На чужих волнах.

Последний день в Майами решил не быть милостивым к Селене. Солнце било в окна слишком ярко, воздух был слишком густым, а тишина номера будто дышала осадком усталости. Она не спала толком всю ночь: то ворочалась, то ловила в голове обрывки вчерашнего разговора с Шарлем, то мысленно прокручивала тот неловкий момент у боксa, когда он, словно нарочно, втянул её в внимание прессы. Всё это смешалось в вязкий ком раздражения, стыда и непонимания, и утром Селена чувствовала себя так, будто кто-то выжал из неё жизнь до последней капли. Когда раздался стук в дверь, она даже не сразу поняла, что это реальность. Секунд через пять, нахмурившись, она поднялась, схватила с кресла первую попавшуюся кофту и накинула на себя. Волосы спутались, глаза щипало от недосыпа, а тело протестовало против любого движения. — Кто там? — спросила она с хрипотцой, не особенно надеясь на ответ. — Это я. — услышала она в ответ. Селена машинально отперла и распахнула дверь. И тут же, будто на инстинктах, хлопнула ею обратно. Секунда тишины. Она стояла, прислонившись лбом к прохладному дереву двери, и пыталась понять, что вообще происходит. Почему он здесь? Зачем пришёл? После всего, что было вчера, этой нелепой сцены перед журналистами, её злости, холодного тона, он всё равно нашёл повод появиться на её пороге? Сердце глухо стучало где-то под рёбрами, пальцы предательски дрожали. — Господи… — прошептала она и глубоко выдохнула, будто собираясь с силами. Повернув ручку снова, она открыла дверь. На пороге стоял растерянный Шарль , будто тоже не до конца понимал, зачем пришёл. Его взгляд метался от неё к полу, потом снова к ней. В глазах застыла странная смесь усталости и беспомощности, как будто за ночь он тоже не нашёл покоя. А губы дрогнули то ли в попытке улыбнуться, то ли в признании вины. — Доброе утро, — сказал он негромко, словно боялся, что одно неверное слово снова заставит её захлопнуть дверь. — Сомневаюсь, что оно доброе, — тихо ответила Селена, ослабив хватку на дверной ручке. Они молча смотрели друг на друга. Шарль медленно провёл рукой по затылку, выдохнул, потом вдруг коротко рассмеялся, скорее от нервов, чем от веселья. — Я, кажется, заслужил это, — сказал он, кивая на дверь. — Не ожидал, что она закроется прямо передо мной, но, пожалуй, справедливо. Селена не ответила, только устало оперлась плечом о косяк. — Шарль, — наконец произнесла она, — скажи честно. Что тебе от меня нужно? — Поехали на пляж? — Мужчина сразу же заметил резко заострившийся взгляд девушки, от которого словно ножом полоснуло по щеке. — Нет, ты не подумай, там Карлос, и, может быть, Адам приедет. Селена упорно глядела куда-то сквозь него, будто и не слышала даже, что он говорит, лишь покачивала головой в раздумьях. Но по коже разрядом проползли мурашки от его слишком долгого взгляда. — Ладно, мы сейчас едем? — Ответом был утвердительный кивок, — Зайди, я соберусь, буквально минут десять. Шарль вкрадчиво вошёл в комнату, меря шагами пространство, будто проверял, где можно занять место, не нарушая чужого порядка. Его взгляд скользил по мебели в поисках кресла или края кровати. Нога зацепила край ковра, он тихо пробормотал ругательство себе под нос и чуть покосился, пытаясь сохранить достоинство. Селена увидела это и усмехнулась не приветливо, а с оттенком раздражения. Улыбка была короткой и колкой, в ней читалась недовольная насмешка: мелкая неуклюжесть казалась ей уместной платой за чужое вмешательство в её пространство. Это усмешка не сожаления, а упрёка, маленький протест против его внезапной близости. Шарль, заметив её выражение, на мгновение замер, но не растерялся. Он аккуратно отодвинул угол ковра и сел на край кресла, сохранив дистанцию, но пытаясь выглядеть непринуждённо. Тишина в комнате стала плотнее. Селена встала, сжимая в руках кофту, и, не ожидая утешения от него, направилась в ванную. Дверь захлопнулась за ней на щёлчок, в её шаге слышалась и усталость, и раздражение, и то самое чувство, которое заставило улыбнуться при его неловкости. Селена стояла перед зеркалом, не до конца понимая, зачем вообще согласилась идти. Отражение возвращало ей усталый, отрешённый взгляд. Она медленно водила щёткой, следя, как по щеке скатывается тонкая прядь волос. Воздух в ванной был тёплым, пропитан запахом мяты и пара, но всё это не помогало прогнать вязкую сонливость и то внутреннее раздражение, что не отпускало с самого утра. За дверью послышался тихий стук, а потом голос спокойный, с лёгким акцентом, который почему-то раздражал и успокаивал одновременно. — Ты уверена, что хочешь ехать? — осторожно спросил Шарль. — Если тебе тяжело, никто не обидится. Карлос поймёт, я тоже. Просто ты выглядишь уставшей. Селена сплюнула пасту и ополоснула рот, не отвечая сразу. Потом, всё ещё глядя на себя в зеркало, отозвалась: — Уставшей — это мягко сказано. Но если я останусь здесь, мне будет только хуже. Я слишком хорошо знаю, чем всё закончится: ноутбук, кофе и жалость к себе. Так что да, я еду. За дверью повисла короткая пауза. Потом Шарль снова заговорил, чуть тише, словно не хотел вмешиваться, но не мог промолчать: — Я не хотел вчера ставить тебя в неловкое положение. С этой прессой. Просто журналисты спросили, и я не подумал. Селена вздохнула, положив щётку на раковину. — Да уж, заметно, что не подумал, — сказала она спокойно, но в голосе сквозило изнеможение. — Хотя, если честно, ты не виноват. Они всё равно рано или поздно бы выяснили. Она приоткрыла дверь, выглянула. Шарль стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, руки в карманах. На нём была светлая футболка и шорты, волосы ещё чуть влажные после душа. Он выглядел непривычно не как пилот, а просто как человек, на мгновение вырвавшийся из этого глянцевого мира. — Я просто не хочу, чтобы тебе было неприятно из-за меня, — сказал он тихо. — Иногда я делаю глупости, думая, что это дружелюбно. — Дружелюбно? — переспросила она, усмехнувшись, и эта усмешка была короткой, чуть усталой. — Когда меня вдруг обсуждает половина паддока? Шарль, если это твоя версия дружелюбия, боюсь представить, как выглядит невнимательность. Он пожал плечами, не отводя взгляда, и в его глазах мелькнула тень улыбки. — Возможно, я заслужил. Но всё равно рад, что ты идёшь. Селена на мгновение задержала взгляд на нём, будто пытаясь понять, шутит он или говорит всерьёз. — Я иду не ради тебя, — произнесла она наконец. — Просто не хочу, чтобы Карлос потом ныл, что я его подвела. — Разумеется, — кивнул он с лёгким, почти невидимым смешком. — Ради Карлоса. Она закатила глаза, выключила свет в ванной и прошла мимо, едва не задев его плечом. — И ради тишины, — бросила она уже в сторону. — Надеюсь, пляж окажется достаточно пустым, чтобы никто из вас не успел меня довести. Шарль развернулся, следуя за ней. — Не обещаю, — тихо ответил он. — Но постараюсь хотя бы не спорить, если ты снова начнёшь злиться. Они вышли из холла, где кондиционер гнал сухой холодный воздух, и сразу попали в объятия влажного, густого тепла. Солнце било в глаза, асфальт у входа в отель отливал серебром, словно плавился. Селена прищурилась, чувствуя, как липнет к коже лёгкая ткань рубашки, а потом посмотрела на сверкающую серебристую машину, припаркованную у бордюра. Металлик кузова отражал всё вокруг: пальмы, белый фасад, её собственный силуэт. Машина выглядела слишком идеально, слишком дорогой, чтобы к ней вообще прикасаться. — Где остальные? — спросила она, поправляя на плече сумку, в которую наспех бросила полотенце, бутылку воды и солнцезащитные очки. — Уже на пляже, на такси доехали, — ответил Шарль, открывая пассажирскую дверь и глянув на неё поверх очков. — Карлос хотел приехать пораньше, пока не начался наплыв фанатов. Сказал, что будет загорать и размышлять о смысле жизни. Селена усмехнулась, качнув головой. — Карлос и смысл жизни. Какая неожиданная комбинация. Шарль улыбнулся, обошёл машину и замер у водительского места. — Хочешь сесть за руль? Она повернулась к нему, приподняв бровь. — Это шутка? — Ни капли, — спокойно ответил он. — Ты выглядишь так, будто тебе нужно немного отвлечься. Дорога ровная, до пляжа всего двадцать минут. — Шарль, ты в своём уме? Эта машина стоит больше, чем мой дом в Болонье. Я даже дышать рядом с ней боюсь, не то что рулить. Он облокотился о крышу и чуть наклонил голову, изучая её с лёгкой, почти детской улыбкой. — Ну, если вдруг что-то случится, я возьму ответственность на себя. Обещаю. — Ты не можешь быть таким спокойным, — проворчала она, но в голосе прозвучала тень любопытства. — У тебя же нет даже страховки на случай женщины, которая ни разу не садилась за автомат. — У меня есть интуиция, — сказал он, всё так же невозмутимо. — Она редко ошибается. Селена скрестила руки на груди, глядя на него с вызовом, но в глубине глаз уже мелькнул азарт. — А если разобью? — Тогда поедем на такси. — ответил он легко. Несколько секунд они стояли в молчании. Воздух был насыщен звуками: далёким гудением дороги, криком чаек и негромким шумом кондиционеров на фасаде отеля. Потом Селена со вздохом протянула руку. — Ключи сюда, Леклер. Если разобью, ты сам виноват. Я никогда в жизни не расплачусь за неё, либо уйду в твоё рабство, либо в эскорт. — Вот это настрой, — сказал он, бросая ей ключи, и в этот миг солнце отразилось в металлическом корпусе, будто подмигнув им обоим. Девушка поймала ключи на лету, взглянула на Шарля с притворным раздражением и, едва заметно усмехнувшись, направилась к водительскому месту. Селена села в водительское кресло осторожно, будто боялась, что кожа обивки может обидеться от слишком резкого движения. Машина пахла чем-то чистым, дорогим и почти безличным как лобби отеля или новый дом без жильцов. Впрочем, где-то на грани этого стерильного запаха прятался и аромат одеколона Шарля. Она завела двигатель, и под капотом сразу же раздался ровный, густой звук, как будто у машины был голос, полный самоуверенности и внутреннего спокойствия. — Ладно, — пробормотала она себе под нос, пристёгиваясь. — Главное — не врезаться, не сбить кого-нибудь и не загореться на полпути. — Оптимистичный настрой, — отозвался Шарль, усаживаясь рядом. Он скрестил руки и лениво посмотрел в окно, но по лёгкой улыбке было видно, что ему забавно наблюдать за её напряжением. — Если ты собираешься сидеть и комментировать, можешь сразу выйти, — сказала Селена, бросив на него короткий взгляд. — Я и без тебя достаточно нервничаю. — А я думал, ты уверена в себе, — мягко ответил он, почти насмешливо. — Твоя работа требует решительности, разве нет? — На работе я решительная. А здесь я сижу в машине, которая стоит, как твой болид, только без инженеров и страховки. Большая разница. Так, — начала она медленно, — где тут сцепление? Шарль тихо засмеялся. — Его нет. Это автомат. — Я знаю, что это автомат, — отозвалась она раздражённо, — но как тронуться на нём? Мне с бубном сплясать или абракадабра? Он склонился чуть ближе, так, что Селена ощутила его запах, от которого по телу пробежали мурашки. Снова тело предательски подводило её. Селена застыла, словно статуя на выставке, вдох застрял где-то в груди, сердце бешено тарабанило о грудь, отдаваясь пульсацией до самых кончиков пальцев. — Всё просто. Нажимаешь тормоз, переводишь рычаг вот сюда, — он показал на отметку «D», — и просто плавно отпускаешь педаль. Машина сама тронется. — Наконец он взглянул на Селену, которая вжалась в сидушку. — Ты дышишь хоть? Ты так испугалась, что разобьешь? Я же говорю, не беспокойся, я сам предложил. — Нет, всё нормально, дело не в этом, — последнее она сказала на выдохе, скорее для себя, и, прочистив горло, продолжила: — Сама тронется? — переспросила она с подозрением. — А если она решит, что ей нужно уехать прямо в забор? — Тогда я просто куплю другую, — усмехнулся Шарль. Она закатила глаза. — Тебе, похоже, очень весело наблюдать за моими страданиями. — Честно говоря, да, — признался он, — редко вижу, чтобы кто-то так серьёзно относился к вождению. Обычно люди радуются, когда им не нужно выжимать сцепление и тыркаться с передачами. Селена глубоко вдохнула, нажала на тормоз и, как он показывал, перевела рычаг в “D”. Машина отозвалась мягким гулом, чуть дрогнула, словно просыпаясь. — Вот, видишь? — сказал Шарль тихо. — Никаких рывков. Просто отпусти тормоз и доверься ей. Машина послушно покатилась вперёд, легко, почти плавно, и Селена с удивлением выдохнула. — Она едет. Без сцепления, без тряски. Просто... едет. Шарль улыбнулся, глядя на то, как она осторожно держит руль, будто боится его повредить. — Добро пожаловать в двадцать первый век. — Благодарю за добродушие, товарищ миллионер, но нам, простому люду, не привыкать, мы и на механике уедем, — отозвалась она, но в голосе уже звучало что-то вроде смеха. Они выехали с парковки, и ветер ворвался в салон, трепля её волосы. Через несколько минут напряжение спало, пальцы расслабились на руле, дыхание стало ровнее. Шарль, откинувшись в кресле, наблюдал за ней с какой-то тихой гордостью. Минуты тянулись неспешно. Дорога к пляжу петляла вдоль побережья, по одну сторону виднелся океан, блестящий и почти ослепительный от солнца, по другую — ряды пальм и редкие здания. Машина мягко скользила по асфальту, и с каждым километром Селена ощущала, как тревога уступает место странному ощущению спокойствия. Шарль молчал какое-то время, потом вдруг тихо сказал, глядя в окно: — Здесь красиво. И немного грустно. Она бросила на него короткий взгляд. — Почему грустно? — Наверное, потому что всё это слишком быстро кончается, — произнёс он после короткой паузы. — Любое место, даже если кажется вечным. Мы приезжаем, дышим им несколько дней, а потом остаются только фотографии и какие-то звуки в памяти. Селена усмехнулась, но без насмешки, скорее с лёгкой усталостью. — Ты становишься мудрецом по воскресеньям? — Сегодня понедельник, — напомнил он, — но, может быть, я просто не хочу, чтобы всё это заканчивалось. — Майами или сезон? Он чуть пожал плечами. — Не знаю. Наверное, и то, и другое. Хочется стабильности, знаешь ли, а с другой стороны, стабильность является ли стагнацией? — Он взглянул на Селену, так и не дождавшись ответа, продолжил: — Для меня да, когда ничего не меняется, просто живёшь, а вокруг тебя пустыня, вроде и рельеф немного меняется, а присмотришься — всё до тошноты одинаково. Нужен, знаешь ли, драйв, вот взять и уехать в чащу. — Девушка скосила взгляд на монегаска и солнечно, с яркой теплотой рассмеялась. — Я серьёзно, просто взять и уехать куда угодно. Или сделать что-то сумасшедшее. — Шарль запнулся, и взгляд его погрузился внутрь себя, словно он слушал себя или, наоборот, не хотел слушать. — Но я устал делать это один, думаю, ты, возможно, поймёшь меня. Вокруг все уже взрослые люди, у которых семья, любовь их жизни, просто так уже не поедешь на вечеринку в открытом море на яхте. Вроде у тебя есть всё, возможность, деньги, а простого желания нет. Она смотрела на дорогу, но в какой-то момент позволила себе короткий взгляд в его сторону. Он сидел, слегка склонив голову к стеклу, будто в задумчивости, но губы едва заметно тронула улыбка. — Ты странный, — сказала Селена, — иногда слишком спокойный, иногда слишком упрямый. — Это комплимент? — Не знаю, — ответила она. — Я ещё не решила. Он рассмеялся тихо, искренне, и в этом звуке не было ни капли напряжения. Машина мчалась по дороге, солнце бликовало на капоте, и на мгновение ей показалось, что всё, что было между ними: раздражение, недосказанность, даже усталость, растворилось где-то за спиной, в воздухе, наполненном морской солью и жарой. — Тогда решай не спеша, — сказал Шарль наконец, и в его голосе прозвучала почти невесомая улыбка. — Времени впереди, кажется, ещё достаточно. Селена не ответила. Она просто ехала вперёд, сжимая руль, и в глубине души ловила себя на мысли, что, возможно, впервые за долгое время не хочет, чтобы день заканчивался слишком быстро. Песок на пляже был таким ослепительно белым, что первые минуты Селена щурилась, будто очутилась под софитами операционной, где слишком много света и слишком мало воздуха. Карлос и Адам уже устроились ближе к воде. Один с солнцезащитными очками и банкой колы, другой с телефоном и характерной ухмылкой человека, которому лень даже вставать, чтобы поздороваться. — Добро пожаловать, наконец-то, — лениво протянул Карлос, поднимая голову. — Мы уже думали, вы там в отеле решили построить совместную жизнь. — Очень смешно. — буркнула Селена, сбрасывая полотенце на песок. Шарль лишь усмехнулся, как будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал. — Клянусь, — продолжал Карлос, — если бы я знал, что для того, чтобы вытащить тебя утром куда-то, нужно было просто попросить Шарля позвать тебя, я бы сделал это ещё вчера. Он, кстати, герой. Вынес из отеля женщину без кофе и настроения. — Если бы он вынес меня, я бы уже работала над его медицинской справкой, — спокойно ответила Селена, расправляя полотенце и садясь. — Но спасибо за приглашение. Волны набегали на берег мягко, вкрадчиво, будто тоже ленились. Воздух пах солью, кокосовым маслом и чем-то приторно-сладким, наверное, морем чужих отпусков. Людей было немного: несколько детей строили замок неподалёку, какой-то парень играл с собакой в воде. — Не думал, что ты любишь пляжи, — сказал Шарль, присаживаясь рядом. — Не люблю, — честно призналась Селена. — Слишком шумно, слишком жарко. И песок потом неделю везде. — Тогда зачем согласилась? Она пожала плечами. — Наверное, просто не хотела сидеть одна в номере. Там слишком тихо. Селена хотела что-то сказать, но не успела. Карлос, как всегда, решил нарушить момент. — Эй, Шарль! Ты не собираешься купаться или опять будешь изображать загадочного европейца, который страдает под солнцем? Шарль повернулся и махнул рукой: — Подожди минуту. — Минуту? — переспросил Карлос, приподнимаясь. — Только не говори, что ты ждёшь, пока вода станет комнатной температуры! — Нет, — спокойно ответил он, вставая. — Просто думаю, кого первым туда закинуть. Селена недоверчиво подняла голову. — Что? Шарль уже стоял рядом, взгляд его был опасно весел. — Ты же не любишь воду, да? — Даже не думай, — предупредила она, пятясь. — Я не шучу, Шарль. У меня рубашка глаженная, волосы чистые, и вообще... Он не дал договорить. Одним ловким движением подхватил её на руки, будто она весила не больше аптечной коробки, и направился к воде. — Шарль! Я серьёзно! — закричала она, извиваясь. — Поставь меня! Я тебе руки выверну! Он смеялся, по-настоящему, громко, искренне, с тем редким оттенком счастья, который не подделаешь. — Осторожно, доктор, вы сейчас расплескаете собственное достоинство! — Ты псих! — Селена брыкалась, хватала его за плечи, но он лишь сильнее прижимал её, легко, как будто даже не замечал сопротивления. Солёная вода хлестнула по лицу, как холодный удар правдой. Она вынырнула, плотно сжала зубы от солёного привкуса, мотнула головой, расплёскивая воду в стороны, и в глазах её вспыхнул тот ровный, тёмный огонь, который обычно загорается только тогда, когда предел терпения перейдён. В одну секунду она была мокрой, в другой — уже совсем не та, кто минуту назад ровно сидела на полотенце и угрожала Леклеру моральной расправой. Он стоял в воде, хохоча и распрямившись, но в этот смех вкралась лёгкая насмешка, такая, что её раздражение приняло форму действия. Селена, чувствуя, как адреналин растекается по венам, подплыла к нему, и у неё не было никакого благородного плана, только инстинкт: наказать, вернуть кусочек собственного достоинства, которое он позволил себе потрепать шуткой и неожиданным броском. Она схватила его за футболку на плече, пальцы впились в мокрую ткань, и с усилием попыталась оттолкнуть его назад, к более глубокому месту. Его глаза на ней расширились от удивления, потом от азарта. Он не ожидал такой реакции, и, видимо, ей это льстило. Он махнул рукой, пытаясь заблокировать её захват, но Селена уже была в деле, движения её были быстрыми и прямыми, без лишней церемонии: одно усилие, ещё одно, вода вокруг них завихрилась, образовав белую пенную дугу. — Это за то, что ты меня вытащил без кофе и достоинства, — выдохнула она сквозь зубы, но голос её треснул от смеха и злости одновременно. Шарль фыркнул, и в его ответе слышалась вызов, не злоба: — Ах да? Тогда смотри, как действуют профи. Он увернулся, их руки запутались, и в их борьбе вода швыряла брызги так, что лица оба то прятались, то снова мелькали белыми. Селена попыталась снова, более целенаправленно, взять его под руку и резко опустить вниз не от какого-либо садистского желания, а от режущей потребности уравнять счёт, показать, что она не игрушка в его шалостях. Но в тот самый момент, когда её ладонь тянулась к воротнику, Шарль крепко схватил её запястье и, не дав уйти руке, повернул так, чтобы сама она оказалась чуть опрокинутой назад. Их тела столкнулись, вода с шумом и силой накрыла их, и на какую-то долю секунды ей показалось, что мир — это только это движение, только борьба и смех и то, как солёный воздух режет нос. Они оба вынырнули почти одновременно, кашляя и давясь, и в глазах у обоих засверкали одинаковые вещи: упрямство и растущее понимание, что за пределом этой игры не вражда, а что-то гораздо более тёплое и простое. Она пыталась оттолкнуть его ещё раз, делая вид, что сейчас вот-вот утопит его в знак мести, но силы были не те, и вода рвала дыхание. Он, в свою очередь, отвечал не жестом мести, а лёгкой, почти мальчишеской контратакой: схватил её за талию и, с хитрой улыбкой, аккуратно прижал к себе так, что ей оставалось лишь смеяться в ответ и брызгать водой вокруг. Карлос и Адам издали гоготали и подзывали их к новым шалостям, но вмешиваться не спешили. Они знали, что это их, взрослых, способ избавиться от скуки. Селена, хватая ртом воздух, вдруг поняла, насколько нелепа и детска вся эта сцена, и её лицо сначала исказилось гримасой, а потом расплылось в свободной, громкой улыбке, такой редкой для неё. Она не утопила его, потому что не хотела причинять вреда, и в том моменте мести не было ничего смертельного, было лишь желание вернуть равновесие от причуды, которую Шарль устроил на её счет.

***

Ресторан утопал в мягком янтарном свете, отражающемся в бокалах и лакированных столешницах. Океан казался почти живым: тяжёлые, вкрадчивые волны двигались в такт вечернему ветру, а их глухой шум вплетался в негромкий гул разговоров и звон приборов. Воздух на веранде пах солью, жареной рыбой и чем-то сладковатым, как будто смесью тропических фруктов и ночного бриза. Они сидели за круглым столом у самого края террасы. Селена поодаль, укрывшись в лёгкую накидку, Шарль рядом, с усталым, но всё ещё светлым лицом после долгого дня. Карлос с Адамом напротив, оба расслабленные, с тем типом удовлетворённой лености, который появляется у людей после солнца, воды и бесконечных шуток. Разговор начался ни с чего, с ленивых замечаний о еде, с воспоминаний о дне, о том, как Селена почти утопила Шарля, и как Карлос потом убежал от холодной волны, спасая свою рубашку. Но затем, в паузе между смехом и очередным глотком пива, Карлос вдруг посерьёзнел. Он провёл рукой по волосам, задумчиво глядя куда-то в сторону океана, и сказал медленно, будто размышляя вслух: — Вы знаете, я недавно читал, что у людей, которых в детстве мало обнимают, буквально меняется восприятие близости. Они растут с внутренним убеждением, что мир к ним холоден. Что любовь — это что-то, чего нужно заслужить. Селена приподняла взгляд, чуть склонив голову набок. — Звучит как из учебника по психиатрии, — сказала она спокойно, но без сарказма, просто констатация, с интересом. — Только, боюсь, это правда. Тело ведь тоже учится. Если его не касаются, оно перестаёт ждать прикосновений. Карлос кивнул, усмехнувшись краем губ: — Именно. Вся эта тактильность — она ведь не просто про нежность, она про уверенность. Если тебя гладили по голове, если тебя обнимали просто так, у тебя внутри где-то закрепляется ощущение, что ты нормальный, что ты не лишний. А если нет... Тогда, думаю, человек растёт с дырой. Маленькой, невидимой, но она потом требует заполнения. Шарль слушал, молча вращая стакан в руке, взгляд его был направлен куда-то вдаль, за волны, но Селена знала, что он слушает. У него был тот тип сосредоточенной тишины, когда слова не проходят мимо, а оседают где-то глубже, чем хотелось бы. Она чуть вздохнула, опершись локтём на стол: — Звучит печально, но вы оба знаете, что в реальности у многих людей нет этого выбора. Иногда родители просто не умеют быть теплыми. Не потому что не любят, а потому что их самих не любили. Это ведь целая цепочка. — И всё-таки, — не отступал Карлос, — я уверен, что именно из-за этого потом взрослые становятся холоднее. Им сложно позволить себе быть мягкими. Как будто это слабость. Он чуть улыбнулся, взглянув на Селену: — И даже если они потом находят кого-то, кто хочет обнять, они рефлекторно отстраняются. Словно боятся, что тепло — это ловушка. За столом повисла короткая пауза. Шум океана словно усилился, заполнил пространство, как будто сам хотел вмешаться. Селена молчала несколько секунд, разглядывая блики на поверхности стакана, потом тихо сказала, почти вполголоса: — Знаете, самое странное, что даже когда ты осознаёшь, почему тебе так трудно подпустить людей, легче не становится. Ты вроде бы понимаешь источник, но не можешь нажать «перезагрузить». Шарль тогда наконец заговорил, не поднимая взгляда, но с той мягкой интонацией, которая выдаёт искренность: — Может, в этом и есть суть — не пытаться перезагружаться, а просто позволить кому-то остаться рядом, пока это постепенно перестаёт пугать. Селена чуть усмехнулась, пряча неловкость за легким движением руки, будто отгоняя комара. — Это звучит просто, Шарль, — сказала она с почти невидимой улыбкой. — Но попробуй объясни это мозгу, который десятилетиями выстраивал оборону. Карлос кивнул, глядя на неё с вниманием, уже без шуток. — Может, и не надо объяснять. Иногда проще просто позволить кому-то обнять тебя. Даже если поначалу страшно. Шум прибоя заглушил последние слова. За их спинами тихо трещали фонари, над океаном медленно поднималась луна, а на губах у Селены остался привкус соли не только от ветра, но и от странного, щемящего осознания, что где-то в этих разговорах проскальзывало нечто слишком личное, чтобы быть просто теорией. Селена, не спрашивая разрешения, уже достала сигарету и зажгла её. Она курила спокойно, как человек, давно свыкшийся с этой привычкой и не видящий в ней ни вызова, ни утешения. Дым вырывался из её губ в мягких серебристых клубах, растворяясь в тёплом воздухе, и в этом движении было что-то ритуальное, почти умиротворённое. Карлос перевёл на неё взгляд и вздохнул. — Вот объясни, — сказал он с полуулыбкой, но с тенью укоризны, — зачем ты вообще до сих пор куришь? Неужели не надоело? Селена чуть приподняла бровь, затянулась снова, не торопясь отвечать. — Я всегда курила, — наконец произнесла она спокойно. — Это не про удовольствие. Просто есть вещи, которые остаются с тобой, даже когда от всего остального ты устал. Карлос покачал головой, усмехнувшись. — Ты же врач. Каждый раз, когда я слышу, как ты отчитываешь нас за кофе или недосып, мне хочется показать вот это, — он указал на сигарету между её пальцами. — По-моему, это называется двойные стандарты. — Возможно, — сказала Селена тихо, выпуская дым в сторону океана. — Но мне не нужно быть идеальной. Я должна быть в состоянии работать, а не нравиться себе в зеркале. Шарль, молчавший всё это время, откинулся на спинку стула и чуть прищурился. — Ты говоришь об этом, будто это часть твоей сути, — заметил он негромко. — Как будто курить — ещё одна форма самоконтроля. Она посмотрела на него через лёгкую дымку и чуть улыбнулась. — Может, так и есть, — ответила она. — Когда всё рушится, ты хотя бы решаешь, когда сделать затяжку. Это даёт ощущение, что управляешь хоть чем-то. Карлос вздохнул, покачал головой. — Ты точно не из тех, кого можно просто уговорить бросить. Селена фыркнула и стряхнула пепел. — Я бросала, — сказала она почти шёпотом. — На пару месяцев. Потом поняла, что всё равно держу в руках ручку, карандаш или какой-то провод, лишь бы заменить это движение. Так что пусть уж будет сигарета. Так хотя бы честнее. Шарль посмотрел на неё внимательно, с тем выражением, в котором читалось не осуждение, а любопытство, смешанное с тревогой. — А тебе не кажется, что она тебя держит сильнее, чем ты её? Селена чуть приподняла уголок губ, медленно выдохнула и затушила окурок. — Возможно, — ответила она, — но у нас с ней договор. Она не мешает мне работать, а я не прошу у неё ничего взамен. — Вы так осуждаете, как будто сами не выматываете свой организм... Селена начинала тираду и тушила сигарету, когда к их столику подошла девушка лет двадцати. Волосы у неё были выгоревшие от солнца, а на лице сияло то самое смущённое, трепетное выражение, которое Селена уже видела сотни раз на трассе. Девушка держала в руках телефон и какой-то блокнот, вероятно, с автографами. — Простите, — произнесла она на английском с сильным акцентом, будто боялась, что её прогонят. — Я просто… можно фото? С вами обоими? Шарль мгновенно поднял взгляд, улыбнулся фирменной, почти ослепительной улыбкой, от которой публика, кажется, теряет связь с реальностью. Карлос тоже обернулся и широко улыбнулся, чуть пригладив волосы, словно по привычке перед камерами. — Конечно, — сказал он, отодвигая стул. — Только быстро, пока наш доктор не начала ругаться. Селена закатила глаза, откинулась на спинку стула и взяла бокал, решив не вмешиваться. Она наблюдала, как девушка становится между ними, как Карлос шутливо кладёт руку на плечо Шарлю, а тот смеётся, наклоняя голову ближе. Щелчок камеры и ещё один, и ещё. Девушка явно не верила своему счастью. — Я из Аргентины, — поспешно заговорила она, — я прилетела сюда только ради гонки! Вы оба невероятные! И, — она чуть повернулась к Селене, заметив её белую рубашку с эмблемой команды, которую они отрыли в багажнике Шарля, который сам и промочил насквозь её одежду, — вы тоже, вы работаете с ними, да? Селена чуть приподняла бровь, натянуто улыбнулась. — Да, — коротко ответила она. — Можно сказать, присматриваю, чтобы они оставались живыми. Фанатка тихо хихикнула, поблагодарила и, прижимая телефон к груди, быстро ушла к бару, где её уже ждала подруга, визжа от восторга. Карлос, наблюдая, как они обе что-то лихорадочно пишут в телефоне, усмехнулся. — Смотри, уже, наверное, постят сторис. Подпись: “Сфоткалась с Феррари на пляже, случайно встретила их в компании инженера и врача ”. Селена закурила снова, не отводя взгляда от океана. — Главное, чтобы не написали, что я эскортница. — Сказала она с сухой иронией. Шарль чуть подавился водой и закашлялся, Карлос рассмеялся. — Слушай, если так и будет, пресса это подхватит быстрее, чем ты успеешь допить своё пиво, — сказал Карлос, подмигивая. — Ну, я бы не стала вас тревожить во время отдыха на их месте, — добавила Селена, стряхивая пепел. — Эти люди не думают, что вы тоже живые. Им нужны герои. Шарль, уже полностью оправившись от неожиданности, посмотрел на неё внимательнее. — А тебе? — спросил он тихо. — Тебе нужны герои? Селена улыбнулась, не глядя на него. — Мне? Нет. Я уже слишком взрослая для сказок. Когда ужин закончился, ресторан постепенно опустел. Только ветер шевелил белые скатерти, а волны, лениво набегая на берег, создавали иллюзию бесконечного разговора природы самой с собой. Карлос первым поднялся из-за стола, потянулся, бросил на всех усталый взгляд и зевнул. — Я всё, amigos, — сказал он, забирая телефон и махнув рукой. — Завтра вылет в девять, а я ещё чемодан не собрал. Адам, ты идёшь? — Уже иду, — откликнулся тот, глотнув остатки сока и поднимаясь следом. Они ушли, смеясь о чём-то своём, оставив за столом только Шарля и Селену. Океан в темноте стал чернильным, фонари вдоль террасы мигали от ветра. Селена закурила последнюю за вечер сигарету и слегка прикрыла глаза, словно стараясь запомнить этот запах — соль, дым, и тонкий привкус усталости после долгого дня. Шарль молчал, наблюдая за ней. Его локти лежали на столе, руки сцеплены, взгляд серьёзен. В нём больше не было той лёгкости, что обычно скользила в его словах. — Ты ведь завтра летишь в Болонью, да? — тихо спросил он. Она кивнула, стряхивая пепел. — Утром. — А если не лететь? — произнёс он так буднично, что Селена даже не сразу поняла смысл. — Что? Шарль откинулся на спинку стула, глядя в сторону океана, но говорил ровно, без тени улыбки. — Полети со мной в Монако. Потом уже полетим в Болонью. У меня заслуженная неделя отдыха, я бы хотел, чтобы ты поехала. Не как врач. Просто поехала. Её пальцы на секунду дрогнули, и пепел упал на стол. — Шарль… — она попыталась подобрать слова, но он продолжил: — Я понимаю, это звучит странно. У нас всё это официально, профессионально. Но иногда всё слишком быстро заканчивается, понимаешь? — он говорил тише, будто боялся, что кто-то подслушает. — Этот день, этот ужин, Майами — всё это. Хочется хоть чуть-чуть продлить. Она усмехнулась, коротко, сдержанно, и затушила сигарету в пепельнице. — Хочется всем. Только редко кто может себе это позволить. — А ты не можешь? Селена посмотрела на него, взгляд долгий, внимательный, почти нежный, но в нём чувствовалось расстояние, которое невозможно сократить. — Нет, — тихо сказала она. — Потому что если позволю себе чуть больше, чем должна — потеряю то, что умею держать в руках. Он кивнул, будто ожидал именно этого ответа. — Жаль. — Мне тоже, — ответила она, поднимаясь. — Но иногда жаль — это и есть правильное.

***

Аэропорт был почти пуст, как бывает ранним утром: только гул кондиционеров, запах кофе из круглосуточного кафе и редкие объявления, нарушающие вязкую дремоту пространства. Селена стояла у выхода на посадку, держа в руках бумажный стаканчик с латте, и смотрела в огромные панорамные окна, за которыми просыпался Майами. Небо светлело неярко, как будто солнце тоже не спешило. Всё вокруг было слишком будничным, чтобы казаться концом чего-то, и всё же внутри ощущалась лёгкая, почти физическая тяжесть. Она провела ладонью по лицу, усталость давила, как похмелье, только не телесное, а эмоциональное. Вечер, разговор с Шарлем, его предложение, взгляд, с которым он на неё смотрел, — всё это всё ещё стояло перед глазами, как неразложившаяся химия. Когда объявили посадку, Селена глубоко вздохнула, надела очки и взялась за ручку чемодана. Всё привычно: паспорт, посадочный, быстрый взгляд на экран. Селена встала на месте. Она вспоминала, как стояла вчера на террасе — ветер, шум океана, сигарета в пальцах. И искушающее предложение: «Полети со мной. Не как врач.» Глупо, почти наивно, но ведь что-то в этих словах было слишком живым, слишком настоящим, чтобы просто стереть. Но в мыслях ей всё равно казалось, будто кто-то тихо говорит рядом: «А если не лететь?» Селена уже почти зависла то ли от усталости, то ли от монотонного гула, когда внезапно внутри что-то кольнуло. Нечёткое ощущение, будто она забыла сделать что-то важное. В груди стало тесно, и, прежде чем разум успел вмешаться, рука сама потянулась к телефону. Экран загорелся, показывая время — 8:24. До взлёта оставалось не больше двадцати минут. Она открыла список контактов и на мгновение замерла, уставившись на имя. Потом нажала «вызов». — Алло? — голос Шарля прозвучал немного глухо, на фоне слышался шум дороги. Селена глубоко вдохнула, пытаясь придать голосу ровность, которой не чувствовала. — Ты уже улетел? Небольшая пауза, будто он удивился самому факту звонка. — Ещё нет. Только еду в аэропорт, — ответил он спокойно, хотя в тоне сквозила торопливость. — А ты? Уже в воздухе? Селена взглянула в окно где виднелся самолёт. За ним по-прежнему стоял трап, а по взлётной полосе медленно ползли грузовики с багажом. — Пока нет, — сказала она тихо, чуть усмехнувшись. — Но если ты не поторопишься, я всё-таки улечу в Болонью. На другом конце связи послышался его короткий смешок, сухой, но живой. — Звучит как угроза. — Назови как хочешь, — ответила она и чуть прикусила губу, ощущая, как внутри всё сжимается от странного, неприятного нетерпения. — У тебя двадцать минут, Леклер. Если не успеешь, я сделаю вид, что я тебе не звонила, ты ничего не предлагал и вообще не существуешь. — Вызов принят, — сказал он. — Только не вздумай отключить телефон. Я уже еду быстрее, чем разрешает закон, — отозвался он. — Так что если придёт штраф, знай — это твоя вина. Она качнула головой, прикрыв глаза. — Как обычно. Всё из-за меня. — Как обычно, — мягко подтвердил он. — Только на этот раз я не против. Связь оборвалась, и Селена уставилась на потухший экран. Внутри, вместо прежней апатии, появилось что-то похожее на тревожное ожидание, странное, тёплое, будто между ними натянулась тонкая нить, и теперь всё зависело от того, успеет ли он дотронуться до её конца. Она откинулась на железную спинку, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее. Господи, что я делаю? — подумала Селена, но ответ уже знала: не то, что должна. У выхода из аэропорта Майами тянуло влажным, тёплым воздухом. Асфальт поблёскивал после короткого утреннего дождя, а вдалеке гудели такси и автобусы, снующие между терминалами. Селена стояла у стеклянных дверей, перебирая ручку чемодана и сжимая в руках телефон. Вроде бы всё просто — дождаться человека, с которым она сама же договорилась лететь, но почему-то внутри всё сводило. Она в который раз посмотрела на часы. Уже собиралась набрать его номер, как вдруг из-за угла появился знакомый силуэт: быстрое, чуть наклонённое вперёд движение, рюкзак за спиной, лёгкая небрежность в походке. Он выглядел так, будто последние километры бежал: волосы растрёпаны, футболка немного влажная от дождя, на лице усталость, перемешанная с довольством. Увидев её, он выдохнул и остановился прямо перед ней. — Ты ещё здесь, — сказал он, улыбаясь. — Я уж подумал, что опоздал. Селена скрестила руки, стараясь скрыть, как сильно облегчение вырвалось наружу. — Ты едва не опоздал, — сухо ответила она, хотя в голосе мелькнула тёплая нотка. — Я уже почти улетела без тебя. Он усмехнулся, поправил ремешок рюкзака. — И упустить возможность лететь со мной в солнечное Монако? Сомневаюсь. — Не обольщайся. — парировала она. Мужчина посмотрел на неё чуть внимательнее, как будто читал между строк, но ничего не сказал. Вместо этого шагнул ближе, забрал у неё чемодан, будто это само собой разумеется. — Пошли. Самолёт ждёт. — У тебя всё как в кино, — сказала Селена, не удержавшись от иронии. — Сцены, где герой появляется в последнюю секунду и спасает девушку от скуки. — Тогда ты — та, что притворяется, будто не рада, — отозвался он, не поворачивая головы. — По твоему лицу не поймёшь, то ли ты настолько избалованная, что с таким презрением относишься к полёту на частном самолёте в Монако, то ли ты ярый коммунист. Она хмыкнула, глядя на него исподлобья. Когда они миновали служебный вход и оказались на бетонной площадке, где на фоне серого неба стоял белоснежный самолёт с красной полосой, Селена на секунду остановилась. Всё это выглядело слишком чуждо. Слишком не про неё. Шарль заметил её заминку и, обернувшись, сказал мягче: — Расслабься. Это всего лишь самолёт. Он не кусается. — Просто привыкла летать экономом, — ответила она, подходя ближе. — Где стюардесса ругает, если ставишь ноги на сиденье. Он усмехнулся. — Здесь можешь ставить куда хочешь. Главное — пристегнись, когда взлетим. Селена закатила глаза, но шагнула внутрь, где пахло кожей и свежим кофе. — Всё это звучит и выглядит так, будто ты хочешь меня купить, и я не знаю, как к этому относиться. — бросила она через плечо. — Ты ошибаешься, просто я ценю комфорт. Она фыркнула, но не ответила, усаживаясь у окна. Самолёт выровнялся на крейсерской высоте, и шум двигателей стал ровным, будто убаюкивающим. Майами остался позади. Яркий, липкий от солнца, как сон, который теперь казался почти неправдой. Селена сидела у иллюминатора, задумчиво следя за тем, как облака внизу собираются в плотное белое море. Шарль, напротив, откинулся в кресле и молчал. Его руки были скрещены на груди, но взгляд неустойчивый, будто он всё время мысленно к чему-то возвращался. — Знаешь, Селена, я хочу час откровений, — он взглянул на девушку, как глядит искушающий подросток, желающий сыграть в правду или действие на вечеринке. — Я тоже много чего хочу, например, такой самолёт, но я не возникаю. На свою зарплату я дай бог оплачу коммуналку и бензин. Шарль, уже отстегнувшись, пересел, подмяв под себя ноги. Селена отвела взгляд, явно не хотела устраивать какие-то игры. Прошла минута, две, но настойчивый взгляд прожигал кожу насквозь, она зудела и горела. Не выдержав, Селена повернулась и уставилась прямо на него в ответ. — Шарль, у тебя наиужаснейшая привычка пялиться на людей. Это как портреты, с какой стороны ни подойди, всё время на тебя смотрят, вот с тобой также. Меня смущают такие упрямые взгляды, смотри вон, — она ткнула пальцем на иллюминатор за спиной, — на облачка, успокаивает. — Я просто анализирую и, может, чуточку давлю, — Селена вздохнула, — ну убудет что ли с тебя. Давай, как ты познакомилась с мужем? — Идеальная тема, чтобы испортить моё настроение, — проговорила Селена, нахмурившись и отводя взгляд. На секунду она позволила себе закрыть глаза, словно пыталась выдавить из памяти ту картинку помощи, которую ей оказывает Шарль с адвокатом, и потому продолжила уже ровнее, почти монотонно, но в каждой паузе слышалось напряжение. — Помню всё это как через мутное стекло: первый курс университета, коридор около лекционной, октябрь холодный, резкий воздух, и я, как обычно, забывчивая, оставила свою кофту в аудитории. Вернулась за ней, дверь распахнулась, и я буквально налетела на человека. Молодой, высокий, с таким лицом, которое легко заставляет верить в добрые намерения. Это был Фред. Он улыбнулся и пригласил на кофе, и я, наивная и уставшая от учёбы, согласилась. Сначала всё шло так легко, так по-весеннему, что казалось, жизнь наконец распрямилась в одну ровную линию без ям. Ухаживания, разговоры до поздней ночи, он говорил вещи, которые надо говорить, и я им отвечала тем, что верила. Потом был брак, потому что это казалось логичным следующим шагом, и я думала, что должна быть счастлива, потому что так делают люди — строят дом, планируют отпуск, спорят о том, какие шторы повесить. Только потом стали появляться трещинки, сначала едва заметные: он приходил домой раздражённый, осаживал меня за пустяки, делал замечания с таким видом, будто я должна была знать, что он устал и это моя вина. Первый раз он поднял руку, и я помню этот момент с ужасной, ужасающей детализацией: я возвращалась после выезда с подопечным, с велогонщиком, которого сопровождала на соревновании, усталая и довольная тем, что рабочий день был продуктивным. Вхожу в квартиру, а там тишина, такая плотная и холодная, что кажется, в ней слышно собственное сердце, и в этот самый момент удар, ладонь, прилетевшая мне в челюсть, сначала я не поняла, думала, может, он пошутил, но потом губы распухли, и весь смысл ситуации свёлся к тому, что шок сменился болью и стыдом. Он потом извинился. Как умеют извиняться люди, которые не собираются меняться: слова были ровными, красивыми. Он повёл меня в джаз-клуб, танцевал со мной всю ночь, говорил, что он не помнил, что нельзя было, что это случайность. Всё это выглядело как театр раскаяния: вечер с музыкой, потом кофе в утреннем свете, лёгкий массаж плеч, будто так лечат не только мышцы, но и совесть; и я, уставшая и всё ещё надеющаяся, дала этому шанс, потому что хотела верить, что можно починить, что люди могут научиться быть лучше. Но на деле всё оказалось иначе, я перестала понимать, где кончается моя жизнь и начинается его контроль: он запрещал мне ездить к Кармен, объясняя это тем, что не хочет тратить лишние деньги на перелёт, или что одной мне там делать нечего. Это звучало при том голосе, который маскировал пренебрежение заботой. Я устроила истерику, потому что не могла иначе. Я кричала, рвала что-то, мне было нужно выплеснуть этот внутренний накал, словно разожжённый огонь требовал выхода. Разбила статуэтку из Индии, ту самую, что привезла его мать. Она была дорогая ему, и я этого не знала, я не думала о цене, в тот момент мне было всё равно на материальные вещи, мне было нужно, чтобы он услышал мою боль. И статуэтка полетела в стену. Это бы не осознанный акт вандализма, а последняя попытка сказать, что я существую, что мне тоже больно. Теперь, когда я рассказываю это, и это трудно, потому что каждый раз, произнося те строки, я заново открываю старую рану. Я понимаю, что тогда я думала: это семейная жизнь, это у нас такая буря, пройдёт. А на самом деле это была линия, по которой я скользила всё глубже, и каждый раз, когда он извинялся красиво, я принимала это как доказательство того, что ещё есть шанс, что ещё можно вернуть то, что потерялось. Но никакие танцы и утренние кофе не смогли заглушить тот ужас, который поселился в меня после удара; и с каждым разом извинения звучали всё громче, а его руки всё ближе. Шарль ничего не сказал. Он просто сидел, глядя куда-то мимо неё, не на Селену, не на стену, а в ту пустоту, где, казалось, оседали все слова, что он не решался произнести. В свете солнца его профиль выглядел чуть резче, чем обычно: тень от ресниц ложилась на скулы, губы были сжаты, будто он боялся, что любое движение, любой звук разрушит то хрупкое равновесие, в котором Селена только что осмелилась быть откровенной. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, потом опустил взгляд, и только тогда, спустя долгие секунды он заговорил. Голос звучал глухо, с легким надломом, как будто слова приходилось вытаскивать из самого горла. — Знаешь, — начал он тихо, почти шёпотом, — я слушал тебя и мне, наверное, впервые в жизни не хватает слов. Просто потому, что я не понимаю, как можно было позволить себе такое. Как можно было ударить. Женщину. Тебя. Любого человека, — он замолчал, на мгновение зажмурился, словно пытался проглотить раздражение, что поднималось изнутри. — Я не хочу звучать банально, но, честно, я не понимаю. Ни логики, ни причины, ни того, что должно произойти в голове, чтобы это стало возможным. — Он повернулся к ней, не до конца, чуть боком, как делают люди, которые не хотят показаться навязчивыми, но при этом не могут молчать. — Я вырос в доме, где ссоры бывали, — продолжил он. — Родители могли спорить до крика, до хлопаньем дверей, но ни разу я не видел, чтобы кто-то из них… — он запнулся, сжал кулак и открыл его, как будто сам этот жест мог выгнать из него остатки раздражения. — Это не про воспитание даже. Это про уважение к другому человеку. Про то, что ты должен видеть в нём не собственность, не отражение себя, а личность, со своим правом быть, чувствовать, злиться, ошибаться. Он выдохнул, немного осип, и уже мягче добавил: — Если честно, когда я слышу подобные истории, у меня будто внутри всё выворачивается. Я думаю о том, что, может быть, таких мужчин просто не должно существовать. Что это что-то вроде морального брака — неисправимого. Потому что если ты хоть раз позволил себе ударить того, кого, по идее, должен защищать, в тебе что-то необратимо ломается. И как это потом чинить, я не знаю. Он потер переносицу, отвёл взгляд в сторону иллюминатора, где за стеклом лениво тянулись полосы ночного света. — Я, наверное, просто боюсь таких историй, — признался он, после короткой паузы. — Потому что это разрушает всё представление о нормальности. Я живу в мире, где мы все привыкли играть роли: гонщик, спортсмен, пресс-конференции, улыбки на камеру. Но под всем этим тоже люди. И мне страшно думать, что рядом с кем-то может происходить такое, и все делают вид, что не замечают. Что всё в порядке. Что это просто “семейное дело”. Он посмотрел на Селену — внимательно, долго, будто пытаясь запомнить выражение её лица. — Я не знаю, как тебе хватило сил уйти. Не знаю, как ты выдержала это и смогла снова говорить об этом без ненависти. Но, — он чуть выдохнул, и в его голосе появилась мягкость, почти шепот, — я тебе клянусь, если бы я хоть раз увидел это, — он сжал губы, опустил голову, — я бы не позволил. Никогда. Он помолчал ещё немного, а потом, уже тише, добавил, почти не глядя на неё: — Я бы никогда не смог поднять руку на любимого человека. Даже в порыве, даже случайно. Для меня это не просто граница — это черта, за которой ты перестаёшь быть человеком. И я не хочу никогда быть кем-то, кто мог бы заставить другого чувствовать то, что чувствовала ты.

***

Когда самолёт пошёл на снижение, под крылом растянулось тёмное небо. Вдалеке сиял Монако, будто кто-то высыпал россыпь драгоценных камней прямо на берег. Селена молчала, устало глядя в иллюминатор, а Шарль что-то набирал в телефоне, проверяя сообщения. Атмосфера между ними была тихой, но не неловкой, просто тишиной двух людей, переживших слишком длинный день. На выходе из аэропорта ночь встретила их тёплым, плотным воздухом, пахнущим солью и бензином. Монако жил в своём ритме, редкие фары отражались в мокром асфальте, ветер с моря приносил отдалённый шум волн. Шарль толкнул чемодан перед собой, потом посмотрел на неё поверх плеча: — Ты успела забронировать номер? Селена моргнула, будто вопрос застал её врасплох. — Нет. Я не забронировала ничего. Он остановился, чуть нахмурился. — Ты прилетела без брони? — Интересный ты, однако, — ответила она раздражённо, чувствуя, как усталость превращается в колючую защиту. — Я вообще не собиралась лететь в Монако, если ты забыл. Всё случилось за десять минут до вылета. Шарль выдохнул, облокотился на чемодан, будто обдумывая. — Хорошо. Тогда поехали ко мне. Селена сразу покачала головой. — Нет, Шарль. Это неправильно. Я не хочу, чтобы кто-то потом… Он перебил спокойно, без нажима, но с той интонацией, которая не оставляла места возражениям: — Никто ничего не подумает. У меня большая квартира, отдельная гостевая. Ты устала, и сейчас ночь. Я не отпущу тебя одну искать отель. Это небезопасно. Она фыркнула, но в голосе не было уверенности: — Я взрослая, как-нибудь справлюсь. — Возможно, — ответил он, подхватывая чемодан, — но я всё равно отвезу тебя ко мне. А там решишь сама — остаться или уехать утром. Селена прикусила губу, глядя на его спину. Он говорил спокойно, без флирта, без давления. Просто так, как говорит человек, который уже всё решил и знает, что делает это не ради выгоды. — Ты слишком упрямый, — пробормотала она. — Это не упрямство, — тихо сказал он, обернувшись. — Это забота. Они пошли к стоянке, и пока он открывал дверь такси, Селена смотрела на ночной город — роскошный, безмятежный, чужой. Всё вокруг казалось слишком ярким и дорогим, и только его спокойный голос рядом придавал этой ночи человеческое тепло. Машина мягко выехала со стоянки, колёса шуршали по асфальту, словно по тонкому слою песка. Ночь в Монако была другой, не как в Майами, не влажная и пульсирующая жаром, а тихая, прохладная, с шелестом пальм и едва уловимым запахом моря, который просачивался даже сквозь закрытые окна. Селена сидела, подперев щёку рукой, и молчала, глядя на уличные фонари, скользящие по капоту. Сердце всё ещё стучало быстрее обычного, а мысли метались, не давая ей покоя. Она с трудом могла поверить, что сама согласилась на это — просто так, спонтанно, бросив всё ради поездки с Шарлем в Монако, даже не подготовившись и не подумав, что это может быть рискованно или неудобно. Она ловила себя на том, что анализирует каждое своё движение, каждое слово, которое произнесла минуту назад, и чувствовала, как это смешивается с холодной тревогой и стыдом. Это было слишком наивно и непродуманно, как будто она вернулась на тот первый курс университета, когда её эмоции брали верх над здравым смыслом. Всё это казалось спонтанным, безрассудным, но в то же время — удивительно лёгким. Селена понимала, что позволила себе действовать по импульсу, а не по плану, что любая её ошибка теперь могла иметь последствия, которые не так легко исправить. Она пыталась успокоиться, переключаясь на мельчайшие детали вокруг: мягкая подсветка приборной панели, лёгкий шум шин по асфальту, солнечные блики, играющие на стекле.Но мысли снова возвращались к Шарлю: к его вниманию, к его спокойной уверенности, к той странной смеси заботы и лёгкой строгости, которую он излучал. Она ловила себя на том, что испытывает одновременно чувство вины и странного волнения. «Что я вообще делаю?» — прокручивала она снова и снова. «Как можно было так безрассудно решиться? Это же глупо. Ребячливо. Просто сорваться и поехать с ним, даже не подумав, что у нас нет планов, ничего не обговорено…». В груди появлялось странное напряжение: смесь отголоска совести, лёгкого испуга и, одновременно, тихого любопытства к тому, что ждёт её впереди. Селена понимала, что теперь она полностью зависима от обстоятельств, от настроения Шарля, от того, как пройдут следующие часы. И это давило, заставляя сердце колотиться сильнее, а мысли метаться между здравым смыслом и тем ощущением, что она позволила себе наконец выдохнуть и отпустить контроль, пусть на короткое мгновение. — Приехали. Он вышел первым, достал её чемодан из багажника, а Селена, зябко передёрнув плечами, огляделась. Вокруг стояла тишина, прерываемая только звуком моря. Воздух пах жасмином и солью. — Здесь слишком тихо, — заметила она, пока он открывал дверь. — Именно поэтому я и живу здесь, — ответил он, чуть улыбнувшись. — После всех гонок и вечного шума хочется слышать хотя бы собственные мысли. Внутри квартира оказалась не роскошной, как она ожидала, а удивительно уютной. Просторная гостиная с мягким светом, книги на полках, на диване брошено одеяло. На стенах фотографии трасс и городов, но не как трофеи, а как память о пройденных дорогах. — Здесь гостевая, — сказал он, указав на дверь справа. — Там всё готово, недавно клининг был, если нужно — можешь взять мою пижаму, она чистая. — Я не собиралась здесь ночевать, — напомнила она, но голос прозвучал уже неуверенно. Он чуть кивнул. — Я помню. Но всё-таки останься. Селена прошла внутрь комнаты. Простая, аккуратная, как и вся квартира. Поставила чемодан, обернулась. Шарль стоял у двери, глядя на неё, будто хотел что-то сказать, но передумал. — Спасибо, — сказала она наконец, уже почти шёпотом. — Я не привыкла к тому, что кто-то обо мне заботится настолько усердно. Он ответил мягко, без лишней интонации, но в его голосе было что-то тёплое, усталое и честное: — Привыкнешь. Она невольно улыбнулась. — Не будь таким уверенным. — Тогда договоримся так, — сказал он, чуть прищурившись, — я просто постараюсь, а ты не будешь сопротивляться. — Ладно. Попробуй. Он кивнул, шагнул назад и добавил: — Доброй ночи, Селена. Когда дверь за ним закрылась, она осталась одна. В комнате было слышно, как где-то за окном шумит море. Селена села на кровать, обхватила колени и уткнулась лбом в ладони. Всё происходящее казалось странным, почти нереальным, как будто она на миг вынырнула из привычного холодного мира, где не место ни теплу, ни близости. И всё же мысль, мелькнувшая перед тем, как она выключила свет, была неожиданно простой: если рядом есть человек, который хочет, чтобы ты осталась, может, не стоит снова убегать.