взглянула краем глаза и пожалела об этом: лицо бледное, сероватое, глаза красные и чуть опухшие, волосы спутаны так, словно она всю ночь ворочалась, а не спала. Висок снова пронзила боль, и она, зажмурившись, сделала пару глубоких вдохов, но толку было мало, лишь новый всплеск тошноты. Она потеряла сорок минут. Сорок драгоценных минут, которые должны были уйти на спокойные сборы, завтрак, быстрый душ, привычные утренние ритуалы. Вместо этого каждое её действие превращалось в долгую борьбу с телом, которое категорически отказывалось подчиняться. И всё же, сколько бы ни стоила эта борьба, времени на колебания больше не оставалось. Нужно было вызывать такси. Нужно ехать. Селена почти вслух повторила это слово, как приказ: «Нельзя опоздать». Внутри всё ещё бушевало, но эта мысль действовала как крепкий якорь, возвращая её к реальности. Она понимала: в паддоке ждут пилоты, ждут коллеги, и никто не станет разбираться, почему ей так плохо. В её профессии не существовало оправданий, там была только ответственность. С горем пополам она смирилась с тем, что сегодня её внешний вид будет самым далёким от привычного профессионального образа. Ни аккуратной рубашки, ни приталенных брюк, ни гладко уложенных волос. Вместо этого она, закрыв глаза и прислонившись к стене для равновесия, надела спортивные штаны, нашла в шкафу мятый футболочный топ и кое-как собрала волосы в спутанный пучок. Каждое движение было отрывистым и болезненным, будто её тело сопротивлялось самой идее активности. Но стоило тошноте вновь подступить к горлу, девушка мгновенно переставала думать о том, что выглядит неряшливо. В этот момент внешний вид переставал иметь значение вообще: единственным приоритетом становилось добраться до работы, доехать, удержаться. Она глотнула воды из бутылки, которую прихватила с тумбочки, и, прижав её к губам, почувствовала, как прохладная жидкость хоть немного снимает внутренний жар. Она вышла из номера, закрыв дверь почти механически, и, пока ждала такси, ощутила, как утренний воздух, ещё влажный, свежий, ударил ей в лицо, чуть-чуть прояснив голову. На пару секунд стало легче, словно мир позволил ей вдохнуть свободнее. Но это облегчение было хрупким, и Селена прекрасно знала: впереди ещё долгий и тяжёлый день, и сейчас ей нужно лишь одно: собраться, удержаться, добраться до паддока. Такси плавно свернуло к знакомому въезду в паддок, и Селена почти физически ощутила, как в голове загудело сильнее. Она глубоко вдохнула, заставив себя собраться, и, заплатив водителю, почти машинально вышла наружу. Воздух Майами был влажным, тяжёлым, и от этого тошнота снова пошла по кругу. Но вместе с этим пришло и странное чувство трезвости: здесь всё пахло работой, скоростью, резиной, бензином, и Селена знала, что у неё нет права расслабиться, нет права дать слабину. Она взяла себя в руки так, как делала это не раз: плечи расправить, дыхание ровнее, шаги уверенные, пусть и тяжёлые. Первым делом она направилась в медкабинет. Дверь открылась с характерным щелчком, и Селена вошла внутрь, вдохнув запах антисептика и стерильного холода. Здесь было тихо, и эта тишина показалась ей подарком. Она остановилась в дверях на секунду, чтобы собрать силы, а затем принялась за работу, привычными движениями проверяя всё по списку в голове. На металлическом столике стояли приборы: тонометры, пульсоксиметры, наборы для экспресс-анализов. Она проверила каждый: сняла крышку, включила прибор, посмотрела, работает ли экран, не разряжена ли батарея. Руки немного дрожали от слабости, но движения оставались точными. Затем она прошла к шкафу с медикаментами. Холодная дверца легко поддалась, и перед глазами выстроились ряды ампул и блистеров. Она взяла блокнот и карандаш, начала отмечать: обезболивающие на месте, противовоспалительные в полном наборе, растворы для инфузий проверены. Селена слегка наклонилась, чтобы рассмотреть нижнюю полку, и в этот момент резкая боль пронзила голову, заставив её закрыть глаза и опереться рукой о край шкафа. Она сделала глубокий вдох, ещё один, и только после этого продолжила. Она действовала методично, почти механически, но именно это помогало держаться. Проверка дефибриллятора: достала, включила, дождалась сигнала готовности. Проверка аптечки первой помощи: перевязочные материалы, антисептики, жгуты. Всё на месте, всё упорядочено. Минеральная вода в бутылке, которую она принесла с собой, стала её спасением. Каждые несколько минут Селена делала глоток, будто смывая изнутри всю тяжесть ночи, но жажда не проходила. Горло пересохло до боли, и даже холодная жидкость помогала лишь на мгновение. Закончив с оборудованием, она подошла к кушетке, проверила, застелена ли она свежей простынёй, лежат ли под рукой одноразовые перчатки и инструменты для осмотра. В голове уже складывался отчёт: «Медкабинет готов, всё функционирует, к работе приступать можно». Но даже сквозь усталость она ощутила лёгкое удовлетворение: несмотря на её состояние, несмотря на тяжёлое утро, кабинет был приведён в идеальный порядок. Она выполнила задачу, и это значило, что теперь можно будет перейти к следующему этапу. Осмотр пилотов. Селена выпрямилась, снова сделала глоток воды и медленно выдохнула. Она знала, что впереди будет ещё сложнее, потому что встреча с гонщиками всегда требовала максимальной концентрации. Но сейчас, среди стерильного блеска инструментов и ровных рядов медикаментов, она почувствовала хоть какую-то опору. Первым в кабинет вошёл Карлос. Он появился так, будто занёс с собой порцию солнца из-за двери: лёгкая улыбка, спокойный шаг, и в руках бутылка с водой, на которой уже выступили капельки конденсата. Он оглядел стерильный кабинет, словно это была сцена, на которую он выходит выступать. — Утро, работникам медицины, — его голос прозвучал чуть насмешливо, и уголки губ приподнялись ещё выше. Он остановился напротив неё, прислонившись плечом к косяку, и добавил с тем же игривым акцентом: — Как вечер провела? Селена подняла на него глаза, и взгляд был настолько холодным и тяжёлым, что на секунду в кабинете стало тише, чем обычно. Её глаза, серые и уставшие, испепеляли без слов. На лице не дрогнул ни один мускул, и только в глубине взгляд выдавал то, что она пережила бурную ночь. — Никак, — коротко бросила она, отложив блокнот с записями. — И давай оставим этот вопрос без обсуждения. Карлос усмехнулся, не торопясь садиться. Он откинулся на стену, скрестив руки на груди, и покачал головой: — Ну вот, снова это серьёзное лицо. Ты хоть понимаешь, что оно само по себе уже как диагноз? Если б у нас выдавали медали за мрачность, то ты точно взяла бы золото. Селена шумно выдохнула через нос, прикрыв глаза. Она сделала ещё один глоток минералки и поставила бутылку на столик так резко, что жидкость внутри едва не выплеснулась. — Карлос, — начала она медленно, будто подбирая каждое слово, — если ты пришёл сюда, чтобы устроить утренний стендап, то боюсь, я не та публика. У меня и без твоего юмора голова готова расколоться. Так что садись на кушетку, снимай футболку и давай сделаем осмотр. Он всё-таки засмеялся, мягко, почти добродушно, и, подойдя ближе, сел на край кушетки. — Ну ладно, ладно, сдаюсь. Но ты сама понимаешь, что вот так, с этим видом, с этой бутылкой воды в руке, ты похожа на человека, который провёл ночь в клубе, а утром вспомнил, что у него работа. Селена приподняла бровь, беря тонометр. — Я и есть человек, который утром вспомнил, что у него работа. — Ага! Значит, признаёшь! — Карлос показал на неё пальцем, но тут же пожал плечами. — Слушай, я без осуждения. У каждого бывают ночи, когда надо забыть обо всём. Главное, чтобы это не мешало делать дело. Она закрепила манжету на его руке, и, глядя на шкалу, спокойно ответила: — Ты забавно рассуждаешь, как будто работа — это что-то второстепенное. А я, например, знаю: если бы у меня не было дела, я бы в такие ночи просто растворилась в пустоте. Работа держит. Карлос слегка наклонил голову, его взгляд стал внимательнее, без привычной насмешки. — Может, и так. Но, Селена, честное слово, ты сама себя зажимаешь в эти рамки. Ты всё время такая строгая, будто мир вот-вот рухнет, если ты не будешь держать спину прямо. А иногда надо позволить себе расслабиться, иначе и правда рухнет. Селена сняла манжету и записала показатели в блокнот. — Твоё давление в норме. С пульсом тоже всё спокойно. Так что можешь тратить энергию на философские речи, а не на тренировку дыхания. Он рассмеялся снова, но на этот раз в смехе слышалось тепло. — Вот видишь? Всё-таки умеешь отпускать шпильки. Ты думаешь, я не замечаю, как ты подбираешь слова, будто пишешь отчёт? А внутри у тебя наверняка кипит целый вулкан, просто ты его держишь под крышкой. Селена отложила приборы и встретила его взгляд. На мгновение ей даже захотелось улыбнуться, но она удержалась. — Если бы я позволяла себе жить эмоциями, как ты, Карлос, от меня бы не осталось и половины. Я не могу позволить себе роскошь быть лёгкой. — А зря, — мягко сказал он, натягивая футболку обратно. — Иногда именно лёгкость и спасает, а ты играешь одну и ту же шарманку: «Мне нельзя». А кто поставил этот запрет? Ты сама. А для чего? В кабинете снова стало тихо. Селена сделала пометку в блокноте и махнула рукой в сторону двери: — Осмотр закончен. Следующего запускай. Карлос встал, но перед тем как выйти, задержался и, обернувшись, добавил с хитрой улыбкой: — Всё равно однажды я увижу, как ты напьёшься и будешь танцевать макарену. И тогда посмотрим, кто из нас был прав. Дверь в медкабинет чуть скрипнула, и Селена уже по звуку шагов поняла, кто именно вошёл. На пороге показался Шарль. Он выглядел собранным: светлая рубашка навыпуск, рукава закатаны до локтя, волосы аккуратно приглажены, но в его взгляде всё ещё жила эта лёгкая тень усталости, с которой он теперь словно не расставался. Он остановился у порога, не торопясь подходить ближе, и окинул её взглядом с головы до ног. Селена в мятой футболке, спортивных штанах и со спутанным пучком на голове в этот момент выглядела так, будто её выдернули из постели и притащили сюда силой. В руке она всё ещё держала недопитую бутылку минералки, а рядом на столике сиротливо лежала пачка таблеток от головной боли. — Знаешь, — вдруг сказал он, чуть прищурившись, — сегодня ты выглядишь… по-домашнему. Даже как-то слишком комфортно. Его слова прозвучали совершенно неожиданно, и Селена на секунду застыла, не понимая, смеяться ей или возмутиться. Но тут внутри неё что-то сорвалось, и она громко, искренне расхохоталась, прикрывая рот рукой, чтобы не разбудить весь паддок своим смехом. — По-домашнему?! — выдохнула она между смешками. — Ты серьёзно, Леклер? Я сейчас выгляжу так, будто только что выбралась из палатки под мостом, где жила последние три недели вместе с бродячими собаками и коробкой вина сомнительного происхождения! Она рассмеялась ещё сильнее, уткнувшись лбом в ладонь. Смех звучал непривычно легко, будто сбросил с неё тяжесть ночи и утренней головной боли. Шарль тоже чуть улыбнулся, но по-своему сдержанно, с тем самым мягким оттенком, как будто ему важно было не только сказать, но и услышать её. — Ну, палатка под мостом — это уже твоя интерпретация. Я, скорее, имел в виду… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — что ты кажешься менее официальной. Обычно ты как будто держишь дистанцию, стоишь вся такая собранная, строгая. А сейчас словно можно просто поговорить, без этих твоих протоколов и отчётов. Селена откинулась на спинку стула, приподняла бровь и скрестила руки на груди. — Ага, значит, стоит мне надеть мятую футболку и перестать расчесывать волосы, и сразу я становлюсь удобной собеседницей? Отличная логика. Может, мне ещё и тапочки захватить в следующий раз? Он пожал плечами, не споря, и ответил спокойно, даже с долей серьёзности: — Тапочки тебе бы точно пошли. И, кстати, ты улыбаешься. Это тебе идёт гораздо больше, чем этот взгляд, которым ты обычно сверлишь нас, будто мы школьники на экзамене. Селена снова фыркнула, но на этот раз смех был мягче. Она потёрла виски, будто смех чуть ослабил головную боль. — Ладно, давай оставим эту тему. Мы всё-таки в медкабинете, а не на показе в Милане. Что у тебя со спиной? Шарль подошёл ближе, сел на край кушетки и, чуть опустив плечи, сказал: — Со спиной... напряжение никуда не делось. Иногда отпускает, но чаще держит, как будто кто-то тянет канат внутри. Селена кивнула, взяв блокнот. Она делала заметки, но краем глаза видела, что он всё ещё смотрит на неё, будто проверяет её реакцию. — Я назначу дополнительный курс массажа, — сказала она, не поднимая взгляда. — Попозже поговорю с массажистом, подберём время. Никаких самодеятельностей и героизма. — Как скажешь, — ответил он. И снова эта лёгкая пауза, после которой он добавил: — Но я всё-таки останусь при своём. Даже после палатки под мостом ты выглядишь лучше, чем половина людей, которых я встречал. Селена снова заржала, откидываясь назад. — О боже, Шарль, если ты так часто будешь это повторять, я и правда начну считать, что палатка под мостом — мой лучший стиль! Селена всё ещё хихикала, когда снова взяла блокнот, но смех постепенно перешёл в тихое посмеивание и затем в выдох, в котором слышалось и облегчение, и усталость. Она провела рукой по лицу, будто стирая с себя остатки этой нелепой весёлости, и уставилась на Шарля чуть более сосредоточенно. — Ладно, Леклер, — протянула она, словно беря его в оборот, — комедийный номер у нас с тобой удался, но я всё же напоминаю: мы в медкабинете, и я должна сделать вид, что я серьёзный специалист, а не твой сосед по студенческому общежитию. Так что давай всё-таки к делу. Она подошла ближе, и голос её снова приобрёл оттенок профессиональной сухости, хотя глаза ещё блестели от недавнего смеха. — Подними, пожалуйста, руки, — сказала она, делая жест, — и попробуй медленно наклониться вперёд. Не рывком, плавно, насколько сможешь. Шарль послушно поднял руки, но при этом, разумеется, не удержался от комментария: — Я всё понимаю, но чувствую себя слегка как гимнаст в цирке. Ещё чуть-чуть, и ты начнёшь аплодировать моим наклонам. Селена, делая пометки в блокноте, не поддалась на провокацию и ответила тоном, в котором звучала нарочитая строгость: — Если захочешь аплодисментов, придётся попросить их у зрителей на трибуне. Здесь максимум галочка в моём отчёте и назначение дополнительных процедур. Он наклонился, не до конца, и, выпрямившись, сделал вид, что тяжело вздохнул. — Вот, видишь, — сказал он, положив руку себе на поясницу, — как канат снова тянет. Иногда даже кажется, что он проходит от шеи и до самой поясницы, будто кто-то взял и намотал меня на катушку. Селена подняла на него взгляд, в котором уже читалась профессиональная сосредоточенность, и подошла ближе, чуть коснувшись пальцами его плеча. — Слишком напряжены мышцы спины и шеи. Ты держишь их так, словно всё время готов к удару. Это не просто физическая нагрузка, это ещё и твоя голова. Постоянное напряжение. — Она вздохнула, будто самой было тяжело говорить, и добавила: — Так ты долго не протянешь. Шарль слегка усмехнулся, но взгляд его стал серьёзнее. — Ты говоришь так, будто я могу взять и выключить голову. Но на трассе… — он замялся, потом продолжил: — на трассе я всегда чувствую, что должен быть готов к любому повороту, к любой ошибке. Это же не только спорт. Это ещё и ответственность перед командой, перед болельщиками, перед самим собой. Селена приподняла бровь и, чуть отстранившись, сказала длинно и обстоятельно, словно объясняла ребёнку: — Я прекрасно понимаю, что значит ответственность, и не собираюсь тебя убеждать, что всё это неважно. Но ты должен различать две вещи: одно дело — быть готовым на трассе, другое — носить эту готовность всё время на себе, даже когда ты в паддоке, в комнате, дома. Ты превращаешь собственное тело в постоянный узел, и этот узел с каждым днём становится туже. В итоге либо мышцы перестанут держать, либо психика начнёт давать сбой. Он тихо кивнул, как будто принял её слова, но всё равно сдержанно. — А ты, значит, предлагаешь мне научиться расслабляться? Вот прямо так в один миг взять и отпустить? Селена фыркнула, усевшись обратно за стол. — Нет, в один миг это не работает. Но ты хотя бы можешь позволить себе доверить часть этой работы другим. Для начала массажисту. Для продолжения, возможно, психотерапевту. Да, я знаю, сейчас ты закатишь глаза, но такова правда. И действительно, Шарль слегка закатил глаза, но улыбнулся краем губ. — Ты прямо как моя мама, когда говорит, что я должен больше отдыхать и меньше сидеть в симуляторе. — Отличное сравнение, — парировала Селена, — считай, что у тебя появилась ещё одна мама, только с медицинским дипломом и вечным недосыпом. Он тихо рассмеялся, но смех прозвучал не издевкой, а скорее признанием в том, что её слова задели его больше, чем он готов был показать. — Хорошо, — сказал он после паузы, — назначай мне этот дополнительный массаж. Я согласен. Но если после него я вдруг стану слишком расслабленным и перестану показывать время на трассе, то я тебя найду и предъявлю претензии. Селена театрально закатила глаза. — Прекрасно. Буду первой в истории медициной, которая испортила пилота чрезмерной расслабленностью. Это даже звучит абсурдно. Они оба на секунду рассмеялись. Потом она снова посмотрела на него чуть строже и добавила: — Но, если серьёзно, тебе нужно учиться отпускать. И, кстати, твой вид сегодня явно говорит, что расслабляться ты умеешь только тогда, когда спишь. Он пожал плечами, чуть склонив голову, и ответил тихо, но длинно, с какой-то честностью: — Может, это и правда так. Я просто не всегда знаю, как это — позволить себе отдохнуть, когда вокруг все ждут от тебя только лучшего результата. Селена в этот момент впервые не перебила его, а просто кивнула и дописала что-то в блокноте, словно зафиксировала не только медицинскую деталь, но и что-то человеческое. Шатенка вышла из медкабинета, прикрыв за собой дверь так, словно отрезала кусок утренней суеты. Воздух в паддоке стоял плотный, пахнущий резиной, бензином и горячим асфальтом, но всё равно казался свежее, чем тягучее напряжение внутри. Она нащупала в кармане пачку сигарет, достала одну и, прикрыв ладонью от ветра, чиркнула зажигалкой. Первую затяжку она сделала жадно, как будто вместе с дымом выдыхала остатки головной боли и усталости от слишком долгой ночи. Сигарета дрожала в пальцах, но постепенно дыхание выравнивалось, и она прислонилась плечом к металлическому ограждению, чуть прикрыв глаза. Телефон в кармане завибрировал. Она достала его без особого энтузиазма, но, увидев имя Кармен на экране, всё-таки улыбнулась краем губ. Сообщений было несколько подряд, а вместе с ними фотографии. Сначала на дисплее высветилась размазанная, но всё равно живая картинка: клубные огни, танцпол, на котором они обе смеялись, размахивая руками в такт музыке. На другой Кармен строила гримасу, а Селена, чуть прикрыв глаза, подпевала песне. Селена тихо хмыкнула и покачала головой, выпуская дым вверх. — Боже, и мы вот так выглядели, — пробормотала она, — удивительно, что она вообще смогла фоткать. Пальцы автоматически пролистнули галерею, и она снова задержалась на фото с танцполом. На миг кольнула мысль: а ведь никто кроме нас этого не видел, никто кроме нас не помнит этого вечера так. Но следом пришло другое: почему бы, собственно, и не показать? Её аккаунт в инстаграм стоял мёртвым уже несколько месяцев. Сначала работа, потом бесконечные перелёты, разрыв. Но теперь, с этой сигаретой в руке, со следами усталости под глазами и с тяжёлым, но каким-то честным после-вкусом ночи, Селена вдруг решила: пора оживить ленту. Она открыла приложение, долго смотрела на пустую «новую публикацию», а потом выбрала серию фотографий из Шанхая — ночной город с сияющими небоскрёбами, кадры со случайных прогулок, еда на уличных развалах. Добавила короткую подпись: огни Шанхая. Сразу же после этого переключилась на майамские фото. Сначала сделала вид, что выбирает спокойно, но потом поймала себя на том, что улыбается сама себе. Фото из клуба, где Кармен тянет её за руку к барной стойке, и ещё одна, где они обе смеются, совершенно не заботясь, как это выглядит со стороны. Картинка получалась живая, слишком настоящая, но именно это в ней и нравилось. Селена докурила сигарету, раздавила её о край урны и поднесла телефон ближе к лицу. Подпись вышла короче, чем она хотела, но зато честная: Вечер, который начался с кофе, а закончился под басы. Она нажала «поделиться» и почти сразу убрала телефон обратно в карман. Ей не хотелось следить за лайками или комментариями, хотелось просто знать, что она вернула себе право быть живой и неидеальной. Сигарета догорала медленно, и Селена ловила себя на том, что специально тянет момент. Каждая затяжка была как маленький якорь, удерживающий её здесь, у металлического ограждения паддока. Она только что выложила фотографии в инсту, и на душе стало чуть легче, как будто внутри что-то разморозилось. Она уже собиралась затушить окурок, когда почувствовала лёгкое движение воздуха сбоку и одновременно едва слышный шаг, не слишком осторожный, скорее привычно уверенный. Она подняла глаза и замерла. Перед ней, буквально в трёх шагах, оказался тот самый парень, который подвозил их с Кармен из клуба. Тогда Селена была слишком пьяна, чтобы чётко сфокусироваться, но лицо всё равно запомнилось. Аккуратные черты, ясный взгляд, тот самый мягкий английский акцент в голосе. В памяти вспыхнули его реплики из машины: что-то про трассу, про ритм гонки, оброненные между шутками. Тогда ей показалось странным, откуда у случайного знакомого такая терминология. Теперь пазл начал складываться. На нём была простая футболка, но на груди и рукаве отчетливо виднелись логотипы команды. Селена машинально скользнула взглядом вниз на собственный халат. Белоснежная ткань, на лацкане закреплён маленький значок Скудерии. Они оба одновременно заметили эти детали, и в следующую секунду в воздухе повисла пауза. Джордж усмехнулся первым, слегка вскинув бровь: — Ну вот, — сказал он спокойно, с той же лёгкой иронией, что и тогда, в машине. — А я думаю, почему ты так хорошо ответила про гонки. Гоночный врач под прикрытием, пыталась завербовать Кармен в Феррари? Селена невольно рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Смех вышел хриплым, сказывалась сигарета и пересохшее горло, но он был искренним. — Под прикрытием? — она слегка покачала головой. — Это смешно. Я тогда думала, что ты какой-то философ, который слишком внимательно смотрит на дорогу и слишком хорошо разбирается в спортивных метафорах. Теперь вижу — не метафоры это были. Он кивнул, чуть наклонив голову, словно признавая точность её наблюдения. — Ну да, не метафоры. Просто профдеформация, — с ленивым британским акцентом произнёс он. — Я столько часов провожу на трассе, что иногда забываю, как разговаривать «по-человечески». Селена вытащила из пачки ещё одну сигарету, но вместо того чтобы прикурить, повертела её в руках, пытаясь собраться с мыслями. — Значит, — произнесла она медленно, словно проверяя гипотезу вслух, — когда ты говорил тогда ночью про «борьбу за позиции» и про «важность правильного темпа», ты ведь не о музыке говорил. Джордж рассмеялся — звонко, но без пафоса, с той лёгкостью, которая делает смех заразительным. — Вот видишь, — сказал он, — у тебя получилось разгадать мою маленькую тайну. Но, знаешь, в тот момент я был уверен, что ты не свяжешь точки. Селена фыркнула, но глаза её светились. — Я была уверена, что ты очередной фанатик, помешанный на гонках. Но я приятно удивлена и благодарна судьбе за таких знакомых. — Забавно, правда? Ты работаешь в этой среде, а я гоняю по тем же паддокам, но впервые мы столкнулись только в клубе, где никто не должен был думать о работе. И только сегодня до нас дошло, кто есть кто. Селена, наконец, прикурила сигарету, глубоко вдохнула и выпустила дым в сторону. — Смешно даже думать, — сказала она, — что иногда самые важные встречи происходят не там, где ждёшь. Я вот всегда считала, что в паддоке не встретишь случайностей: всё расписано, всё подчинено правилам. А оказалось, что настоящая жизнь всё равно прорывается сквозь это расписание. Он кивнул, глядя на неё серьёзнее, чем прежде. — Вот именно. Иногда лучшие разговоры случаются не за рулём и не в боксах, а в машине ночью или возле курилки утром. Они оба на секунду замолчали, и в этой тишине не было неловкости, лишь осознание, что мир сделал ещё один круг, сводя людей на перекрёстках, о которых они даже не подозревали.