«Что за херню ты несёшь, Шарль?»

Гул паддока не утихал. Он вибрировал в воздухе, словно пульс самого автоспорта. Пространство было насыщено до предела: густой, почти осязаемый запах жжёной резины, перегретого металла и бензина висел, как туман, пропитанный адреналином. Селена стояла неподалёку от алого болида. Его корпус мерцал в свете прожекторов, словно живая плоть машины. Она смотрела на него с выражением, будто перед ней не просто техника, а загадка, в которой сплелись страх, восхищение и нечто необъяснимое. Вокруг кипела жизнь. Механики сновали туда-сюда, перекрикиваясь на разных языках, таскали ящики с инструментами, меняли колёса с отточенной точностью. Всё это напоминало хореографию, где каждая секунда на вес золота. Но для Селены происходящее стало фоном, отдалённым шумом, постепенно растворяющимся в её сознании. Её внимание было приковано к болиду, из которого только что вышел Шарль. Лицо сосредоточенное, с лёгкой тенью удовлетворения. Второе место в квалификации. Безупречный круг, уверенный и чистый. Один из тех, что потом разбирают по кадрам, обсуждают в студиях и цитируют в статьях. В её памяти всё ещё горел образ: болид скользил по трассе, будто танцевал на грани физики и безумия. Тело гонщика внутри — сжатое, напряжённое — балансировало между контролем и хаосом, между жизнью и тем, что за её пределами. Теперь, когда моторы замолкли, когда пульс трассы стих, она пыталась понять: как вообще возможно выжить в этой «коробке смерти», несущейся под двести километров в час, входящей в поворот с такой резкостью, что даже зритель невольно замирает, забывая дышать? Это было не просто спортом. Это был вызов законам природы, вызов страху и самому себе. В этом мгновении, когда всё висит на волоске, Селена видела не только риск, но и красоту. Красоту дерзости. Красоту мужества. Красоту скорости, которая не прощает ошибок. В груди колотилось раздражение, перемешанное с восхищением. “Чёрт, ну как на этой херне можно остаться живым? — думала она, уставившись на машину. — Это не спорт. Это какая-то игра со смертью. Тупая, безумная, но красивая.” Селена закурила, вдохнула дым, но даже он не помог ей сбросить напряжение. Руки дрожали чуть заметно, и она поймала себя на этом, злясь ещё больше. Она ведь училась этому. Она обязана верить в контроль, в точность, в науку. Она привыкла полагаться на цифры, показания телеметрии, на стабильные показатели организма. А здесь? Здесь всё держалось на рефлексах, удаче и какой-то хищной жажде скорости. Шум толпы донёсся издалека, радостные возгласы болельщиков, которые увидели результат на экране. Для них это было шоу. Для неё угроза, вечная головная боль и бесконечный список рисков, которые невозможно исключить. Она бросила взгляд на Шарля. Он стоял чуть в стороне, разговаривал с инженером, сдвинув брови, как будто уже прокручивал в голове завтрашний старт. Лицо усталое, но глаза горели. Взгляд человека, который не видит опасности, потому что весь растворяется в процессе. Селена закусила губу и отвернулась. “Идиот. Второе место, и уже светится так, будто это победа. Да ты хоть понимаешь, что твоё тело каждую гонку проходит через такие перегрузки, что любой обычный человек сломался бы на первой минуте? Ты понимаешь, что одно неверное движение — и всё?” Она выдохнула дым, смяла окурок в банке с песком и снова посмотрела на машину. Красный зверь, сверкающий в свете прожекторов. Ужасно красивый и пугающий одновременно. Селена поймала себя на том, что не может оторвать глаз. Что-то в этой машине её завораживало. Она ненавидела её, но всё равно смотрела. Она боялась, но всё равно стояла ближе, чем нужно. И это странное ощущение опасности было слишком заразительным. Шарль отдал шлем механику и наконец заметил, что Селена стоит слишком близко к его машине. Он подошёл тихо, но всё равно она почувствовала его присутствие и чуть напряглась. — Ты смотришь на него так, будто он только что пытался тебя убить, — в голосе Шарля прозвучала лёгкая усмешка, но глаза оставались серьёзными. — Вот она, твоя реальность. Не глянцевая обложка, не интервью после финиша, не фанаты с плакатами. А это — гул мотора, запах жжёной резины, напряжение в воздухе, которое ощущается кожей. Здесь ты живёшь. Здесь ты дышишь. И здесь же можешь исчезнуть в любую секунду. Один неверный поворот, одна ошибка, один сбой. И всё. Мы останемся с пустым гаражом и твоим именем на шлеме. Мы — твоя команда, врачи, болельщики — просто стоим рядом. Улыбаемся, машем руками, подбадриваем, делаем вид, что привыкли. Что это нормально. Что эта игра с судьбой — просто часть твоей профессии. Но это не игра. Это каждый раз как шаг в неизвестность. Мы притворяемся, что не боимся, потому что ты не боишься. Или умеешь скрывать страх. А может, ты и правда не боишься. И это пугает ещё больше. Ты входишь в поворот, будто бросаешь вызов самой смерти. И она, кажется, уважает тебя за это. Но я не могу уважать её. Я могу только ненавидеть ту секунду, когда вы исчезаете за поворотом, и я не знаю, вернётесь ли. Я могу только стоять здесь с замиранием сердца и надеяться, что сегодня мне не придётся хватать экстренный чемодан. Шарль стоял перед Селеной в тени гаража, глаза его были потемневшими, а плечи сгорбленными от внутреннего бремени. Он молча выслушал её монолог, тяжёлое молчание заполняло пространство сильнее любых слов. Наконец он поднял голову, и его голос прозвучал хрипло, будто вырвался из самого сердца тревоги: — Ты говоришь о пустоте гаража и имени на шлеме, но я знаю, что за каждым успешным кругом стоит предательство тела и духа. Каждая секунда за рулём для меня ощущается как болезненный пульс, похожий на предсмертный стон. Я выхожу на трассу не от безумия и не от желания поразить всех своей храбростью. Я выхожу потому, что иначе меня съест собственный страх. Пред стартом я слышу, как сердце разрывается на части, и я знаю, что могу не выдержать ни одного поворота. Я ненавижу этот адреналин, и всё же не могу жить без него. Он меня убивает, растягивая каждый метр трассы на вечность боли и тревоги. Я мучаюсь от мысли, что могу исчезнуть там, на асфальте, а никто никогда не узнает, был ли я героем или просто очередной жертвой скорости. Моя правда не в том, что я не боюсь. Она в том, что я превращаю страх в топливо, и это ещё больше ранит меня. Каждый раз я делаю ставку на жизнь, зная, что проигрыш ставит на ней крест. Он сделал шаг назад, опустил глаза на мокрый от бензина гаражный пол, потом поднял взгляд на Селену: — Я не обещаю вернуться. Я лишь прошу понять, что разрыв между страхом и страстью — это мой ад, в котором я застрял навсегда. И если я действительно уйду, знай, что это не будет победа над смертью, а капитуляция перед ней. На секунду между ними повисло напряжённое молчание. Шум паддока будто исчез, и Селена вдруг поняла, что стоит слишком близко к нему, ближе, чем хотела бы признать. Она заставила себя отступить на шаг, прикрыла лицо рукой, будто скрывала раздражение, но на самом деле странную дрожь, что прокатилась по коже. — Ты псих, — тихо бросила она, но в голосе была злоба, на себя, на него, на его глупое отношение ко всему этому. — Возможно, — Шарль улыбнулся, уголки губ дрогнули. — Но психи иногда умеют делать невозможное. Она отвела взгляд обратно на болид и, выдыхая остаток дыма, пробормотала почти себе под нос: — Посмотрим, сколько раз ты сможешь делать невозможное, прежде чем оно тебя догонит. Телефон в кармане спортивного костюма вибрировал настойчиво и громко, будто специально вырывая Селену из странного напряжения, которое вдруг возникло между ней и Шарлем. Она вздрогнула, посмотрела на экран и увидела знакомое имя. — Кармен, — пробормотала она, нажимая на зелёную кнопку. Из динамика сразу раздался заливистый голос подруги, бодрый, будто у той никогда не было похмельных утр и бессонных ночей. — Где ты там шляешься? Я уже сижу у вашего красного гаража с кофе в руках. Чувствую себя предателем, честное слово, — Кармен нарочито понизила голос, будто кто-то мог подслушать, — я же официально девушка мерседесовца, а сижу тут в окружении ферраристов. Мне некомфортно, Сел, я прямо чувствую, как на меня смотрят эти чёртовы жеребцы. Селена невольно усмехнулась, прикрывая рот ладонью, чтобы Шарль не понял, что её так развеселило. — Ну конечно, трагедия века. Сидишь с латте возле Феррари, а не возле серебристых ребят. Кармен, тебе надо памятник поставить: жертва обстоятельств. Кармен фыркнула в ответ, но голос её оставался игривым. — Ещё пошути! Я тут как на чужой территории, в любой момент может выскочить Тото с криком “предательница!” и выкинуть меня за ворота. Так что двигай сюда быстрее, пока я не начала нервно пить твой кофе. Селена откинула голову назад, закатила глаза и тяжело вздохнула, будто собиралась на каторгу. — Ладно, иду. Только если ты выпьешь мой кофе, считай, тебе конец. — Я учту, — с серьёзностью, которая прозвучала до смешного неправдоподобно, ответила Кармен и отключилась. Селена спрятала телефон в карман и подняла глаза на Шарля, который, не отводя взгляда, сдержанно улыбался, будто наблюдал за каждой её реакцией. Она кашлянула, будто оправдываясь. — Это Кармен. Она уже устроилась с кофе у ваших гаражей и страдает, что предала лагерь Мерседес. Шарль тихо усмехнулся и покачал головой. — Думаю, она быстро привыкнет. У нас кофе лучше. Селена прыснула со смеху и, покачав головой, двинулась в сторону боксов, бросив через плечо: — Надеюсь, кофе реально лучше, иначе она точно сбежит обратно к своим. У ворот боксов Селена заметила знакомую фигуру. Кармен сидела на высоком барьере, небрежно закинув одну ногу на другую, и с довольным видом держала в руках два картонных стакана. Она заметила Селену ещё издалека и радостно замахала рукой, едва не расплескав кофе. — Сел! Ты наконец-то! — Кармен соскочила на землю и протянула один стакан. — Держи, это твой, спасённый от моих дрожащих предательских рук. Селена взяла кофе и сделала большой глоток, чувствуя, как горячая горечь хоть немного пробивает затуманенную голову. — Если бы ты выпила мой кофе, я бы тебя вычеркнула из завещания, — пробормотала она, пряча усталость за сарказмом. Кармен театрально ахнула, прикрыв рот ладонью. — Вот так значит, да? Я тащу себя в логово жеребцов, рискую репутацией преданной девушки Мерседеса, а меня тут ещё и из завещания выкидывают. Несправедливо. Селена невольно рассмеялась. Её смех прозвучал тихо, но искренне, и даже напряжение, сидевшее в плечах после разговора с гонщиками, чуть отпустило. Кармен, не унимаясь, продолжала тараторить. — Ты знаешь, я реально чувствую на себе взгляды. Тут все ходят такие серьёзные, сосредоточенные, а я… ну ты поняла, я не умею сидеть тихо. Вот только что мимо прошёл какой-то парень в униформе, посмотрел так, будто я ему лично кофе испортила. Я уже жду, когда меня попросят предъявить пропуск. Селена сделала ещё один глоток и спокойно покачала головой. — Ты сама виновата. Сидеть прямо напротив бокса Феррари, когда у тебя бойфренд — пилот Мерседеса? Это примерно как прийти в футболке Барселоны на фан-сектор Реала. Кармен закатила глаза и махнула рукой. — Ну вот, опять ты со своими сравнениями. Слушай, я вообще-то герой. Пробралась на чужую территорию ради подруги, принесла ей кофе и подставила свою репутацию под удар. Должна же я хоть немного внимания заслужить за это. Селена усмехнулась, оглядываясь на суету вокруг. Механики возились у болида, что-то перекрикивали друг другу, воздух звенел от спешки и энергии предстоящих заездов. На фоне всей этой организованной суеты Кармен действительно выглядела инородно: яркая, громкая, слишком свободная для этого строгого, почти военного ритма. Селена стояла у края паддока, ветер трепал её волосы, а в глазах отражалась лёгкая усталость. Она повернулась к Кармен, которая как раз рассказывала о своих планах на итальянский этап. — Слушай, раз ты едешь в Болонью, — сказала Селена, чуть наклоняясь вперёд, — приезжай ко мне на ужин. У нас с тётушкой уютный дом недалеко от трассы, но сейчас она в Париже на месяц, так что место свободное, и я наконец-то могу пригласить кого-то без её строгих взглядов на сервировку. Она улыбнулась, тепло и немного застенчиво. — Я давно хотела устроить вечер без гонок, без шума, просто с хорошей едой и нормальными разговорами. И ты точно тот человек, с кем мне действительно хочется провести такой вечер. Селена поправила ремешок на запястье и добавила: — Я приготовлю что-нибудь простое, может, пасту с базиликом и томатами, куплю всё утром на рынке. Ничего вычурного, просто домашний ужин. Если хочешь, можешь взять с собой Джорджа, он приятный, спокойный. Но, пожалуйста, без пилотов Феррари. Особенно без Шарля. Она сказала это твёрдо, но без злости, скорее с усталой решимостью. — Мне нужен вечер без напряжения, без разговоров о квалификациях и трассе. Просто мы, еда и немного тишины. Селена посмотрела на Кармен с лёгкой улыбкой: — Так что, приезжай. Я буду ждать.

***

Вечер опустился на город мягкой дымкой, подсвеченной огнями набережной. Селена сидела на краю кровати в своём гостиничном номере, не включая верхний свет, только настольная лампа у окна бросала на стены тёплое золотое пятно. На столике рядом стояла нетронутая чашка чая, от которой давно улетучился пар. Она машинально стянула с себя куртку с логотипом команды и бросила её на спинку кресла. Волосы слегка спутались от целого дня в паддоке, и Селена задумчиво скручивала одну прядь вокруг пальца. Комната казалась слишком просторной и одновременно тесной, будто воздух был пропитан шумом утренней гонки, смехом Кармен и головной болью. Лёгкая усталость накрыла тело, но мысли не давали покоя. Казалось, каждый звук за окном, будь то сигнал машины или приглушённая музыка из соседнего номера, только подчёркивал её одиночество. Селена чувствовала, что устала от роли наблюдателя, от бесконечного анализа и сдержанности, которая словно приросла к ней второй кожей. Она взяла чашку, сделала маленький глоток, морщась от уже холодного вкуса. Поставила обратно и долго смотрела на отражение огней в стекле. В какой-то момент Селена вытянулась на кровати, закинув руку за голову, и позволила себе хотя бы минуту ничего не делать, ни о чём не думать, просто слушать, как тикают часы и как шумит кондиционер. Но даже в этой тишине мысли возвращались к сегодняшнему дню. К коротким взглядам, словам, которые казались слишком простыми, но цепляли её сильнее, чем следовало бы. И к собственному вопросу, который она не умела заглушить: почему всё это ей так важно? Телефон на прикроватной тумбочке коротко завибрировал. Селена сперва не обратила внимания, решив, что это какая-то рассылка или напоминание из календаря, но вибрация повторилась. Она нехотя потянулась к экрану и, увидев имя отправителя, сразу почувствовала, как в груди неприятно сжалось. Фред. Её бывший муж. Человек, с которым она когда-то строила планы, а теперь в её жизни от него остались лишь цифры, документы и нескончаемые разговоры о собственности. Сообщение было коротким: «Нам нужно обсудить раздел квартиры. Оттягивать дальше нельзя». Селена уставилась на слова, словно они были написаны чужим, но слишком знакомым почерком. В горле пересохло, ладони стали холодными. Она положила телефон рядом и снова села на край кровати, опершись локтями на колени. Всё это тянулось уже слишком долго. Она устала от формальностей, но ещё больше от того, что каждая подобная эсэмэска выбивала её из равновесия. Воспоминания о браке не были ни светлыми, ни катастрофическими, они были серыми, вязкими, как бесконечный дождь. И всё же, даже после расставания, Фред всё ещё умел одним предложением вернуть её туда, где она больше не хотела быть. Селена глубоко вдохнула и закрыла глаза, пытаясь отогнать раздражение. Но в голове всё равно всплыла мысль: как же абсурдно то, что её день начинается на трассе Формулы-1, а заканчивается чужим голосом из прошлого, требующим подписей на бумагах. Она снова взяла телефон, прочитала сообщение во второй раз и сжала его в ладони, будто от этого зависело, откроет она дверь в прошлое или оставит её наглухо закрытой. Шатенка долго держала телефон в руках, пальцы то и дело скользили по экрану, но так и не решались набрать ответ. Она ненавидела эту игру молчания, в которой всегда оказывалась виноватой. Если не ответит — он всё равно найдёт способ достать её звонком или письмом. Если ответит — снова начнётся перепалка, и она будет втянута в бесконечные упрёки и напоминания о том, что «она всё разрушила». Раздел квартиры. Два сухих, деловых, абсолютно бездушных слова. Но для неё за ними тянулись годы жизни, тяжелые вечера и чувство вины, которое, как бы она ни старалась, полностью так и не выветрилось. Телефон снова завибрировал. На этот раз Фред звонил. Селена выругалась себе под нос и сжала виски, понимая, что если сбросит, то это только разозлит его ещё сильнее. Через пару секунд она всё же приняла звонок. — Да? — её голос прозвучал хрипло и устало. — Ты снова избегаешь разговора, — сразу же отозвался знакомый низкий голос, и в нём была та же холодная уверенность, которая когда-то подавляла её в браке. — Мы должны решить этот вопрос. Я не собираюсь ждать вечно. — Фред, сейчас не время, — Селена потёрла лоб, закрыв глаза. — Я работаю, я не в Лондоне. — Ты всегда не в Лондоне. Ты всегда занята, — отрезал он. — Но квартира не может ждать. Я устал от твоих отговорок. Либо мы сядем и решим, как всё поделить, либо это сделает суд. Эти слова ударили по ней сильнее, чем она ожидала. Суд. Ей хотелось крикнуть, что она не прячется, что просто живёт дальше, но в глубине души Селена знала, что Фред был прав в одном: она действительно избегала этого разговора. — Я не могу сейчас обсуждать это, — тихо сказала она, чувствуя, как в груди поднимается глухое раздражение, смешанное со страхом. — Я напишу тебе, когда вернусь. — Ты не напишешь, — голос его стал ледяным. — Ты никогда не выполняешь обещания. На этом он повесил трубку. Селена сидела неподвижно, всё ещё держа телефон в руке. В комнате стало невыносимо душно, хотя кондиционер работал на полную. Она ощущала, что дрожит от злости, от бессилия, от того, что прошлое всё равно находило способ вломиться в её жизнь, разрушая хрупкий баланс, который она так тщательно выстраивала. Она стиснула зубы и резко откинулась на спинку кровати, выдыхая. В голове одна мысль: я должна закончить с этим, раз и навсегда. Но где-то глубоко внутри шепот сомнения подсказывал ей, что с Фредом «раз и навсегда» не бывает. Телефон лежал на тумбочке, экран уже потух, но ощущение тяжести от только что прочитанного сообщения не отпускало. Селена сидела на краю кровати, согнувшись, локти упирались в колени, пальцы сжимали переносицу так сильно, что казалось кожа вот-вот лопнет. Фред снова напомнил о себе, о той квартире, о бесконечном делёжке, которая растягивала прошлое, как грязный плед, из которого никак не выбраться. Она читала сухие строчки снова и снова, и в них слышался его голос: холодный, привычный, с той самой интонацией, от которой всегда хотелось одновременно ударить и спрятаться. Слёзы наворачивались медленно, будто она сопротивлялась, но в какой-то момент всё оборвалось. Сначала одна тонкая дорожка по щеке, потом вторая. Она пыталась вытереть их ладонью, но это только размазывало солёную влагу по лицу. Селена ненавидела себя в такие минуты: уязвимая, сломанная, с красными глазами и дрожащим подбородком. Она никогда не позволяла другим видеть её такой, потому что это было слабостью, а слабость — привилегия беспомощных. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь гулким шумом кондиционера и её неровным дыханием. И в этот момент раздался стук. Тихий, но настойчивый. Она вздрогнула, как будто её застукали за чем-то постыдным. Слёзы мгновенно вытерлись тыльной стороной ладони, плечи выпрямились, в глазах её отчаянная попытка вернуть маску. — Да? Входите, открыто. — голос её предательски дрогнул, но снаружи это звучало почти ровно. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Шарль. На нём была простая футболка и спортивные штаны, волосы чуть растрёпаны, словно он тоже вернулся в отель совсем недавно. В руках он держал тёмно-синий свитер. — Ты забыла в паддоке, — сказал он почти буднично, но взгляд его сразу скользнул к её лицу. Он заметил. Конечно заметил. Краснота вокруг глаз, чуть дрожащие губы, то, как она, неуклюже повернувшись к окну, пыталась спрятать выражение. Селена улыбнулась уголком губ, слишком быстро, слишком натянуто. — Спасибо, я как раз думала, куда она делась, — Селена попыталась улыбнуться, протянув руку к кофте. Но Шарль не спешил отдавать её. Вместо этого он шагнул внутрь и, почти неслышно, прикрыл за собой дверь. Его движения были медленными и мягкими, в них не было ни тени резкости. Казалось, он осторожно проверял каждое действие, чтобы случайно не ранить её ещё больше. — Ты плакала, — произнёс он тихо. Это не был вопрос, это было констатацией. Селена резко отвернулась и вернулась на кровать, будто надеялась спрятаться за этим движением. Она нервно усмехнулась, пытаясь придать голосу лёгкость. — Что за ерунда. Я просто устала. Но голос дрогнул и предательски сорвался, выдав то, что она так отчаянно хотела скрыть. Селена закрыла лицо руками, и сдавленный, неровный звук сорвался из груди. Рыдание, которое вырвалось наружу, словно прорвало плотину. Всё, что копилось внутри последние дни, вдруг нашло выход. Её плечи затряслись, дыхание стало тяжёлым, она судорожно хватала воздух, уже не в силах остановить этот поток. Шарль медленно положил кофту на спинку кресла и шагнул ближе. Он сел рядом, сохраняя расстояние, не прикасаясь, но его присутствие ощущалось почти физически. Тепло его фигуры, спокойная тишина, которую он привнёс с собой, заполнили пространство. Несколько долгих секунд он молчал, позволяя ей выговориться без слов, будто признавал её право на эту слабость. И только потом, когда её рыдания чуть стихли, он осторожно произнёс: — Всё в порядке. Ты можешь не держать это в себе. Селена, — его голос был мягким, без давления. — я могу тебя выслушать. Она убрала руки с лица и посмотрела на него. Слёзы блестели на ресницах, но теперь она не пряталась. Слова вырывались сами. — Фред. — Она замялась, проглотила ком. — Он снова пишет. Квартира, раздел имущества. Это всё никогда не закончится. Я устала от этого. Я ушла, я сделала выбор, но он всё равно держит меня, как будто я до сих пор обязана объясняться. Шарль кивнул, не перебивая, просто слушая. Его взгляд был внимательным, спокойным, и в этом спокойствии она наконец почувствовала, что может говорить дальше. — Я ненавижу, что он всё ещё влияет на меня. Я ненавижу, что каждый раз, когда его имя появляется на экране, мне становится плохо физически. Это всё тянет меня назад, в ту жизнь, из которой я вырвалась. — Голос снова дрогнул. — Я стараюсь быть сильной, собранной, уравновешенной, но на самом деле мне иногда просто хочется исчезнуть, чтобы всё это кончилось. Селена закрыла глаза, будто сама испугалась признания. Но рядом сидел Шарль, и он не выглядел шокированным. Напротив, он слегка наклонился, медленно положил ладонь ей на плечо. — Знаешь, Сел, не дело это девушке так изводить себя, это же мужские проблемы, — сказал он спокойно. Слёзы постепенно стихли, но тяжесть никуда не ушла. Селена сидела ссутулившись, пальцы теребили край простыни, словно она искала, за что зацепиться в этой реальности. Шарль молчал какое-то время, но его взгляд был слишком внимательным, чтобы она могла снова натянуть маску. — Скажи мне, — тихо начал он, чуть наклонив голову. — Когда вы купили эту квартиру? Она моргнула, сбитая с толку вопросом. — Зачем тебе это? — Просто скажи, — спокойно повторил он, — я хочу понять. Селена глубоко вдохнула, чувствуя, как неприятно сжимается грудь от воспоминаний. — Шесть лет назад. Тогда всё казалось правильным. Мы только поженились, квартира в центре — символ нового начала. — Она горько усмехнулась. — Ирония, правда? Начало оказалось концом. — А сейчас? — продолжал он мягко, но настойчиво. — Что он хочет? Продать её? Забрать? — Он пишет, что будет тянуть с продажей, пока мы не договоримся на его условиях. — Голос её стал жёстче. — А его условия всегда одинаковые: сделать мне максимально больно. Шарль сжал губы в тонкую линию, на секунду откинувшись на спинку кровати, но глаза его оставались на ней. — Значит, он специально давит. — Конечно. Он всегда это делал. — Селена отвела взгляд. — Я думала, что, уехав, я освобожусь. Но он всё равно держит меня. Некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая только звуком кондиционера и редким стуком капель воды в ванной. Потом Шарль заговорил: — Я всё решу. Селена резко повернулась к нему. — Что? — У меня есть знакомый юрист. Очень хороший. — Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась твёрдость. — Мы поговорим, он возьмёт это дело, и Фред больше не сможет держать тебя на поводке. Она замотала головой, словно он сказал что-то невозможное. — Нет. Нет, Шарль. Ты не обязан помогать мне. Это мои проблемы, я сама должна их решать. — Ты не можешь решать всё сама, — тихо возразил он. — И ты не должна быть одна в этом. Селена встала, прошлась по комнате, будто в движении ей было проще справляться с нахлынувшими эмоциями. — Ты понимаешь, как это выглядит? Я не справляюсь даже с собственной жизнью, а теперь ты… ты, у тебя гонки, контракты, вся твоя карьера на плечах, и вдруг я со своей хернёй, не забивай голову этим, прошу. — Она осеклась, голос снова дрогнул. — Мне стыдно, что ты увидел меня вот такой. Шарль поднялся вслед за ней, подошёл ближе. Его взгляд был серьёзен, даже жёстче обычного. — Мне не стыдно быть рядом с тобой вот такой. Я видел тебя на трассе, в паддоке сильную, собранную. Но я устал видеть железного дровосека, ты постоянно строишь какую-то стену между тобой и окружающими, но зачем тебе это? Она сжала губы, пытаясь возразить, но слова застряли. Шарль продолжал: — Я настроен решить эту проблему, Селена. И если ты не хочешь ради себя, то сделай это ради меня. Чтобы я мог выйти на трассу и знать, что тебе не угрожает прошлое. Эти слова ударили неожиданно глубоко. Она замерла, опустив глаза, и впервые за долгое время почувствовала, что кто-то готов не просто пожалеть, а действительно помочь. Селена наконец осела обратно на край кровати, словно её подвели невидимые силы. Она смотрела в пол, пальцы нервно сцепились в замок, и только через пару секунд она подняла глаза на Шарля. Взгляд был всё ещё влажным, но в нём появилось что-то твёрдое: настороженность, желание понять. — Зачем ты это делаешь? — спросила она хрипловато, почти шёпотом. — Что тебе от меня нужно? В комнате повисла тишина. Шарль не стал отвечать сразу, он сделал шаг ближе и опустился рядом, оставив между ними расстояние, но повернувшись так, чтобы видеть её лицо. Его руки лежали на коленях, пальцы переплетены, и, когда он заговорил, голос звучал спокойно и очень серьёзно. — Я ничего не хочу от тебя, кроме одного. Селена чуть прищурилась, готовая уловить в его словах подвох, но он продолжил, выдержав паузу. — Я хочу, чтобы у нас были хорошие отношения. Чтобы мы могли доверять друг другу и поддерживать друг друга. Ты удивительный человек, Селена. Я это понял не только на трассе, но и вне её. И мне важно, чтобы рядом со мной был кто-то, с кем можно разделить и тишину, и трудные минуты. Я хочу слышать твои подколы во время осмотра, а видеть тебя вот такую просто больно. Её дыхание сбилось, словно он коснулся какой-то глубокой жилы. Она отвела взгляд, едва заметно покачав головой. — Удивительный человек… — повторила она тихо, почти с горькой усмешкой. — Ты плохо меня знаешь. — Может быть, — согласился он мягко. — Но то, что я уже увидел, достаточно, чтобы я хотел узнать больше. Бровь девушки нервно дёрнулась, а хотела ли она, чтобы её узнали? Да, она хотела этого сейчас больше всего, она готова вывернуть всю душу наизнанку, лишь бы кто-то был рядом. Кто-то, кто проведёт её по дороге из жёлтого кирпича в поисках своего же сердца. Селена всё ещё сидела на краю кровати, слегка ссутулившись, её ладони сжали колени так, что побелели костяшки пальцев. Шарль молчал какое-то время, словно подбирал слова, а потом тихо произнёс, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко. — Тебе нужно отдохнуть. Ты устала, это видно. Не мучай себя больше сегодня, завтра будет новый день. Он наклонился чуть ближе и добавил почти шёпотом, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие: — Всё будет хорошо, Селена. Я помогу. Она не ответила, только медленно кивнула, пряча глаза в сторону. Он осторожно коснулся её плеча, едва заметно сжал его. — Доброй ночи. Он встал, поколебался на месте, как будто его держала какая-то невидимая нить, но всё же направился к двери. Уже взялся за ручку, когда почувствовал, как тонкая ладонь коснулась его руки. Селена поднялась вслед за ним, глаза у неё всё ещё блестели, но теперь в них светилось что-то иное, словно Хатико она смотрела на него с чувствами, понятными только ей, что-то на грани благодарности и мольбы вернуться, но, а впрочем, он мог сам себе надумать многое. — Шарль, — её голос был глухим, но уверенным. — Удачи завтра. Он повернул голову, их взгляды встретились, и он впервые за вечер улыбнулся по-настоящему, не устало, не из вежливости, а тепло. — Спасибо, — ответил он тихо. — Для меня это многое значит. Она отпустила его руку, и он медленно вышел, оставив после себя ощущение, будто в комнате стало светлее и теплее.

***

Утро было мучительно тяжёлым. Селена открыла глаза и сразу же пожалела об этом: свет от плотных, но не до конца задвинутых штор бил прямо в лицо, словно намеренно решил добить её этим утренним сиянием. В висках пульсировала боль, будто кто-то методично стучал молотком, не давая сосредоточиться ни на одной мысли. Лицо казалось чужим и распухшим, глаза налились тяжёлым свинцом, губы сухие, кожа бледная и серая, будто вся кровь покинула её, этакая Белла Свон в третьем фильме. Она долго не могла решиться подняться, лежала, прижав ладонь к лбу, и пыталась уговорить себя, что всё это можно проигнорировать, что стоит ещё немного полежать, и станет легче. Но реальность была жестокой: работа не ждала. Поднявшись с кровати, Селена едва не пошатнулась. Голова закружилась, тело ощущалось ватным, ноги с трудом слушались. Она медленно дошла до ванной, включила холодную воду и несколько раз умылась, надеясь, что это вернёт ей хотя бы каплю бодрости. В зеркале на неё смотрела женщина, которую она почти не узнала. Глаза красные, под ними тёмные круги, щёки отёкшие. — Отлично, — выдохнула она почти беззвучно, глядя на своё отражение. — Просто шикарно выглядишь. Когда всё было готово, она взяла сумку с документами и папками, ещё раз посмотрела в зеркало и только сильнее поморщилась. Никакая косметика не могла скрыть то, как она себя чувствовала. Но выбора не было. Коридоры отеля были заполнены тихим утренним шумом: кто-то торопился на завтрак, кто-то говорил по телефону, кто-то катил чемоданы. Селена шла, словно в тумане, пытаясь не обращать внимания ни на кого, сосредоточившись только на том, чтобы дойти до выхода. Она уже видела стеклянные двери вестибюля, за которыми блестел утренний свет, когда услышала за спиной знакомый голос. — Эй, подожди. Она обернулась и увидела Карлоса. Он выглядел свежо, как будто утро для него было началом чего-то нового, а не пыткой. Волосы аккуратно уложены, на лице лёгкая улыбка, в руках ключи от машины. Он быстро догнал её и, заглянув в лицо, нахмурился. — Ты вообще как? Выглядишь... — он осёкся, понимая, что его слова могут прозвучать обидно, и поправился. — Ну, уставшей. Селена тяжело вздохнула. — Спасибо за честность, — её голос звучал низко и хрипловато. — Так и чувствую себя. Карлос на секунду задумался, потом кивнул в сторону парковки. — Поехали с нами. Мы с Шарлем едем вместе, места хватит. Не стоит тебе тащиться в автобусе, там шумно, душно, да и вообще, — он пожал плечами. — а так будет спокойнее. Селена хотела отказаться по привычке, сказать, что ей всё равно, но в тот момент у неё не было сил спорить. Ей действительно было всё равно, как добираться. — Ладно, — коротко ответила она. Карлос чуть улыбнулся, довольный, что убедил её, и вместе они пошли к выходу. На улице было прохладнее, чем она ожидала, лёгкий ветер трепал волосы, и запах утреннего города мешался с ароматом кофе от ближайшей кофейни. Селена машинально достала сигарету, но, заметив рядом Карлоса, убрала её обратно в пачку. Он бросил на неё взгляд и усмехнулся. — Вот видишь, я уже работаю как твой персональный тренер. Возле красного автомобиля их уже ждал Шарль. Он стоял, опершись о капот, крутил в руках телефон, но при виде Селены и Карлоса поднял взгляд. Улыбка, которая появилась на его лице, была спокойной и чуть удивлённой. — Доброе утро, — сказал он мягко. — Ты с нами? Селена кивнула, чувствуя, как неприятно колет в висках от его спокойного тона. — Да. Доброе утро. — коротко ответила она, стараясь, чтобы голос звучал сухо. Шарль внимательно посмотрел на неё, но ничего не сказал, только открыл заднюю дверь и жестом пригласил её садиться. В салоне пахло чем-то свежим, может быть, новой обивкой или ароматизатором. Селена устроилась на заднем сиденье, положила голову на спинку кресла и закрыла глаза. Она слышала, как Карлос шутливо спорит с Шарлем о том, кто будет вести, слышала звук двигателя, когда машина тронулась, и чувствовала, как город медленно остаётся позади. Внутри неё всё было пусто. Голова гудела, сердце колотилось неровно, но ей было всё равно. Она ехала вместе с ними не потому, что хотела, а потому что не хватало сил хотеть иначе. Красный автомобиль, принадлежавший, по ощущениям Селены, скорее Карлосу, чем Шарлю, бесшумно скользил по утренним улицам. За рулём сидел Карлос. Он включил негромкую, но ритмичную музыку — что то среднее между испанским поп-роком и ненавязчивым джазом. Мелодия, достаточно энергичная, чтобы не уснуть, но не настолько громкая, чтобы мешать разговору, мягко заполняла салон. Селена сидела сзади, съёжившись. Головная боль не утихала, но шум города, проникавший сквозь закрытые окна, был заглушён. Она чувствовала, как на неё смотрят. Не прямо, не настойчиво, но Шарль, сидящий на переднем пассажирском сиденье, несколько раз бросал быстрые, почти незаметные взгляды в зеркало заднего вида. Карлос, казалось, намеренно поддерживал лёгкую атмосферу, чтобы разрядить напряжение, которое он, несомненно, чувствовал. — Ты помнишь, когда мы в первый раз ехали вот так? — спросил он, обращаясь к Шарлю и чуть поворачивая голову. — Это был Баку. Ты проспал всю дорогу, а я чуть не припарковался в заборе, потому что отвлёкся на сообщение от Ландо. Шарль тихо усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги впереди, хотя не он вёл. — Это был не Баку, а Сильверстоун. И ты отвлёкся на сообщение от мамы, которая спрашивала, во сколько ты будешь дома, чтобы поесть паэльи. Не надо приписывать вину Ландо. — Ах, ну да, точно, паэлья! — Карлос рассмеялся, и этот смех был заразительным и искренним. — Ладно, Сильверстоун. В любом случае, это было до того, как мы научились нормально ездить вдвоём. Этот лёгкий, непринуждённый разговор о гоночной рутине и домашнем уюте был как бальзам для Селены, но в то же время он отдалял её. Наконец, Шарль повернул голову полностью. На этот раз он не смотрел в зеркало, его взгляд был прямым и совершенно спокойным. — Как голова? — спросил он тихо, так чтобы Карлос, сосредоточенный на манёвре, вряд ли услышал. — Нормально, спасибо. Усталость, — она специально сделала акцент на нейтральном слове. Шарль кивнул. Он не стал настаивать, не стал говорить о вчерашнем. Он просто принял её ответ, но в его глазах Селена прочитала чёткое знание того, что на самом деле происходит. Он знал о Фреде, знал о её слабости, и не собирался забывать об этом, но и не давил. Это давало ей странное ощущение безопасности, смешанное с новым, неловким чувством ненужной откровенности. — Нам нужно будет поговорить о твоём состоянии сегодня, после гонки, — добавил он, и теперь его голос был более официальным. — Ты должна быть в форме. Для нас всех, не только для меня. В его словах не было намёка на флирт или личное. Только профессиональный долг, но сказанный с такой настойчивой заботой, что он перестал быть просто долгом. Он ставил её благополучие в один ряд с успехом команды. Селена почувствовала, как у неё пересохло во рту. Она кивнула. — Я понимаю. Через несколько минут машина Карлоса свернула с широкой дороги на более узкую, ведущую к воротам трассы. Сразу стало шумно: громкий гул моторов, крики рабочих, сигналы техники. Воздух наполнился характерным, ни с чем не сравнимым запахом Формулы 1. Когда они проехали через пункт пропуска, Селена увидела в окно боксы и почувствовала, как её тело автоматически приходит в тонус. Где то внутри включился режим работа, вытесняя разбитую, плачущую ночью женщину. Карлос припарковался в служебной зоне, прямо возле ряда алых гостевых машин с логотипом «гарцующего жеребца». — Добро пожаловать в хаос, — сказал он, выключая зажигание и улыбаясь. — Сегодня будет жарко. Селена сделала глубокий вдох, стараясь стабилизировать пульс. Она уже почти не чувствовала головной боли, вытесненной адреналином. Она была готова снова надеть свою броню. — Хорошего дня, вам, — сказала она, открывая дверь и выходя из машины. — Жду вас у себя. — Сегодня победа будет наша, — уверенно ответил Карлос, захлопывая свою дверь.

***

Первым в кабинет зашёл Шарль. Он вошёл тихо, шаги почти не было слышно, и остановился у весов. Селена даже не подняла головы, только кивнула в сторону. — Вставай. Он послушно выполнил, дождался её кивка. — Всё в норме. Самочувствие? — Нормально, — ответил он коротко. Она что-то записала в блокнот. — Можешь идти. Он задержался всего на миг, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал и вышел. Селена заметила, как дрожат пальцы, когда она писала цифры, и раздражённо отложила ручку. Через минуту в дверях показался Карлос. Вошёл легко, как обычно, но в его походке чувствовалась тяжесть. — На весы, — сказала Селена без лишних слов. Он подчинился, прищурился и потер виски. — Голова трещит с самого утра. Будто кто-то барабанит внутри, вообще думать не могу. Селена нахмурилась. — Где именно? Виски, лобная доля, сзади? — В ответ она увидела лишь беспомощный взгляд, забитого котенка. —Я поняла тебя. Она выдвинула ящик стола, достала упаковку и вытряхнула таблетку. Подала вместе со стаканом воды. — Выпей. На реакцию не повлияет. Карлос взял, усмехнулся краем губ. — Заботишься обо мне больше, чем надо. Если окажусь на подиуме — это твоя заслуга. — Просто пей, — сказала Селена устало. Он проглотил таблетку, потом задержался, глядя на неё. — А сама ты выглядишь хуже меня. Тоже плохо спала? Селена резко захлопнула блокнот. — У меня работа. Карлос склонил голову набок, словно пытаясь заглянуть за её маску. — Работа подождёт. Ты же сама не железная. — Мне не нужна жалость. — Это не жалость, — возразил он мягко. — Это обычное внимание. Она впервые подняла глаза, но быстро отвела взгляд. — Иди готовься. Карлос вздохнул, будто хотел поспорить, возразить, но промолчал. Лишь коротко кивнул и вышел. Снова тишина. Селена сжала лицо ладонями, пытаясь стереть усталость, но понимала, что её маска трещит, и это всё сложнее скрыть. Гул двигателей стоял такой, что казалось, будто земля под ногами дрожит. Воздух был густой от запаха бензина и раскалённого металла, все вокруг двигались по отработанному ритуалу, точно винтики одного огромного механизма. Селена стояла у барьера рядом с болидом Шарля, держа блокнот в руках, но не открывая его. Она смотрела, как механики закрепляют ремни на пилоте, как проверяют каждую мелочь, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что стоит слишком близко. Слишком близко не только физически. Последние дни она позволяла себе больше, чем следовало: разговоры, намёки на дружбу, лёгкое участие в их жизни за пределами медицины. Это было никому не нужно. Селена скользнула взглядом по красному комбинезону, по жестам механиков, по сосредоточенному лицу Шарля. И вдруг отчётливо поняла: вся эта глянцевая картинка, вся эта красивая иллюзия блеска и адреналина может рухнуть в любой миг. Одно неверное движение, и вся команда окажется в другом контексте, куда мишурой уже не прикроешь. Она должна держать дистанцию. Она специалист, не друг и не доверенное лицо для пилотов, которых ей поручено беречь. Она обязана быть холодной, профессиональной, строгой. А выходит наоборот. Шутки с Карлосом, тишина рядом с Шарлем, сигареты с Адамом — всё это выдавало её слабину. «Я слишком много позволила себе», — подумала она, сжимая блокнот так, что пальцы побелели. Механик дал знак. Шарль уже сидел в кокпите, шлем надет, руки на руле. Он бросил короткий взгляд на команду, и этого хватило, чтобы почувствовать напряжение. Селена сделала шаг назад, словно сама себе напоминая, где её место. Болид рванул вперёд, пронзительно взревев, и этот звук пронёсся сквозь неё до самого нутра. Она опустила глаза в блокнот, но не могла заставить себя писать. Мысли бились о одно и то же: нельзя привязываться. Нельзя позволять себе забывать, что она здесь ради работы и эта адреналиновая сказка в любой момент может улететь со скоростью болида. И всё же ощущение пустоты рядом, когда машина исчезла из бокса, было слишком резким, чтобы его проигнорировать Гул трассы накрывал паддок словно тяжёлое одеяло. Селена стояла у телеметрии рядом с Адамом, привычно держа планшет, хотя на самом деле давно ничего не отмечала. Экран светился холодными линиями и цифрами, которые в нормальном состоянии она читала бы вслух, сверяя с реальностью, но сейчас глаза упрямо возвращались к одной строчке. Адам что-то комментировал вслух, обсуждал показатели с инженерами, а она кивала, создавая видимость вовлечённости. Внутри же ощущала странную раздвоенность. Понимала: её работа — следить за состоянием пилотов, быть готовой к любым сценариям, но одновременно чувствовала, что слишком много внимания уделяет именно одному болиду. Как будто весь паддок сузился до одной машины и одного человека внутри. Селена прижала планшет к груди, словно пытаясь физически удержать себя от лишних мыслей. «Ты его помощь, а не фанатка. Ты здесь, чтобы делать свою работу, а не строить личные привязанности», — уговаривала она себя, ощущая, как всё сильнее сжимается грудь. На экране цифры задергались, сменились сектора. Шарль потерял пару секунд. Сердце у неё дернулось почти болезненно, хотя Адам спокойно отреагировал, просто отметил: — Видимо, с траекторией ошибся. Ничего критичного. Селена кивнула, но пальцы на планшете дрожали. Она сделала глубокий вдох, стараясь сосредоточиться. Ведь именно этого она боялась, что однажды заметит за собой рефлекс реагировать бездумно ярко. Адам обернулся и заметил её напряжённость. — Ты в порядке? — спросил он спокойно, но внимательно. — Да, — слишком быстро ответила Селена и отвернулась к монитору. И снова та же мысль, будто удар молотком: вся эта глянцевая поверхность, этот мир, где блеск и скорость маскируют хрупкость и риск, может разрушиться в одну секунду. И если она позволит себе быть слишком вовлечённой, то потеряет больше, чем может вынести. Она стояла, слушая, как трасса ревёт, как инженеры переговариваются по рации, и думала: «Нужно учиться держать дистанцию. Иначе всё это превратится в личную катастрофу». Гонка шла в бешеном ритме, трасса ревела, моторы выли, словно стая диких зверей. Селена стояла у телеметрии и почти не отрывала взгляда от монитора. Каждое обновление сектора, каждый сдвиг в позициях заставлял её сердце то падать вниз, то взлетать в горло. Она старалась сохранять на лице профессионально-ровное выражение, но внутри давно шла своя гонка. Карлос держался уверенно, пусть и не без борьбы. Его темп был стабильным, он отбивался от атак соперников и не рисковал лишнего. Селена почти чувствовала его характер в каждой строчке данных: упорный, но осторожный, собранный и спокойный. За двадцать минут до конца стало ясно: подиума не будет. Он держал пятое место, и шансов прорваться выше почти не оставалось. Адам что-то выкрикнул из-за монитора, и Селена вернулась на своё место. На экране горели финальные результаты. Карлос — пятое место. Шарль — третье, несмотря на всё. Толпа репортёров как всегда окружала боксы. Камеры вспыхивали, микрофоны тянулись вперёд, голоса звучали наперебой. Она стояла чуть в стороне от красной стены, прижимая к груди планшет и бутылку воды, стараясь держаться в тени прожекторов. Шарль давал интервью сразу нескольким журналистам. Несмотря на усталость после гонки, он говорил спокойно, местами даже с той лёгкой улыбкой, которой умел обезоруживать толпу. Селена внимательно смотрела, как он чуть склонял голову, как поднимал бровь, когда задавали неудобные вопросы, как жестами подчеркивал каждую фразу. Всё это выглядело настолько отточенно и естественно, что она ловила себя на мысли: «Неужели он никогда не устаёт от этих лиц, от постоянного давления?» — Шарль, как вам удалось сегодня прорваться в топ-3? — выкрикнул кто-то из первых рядов. Он усмехнулся, едва заметно качнув плечом. — Честно говоря, это не только моя заслуга. Я могу быть хорошим гонщиком, но если бы не команда, если бы не люди, которые следят за нами и буквально держат нас на ногах, ничего бы не получилось. Репортёры зашумели. Кто-то сразу уточнил: — Вы имеете в виду инженеров или команду в целом? И тут Селена едва не выронила планшет. — В том числе и нашего нового врача Селены Гатти, — ответил Шарль совершенно спокойно, даже как будто с гордостью. Он на секунду обернулся и кивнул в её сторону. — Она отлично справляется. Видите, я ещё жив и улыбаюсь, значит, работает идеально. Толпа синхронно обернулась. Камеры резко повели объективы в сторону Селены. На неё уставились десятки глаз. Она почувствовала, как по коже пробежал холодный ток. Это было совсем не то, чего она хотела. Вся её работа держалась на том, чтобы оставаться в тени, быть незаметной частью системы. А теперь журналисты жадно фотографировали её лицо, уже готовые через полчаса подписать кадры: «Новый доктор Феррари». Селена выдавила улыбку, скорее машинальную, чем настоящую, и едва заметно махнула рукой, словно говоря: «Да, я тут, но ничего особенного». А внутри всё кипело. «Зачем он это сделал? Ему мало внимания, он ещё решил меня выставить на витрину? А если теперь полезут вопросы, сплетни, догадки?» Она встретилась с ним взглядом, и он уже после интервью, когда репортёры потянулись дальше, чуть заметно подмигнул ей. Как будто это была просто дружеская поддержка, как будто он действительно хотел поделиться признанием. А Селена почувствовала, что её дыхание сбилось, и только одно слово крутилось в голове: «Неловко». Девушка шла быстрым шагом по коридору боксов, пятки её кроссовок глухо стучали по бетонному полу, а в груди, словно в раскалённой печи, копилось раздражение, которое просилось наружу в каждом её движении. В голове всё ещё звучали слова журналистов, повторяющих имя, которое вчера ещё принадлежало только её внутренней тишине и рабочему пространству, а сегодня оказалось вытянутым на показ, на заголовки и ленты новостей. Её собственное имя вдруг стало частью чужих реплик, и причиной этому был вовсе не кто-то посторонний, а Шарль, человек, от которого она никак не ожидала подобного. Она увидела его у дверей бокса, он уже собирался уходить внутрь, всё ещё в комбинезоне, с расстёгнутой молнией до груди, и волосы его чуть растрепались после долгих разговоров с прессой. Его лицо было спокойно, будто он только что завершил обычный, рутинный ритуал общения, но именно это спокойствие и подстегнуло в Селене её собственную бурю. Она подошла почти вплотную, её шаги резко замедлились, и, когда она остановилась перед ним, в её взгляде полыхнуло то самое напряжение, которое она тщетно пыталась заглушить внутри себя. — Зачем ты это сделал? — её голос прозвучал низко и твёрдо, но срывался на нотах, в которых угадывалось не только раздражение, но и усталость, и скрытая боль. — Зачем ты втянул меня в этот весь балаган, в эти камеры, микрофоны, заголовки? Я не для того работаю здесь сутками, чтобы оказываться частью твоих реплик на публику. Она едва заметно сжала кулаки, словно только так могла удержать себя от ещё более резких слов. В голове вспыхивали образы: толпа журналистов, объективы, чужие глаза, которые теперь будут искать её в паддоке не как врача, а как персонажа в истории гонщика. Селена чувствовала, как привычная профессиональная маска, выстроенная годами, оказалась под угрозой, и в этом не было ничего смешного или лёгкого. Она вглядывалась в его лицо, и раздражение переплеталось с другим, почти неосознанным чувством: ей хотелось услышать объяснение, разумное и убедительное, а не просто отмахивание. Ей нужно было понять, зачем он сделал шаг, который для неё означал удар по всему, что она так старательно держала под контролем. Шарль замер на секунду, словно не сразу понял, что именно она имеет в виду. Его глаза на миг блеснули растерянностью, но он быстро собрался, медленно выдохнул и повернулся к ней всем корпусом, как будто хотел показать, что не собирается прятаться или уходить от её прямого взгляда. — Я не хотел навредить, — произнёс он спокойно, но в его голосе звучала серьёзность, которая никак не вязалась с той лёгкостью, с какой он обычно бросал фразы журналистам. — Это было не ради шоу и не ради каких-то дешёвых заголовков. Я сказал то, что считал правильным. Ты действительно делаешь для нас больше, чем кто-либо из нас привык получать от врача. Ты поддерживаешь, ты следишь, ты держишь нас в тонусе, даже когда мы сами в это не верим. Я просто… сказал правду. Селена слушала его, и внутри неё словно боролись два человека: одна часть кипела от раздражения, требуя не принимать его оправданий, напоминая, что он не имел права выставлять её работу на публику без её согласия. Другая же, более тихая и неуверенная, чувствовала, как в его словах нет фальши, как они звучат искренне, почти наивно, и именно это мешало ей разозлиться окончательно. Она вскинула голову чуть выше, её голос стал холоднее, будто она вновь пыталась отгородиться от нежелательных эмоций. — Правду можно говорить по-разному, — медленно произнесла она, почти смакуя каждое слово. — Можно сказать её мне лично, а не в микрофон перед толпой репортёров. Я не персонаж твоего спектакля, Шарль. Я не хочу, чтобы моё имя мелькало рядом с твоим каждый раз, когда тебе вздумается выдать очередную «искренность». Она шагнула назад, но остановилась, не уходя, словно ждала его реакции. В груди гулко билось сердце, на висках отдавалась знакомая боль, которая всегда приходила, когда раздражение и усталость переплетались с чем-то глубже, чем злость. Шарль чуть прищурился, и его выражение изменилось: исчезла лёгкая улыбка, которую он обычно держал для всех, и в глазах проступило что-то более тяжёлое, более внимательное. Он чуть склонил голову, будто пытался достать до самой сути её слов, а не только до звука. — Я понимаю, — наконец сказал он мягко, но его голос теперь звучал твёрже, чем раньше. — Я не подумал, что тебе это может быть неприятно. Для меня это выглядело как должное, как признание твоего труда, а для тебя — как вторжение. Ты права. Селена почувствовала, как внутри неё на секунду дрогнула та стена, которую она так старательно возводила. Но вместо того чтобы смягчиться, она сжала губы и покачала головой. — Просто больше так не делай, — сказала она тихо, и её голос впервые за всё время прозвучал не раздражённо, а скорее уставше, с ноткой просьбы, которую она сама от себя не ожидала. — Мне хватает проблем без того, чтобы каждый репортёр паддока задавал вопросы о моей «новой роли». Она повернулась к двери, собираясь уйти, но шаг замер, потому что услышала его негромкий вздох, почти шёпот. — Я не хотел делать тебе хуже, — повторил он, уже тише, как будто говорил только себе, но слова всё равно коснулись её, зацепили, отозвались там, где она не хотела ничего слышать. Селена почувствовала, как сердце болезненно сжалось, но она, не оборачиваясь, сделала шаг вперёд. Только её пальцы дрожали так, будто спорили с каждым движением её тела. Она вышла из коридора, будто вырвалась из тесного пространства, и быстрым шагом направилась к двери, ведущей к парковке. Её каблуки чётко стучали по плитке, словно отбивая ритм злости, которую она пыталась удержать внутри. Воздух снаружи оказался холоднее, чем она ожидала, и это мгновенно вернуло её в реальность: пахло бензином, перегретыми тормозами и вечерним дождём, который недавно прошёл над трассой. Селена остановилась у стены, прислонилась затылком к холодному бетону и закрыла глаза, будто надеялась, что эта резкая свежесть вытянет из неё остатки раздражения. Но вместо облегчения пришла пустота, тяжёлая и вязкая. Она понимала, что Шарль не сказал ничего по-настоящему плохого, он не хотел её выставить или использовать, наоборот, он лишь подчеркнул её значимость. Но именно это и мучило: он говорил слишком искренне, слишком открыто, так, как никто не имел права. Она слышала, как где-то за её спиной хлопнула дверь, и без труда угадала, кто появился на пороге. — Ты так и собираешься уходить, не дав мне возможности исправить свою ошибку? — его голос прозвучал мягко, но в нем ощущалась внутренняя сила, которая не позволяла просто отмахнуться. Селена открыла глаза и медленно повернула голову. Шарль стоял в нескольких шагах, уже без комбинезона, в простой белой футболке и джинсах, и это резко лишало его той бронзовой неприступности, которой он всегда пользовался на публике. — Исправить? — её голос дрогнул, но она тут же придала ему резкость, чтобы не выдать слабости. — И как же ты это сделаешь? Дашь очередное интервью, где на этот раз объяснишь, что я всего лишь «человек в тени»? Или скажешь, что ошибся, и перечеркнёшь всё, что уже сказал? Шарль покачал головой, сделав шаг ближе, и его тень легла на её фигуру. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, будто не хотел вторгаться, но и не собирался отступать. — Я не собираюсь ничего перечёркивать, — тихо сказал он, но слова звучали твёрдо, как камень. — Я хочу, чтобы ты знала: всё, что я сказал, было искренне. Но если для тебя это бремя, если для тебя это лишние вопросы и лишние взгляды, тогда я готов быть рядом и снимать его с тебя столько раз, сколько понадобится. Эти слова повисли между ними, тяжёлые и откровенные, и Селена ощутила, как её сердце предательски сжалось. Она ожидала от него оправданий, привычных дипломатических формулировок, которые легко отталкивать. Но он снова выбрал прямоту, и именно это заставило её дыхание сбиться, а мысли спутаться. Она сделала шаг в сторону, будто хотела уйти, но ноги словно не слушались. Вместо этого она лишь прошептала, глядя мимо него, в темнеющее небо над трассой: — Ты не понимаешь, Шарль… Я не могу позволить себе, чтобы меня связывали с тобой вот так. Он наклонил голову, и в его голосе прозвучала тихая, почти болезненная улыбка: — А если я уже связал нас — не словами, а делами? Селена замерла, её руки сжались в кулаки, и в груди всё перевернулось от того, насколько легко и непринуждённо он сказал то, чего она боялась больше всего. Селена резко обернулась, её волосы хлестнули по плечам, а в глазах сверкнула злость, которой она, кажется, уже не могла скрывать. — Что за херню ты несёшь, Шарль? — голос прозвучал хрипло, но твёрдо, и каждый слог был словно удар. — Связал нас делами? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты гонщик, у тебя миллионы глаз следят за каждым шагом, каждое слово попадает в заголовки. А я? Я просто штатный работник. И я хочу оставаться врачом, а не частью твоих интервью и не героиней для болтовни журналистов. Она прижала ладонь к виску, чувствуя, как боль в голове усиливается, и добавила уже тише, но от этого не менее жёстко: — Мне не нужны эти «связи», ни с тобой, ни с прессой, ни с кем угодно. Я слишком хорошо знаю, как быстро эта глянцевая обложка сгорает дотла. И знаешь, когда она горит — сгорают вместе с ней и те, кто к ней прикасался. Селена смотрела прямо на него, не мигая, будто проверяя, сможет ли он выдержать её взгляд. Внутри же всё дрожало — от усталости, от злости на него и на саму себя за то, что позволила подойти так близко, позволила почувствовать, будто в их мире возможна какая-то теплая человечность. Шарль не отвёл взгляда. Наоборот, его лицо стало ещё спокойнее, а уголки губ едва заметно дрогнули, словно он уловил в её резкости совсем не то, что она пыталась вложить. Шарль сделал едва заметный вдох, будто собирался что-то возразить, но потом всё же выбрал слова осторожно, не повышая голоса и не позволяя раздражению пробиться наружу. — Я понимаю, что ты злишься, — начал он медленно, отчётливо, словно каждое слово должно было пройти проверку перед тем, как прозвучать. — Но я не говорил это, чтобы выставить тебя игрушкой прессы или втянуть в какие-то пустые разговоры. Я сказал то, что думаю. Ты делаешь нашу работу возможной, даже если сама этого не видишь. И когда меня спросили, в чём сила команды, я не мог обойти тебя стороной. Он чуть склонил голову, смотря на неё с той спокойной настойчивостью, которая могла раздражать и одновременно обезоруживать. — Ты права, я гонщик, на меня действительно смотрят миллионы глаз. Но именно поэтому я выбираю, что говорить. И если я упомянул тебя — значит, счёл нужным. Это не глянец и не игра, Селена. Это уважение. Он сделал паузу, как будто проверяя, услышала ли она его на самом деле, а потом добавил ещё тише, уже без доли официальности: — И, возможно, ещё немного больше, чем уважение.