Часть I.

Мастерская наполнялась прохладным утренним воздухом, солёным и свежим. Он мягко смешивался с густым, усыпляющим ароматом сушёных трав и тлеющих благовоний. В царившем здесь полумраке на массивных каменных столешницах теснились глиняные чаши, деревянные пестики и причудливые сосуды с маслами и порошками. За стенами дворца звучала знакомая симфония: щебет птиц, набегающий на берег прибой, шелест листвы и тихое шуршание песка под шагами нимф. Для Цирцеи это была музыка знакомая до последней ноты, убаюкивающей своей постоянной, привычной гармонией. Над глиняной чашей, стоявшей на тёплых углях, сама по себе двигалась деревянная ложка. Её ручка чуть переливалась золотистым светом, пока Цирцея, не касаясь её, перебирала пальцами листья — мягкие, шершавые, и чуть липкие от сока — решая, что добавить следующим. Она взяла чистую ложку, зачерпнула немного почти готового зелья и сделала маленький глоток. На языке остался горький, пряный привкус сушёной мирры. Этого было достаточно, чтобы понять — всё идёт как надо. Взгляд её скользнул по полкам. Всё было на своих местах, но запасы трав требовалось пополнить. Мысль о том, что нимфам снова нужен защитный настой для кожи, вызвала у неё лёгкую улыбку. Они были вечными непоседами, её дорогими дочками, и забота о них отзывалась в душе тихой, материнской теплотой. Они смеялись, спорили, просили совета — и в этой ежедневной суете она находила своё самое большое спокойствие. А солнце тем временем медленно поднималось над горизонтом — не само, а ведомое колесницей Гелиоса, великого бога Солнца. Лишь розоперстая Эос, его спешащая сестра, успела раскрыть врата утра, окрасив небо в нежные тона, прежде чем уступить дорогу его сиянию. Колёса его огненного упряжья уже резали небеса, посылая вниз первые золотые лучи. Свет мягко скользил по стенам комнаты, пробегал по стеклянным флаконам, заплетался в волосы волшебницы, и ложился теплом на её плечи. Всё вокруг заливалось янтарём — будто сам отец озарял жилище дочери своим прощальным взглядом перед дневным восхождением. Тени отступали в молчании, уступая место началу нового дня.

***

Цирцея тихо вышла из комнаты, оставив зелья настаиваться. Её босые ступни бесшумно скользили по гладкому каменному полу, нагретому лучами солнца. Она направилась к просторной террасе, где располагалась открытая кухня, выложенная мозаикой — узоры из голубых и золотых плит. Из комнат, скрытых за занавесями из льняной ткани, одна за другой стали выходить нимфы — маленькие, ещё сонные, зевающие, с растрёпанными волосами и обнимавшими подушки. Они тянулись к Цирцее, прижимались к её бокам и тихо бормотали «калимера». Она гладила их по волосам, поправляла сползшие с плеч туники и мягко улыбалась. В этой утренней тишине, под пение птиц и далёким шумом волн, начинался их день. Вместе они готовили завтрак: Цирцея нарезала свежие инжиры, мякоть которых блестела, как драгоценности, нимфы растирали мёд и козий сыр, клали оливы в глиняные чаши. Лепёшки с тимьяном и маслом томились в глиняной печи на тихом огне, вызванном чарами волшебницы. В воздухе стоял запах лаванды, розмарина и сладкого теста. Лёгкие туники нимф развевались, а золотые браслеты на руке богини мягко звенели при каждом её движении. Когда завтрак наконец был готов, они устроились на мягких подушках вокруг низкого деревянного стола, что стоял в тени старой виноградной лозы. Её густые листья создавали над ними зелёный шатёр, сквозь который пробивались солнечные лучи, и эти золотые пятна света плясали на глиняной посуде, на кусках тёплого хлеба, на их руках и лицах. Нимфы без умолку щебетали, спорили и смеялись перебивая друг друга, некоторые из них, позёвывая, жаловались подругам, что не смогли как следует выспаться. А Цирцея сидела среди них, и в её сердце, словно тёплый мёд, медленно струилось тихое, глубокое удовлетворение.

***

В полуденный час, когда солнце заливает остров ослепительным золотом, под тенью мраморных колонн у входа в библиотеку царила мягкая прохлада. Легкий ветер с моря, пронизанный соленым дыханием волн, лениво бродил под сводами арок, принося долгожданную свежесть. Именно здесь, среди свитков и глиняных табличек, владычица Ээи посвящала время своим юным ученицам. Некоторые из нимф, наблюдая за искусством чародейки, с горящими глазами просили научить их разбираться в травах. Остров дарил им неисчерпаемые возможности для познания — каждый склон, каждая долина щедро одаривала разнотравьем. Здесь стелился душистый шалфей, гордо высились стебли полыни, а у ручьев скромно прятались заросли целебной мяты. Цирцея с материнской терпеливостью открывала перед ученицами сокровенные знания, превращая легковерных нимф в искусных травниц. Они учились различать едва уловимые оттенки ароматов, распознавать ядовитые растения по едва заметным признакам, создавать целебные отвары. Остров становился для них живой лабораторией, где под чутким руководством опытной наставницы рождалось новое поколение целительниц. Это был очередной день занятий. Юные нимфы, устроившись за широким деревянным столом из тёмного кипариса, внимательно изучали свитки с описаниями редких трав. Цирцея восседала на изящном клисмосе, одной рукой перелистывая страницы массивного фолианта, а другой поднося к носу пучок засушенных листьев, чтобы сверить аромат с описанием в книге. — Делия, — тихо позвала золотоглазая богиня, отрывая взгляд от страниц, — ты же помнишь, чем отличается лаванда от шалфея? Не по запаху, а по действию. Делия — нереида с пушистыми, светло-рыжими кудрями и парой ракушек в волосах — нахмурилась, собираясь с мыслями: — Шалфей... смертные им лечатся от лихорадки и боли в горле, — медленно начала она. — А лаванду они добавляют в ванны, чтобы лучше спать. — Верно, — с одобрительной улыбкой ответила Цирцея. Мысли чародейки на мгновение унеслась в прошлое. Ей вспомнилось, как она сама, ребёнком, по незнанию попробовала ягод белладонны, приняв их за чернику. Её мать, нимфа Персеида, никогда не утруждала себя такими уроками. Никто не объяснил юной Цирцее, что мандрагора может усыпить, а отвар из мака — унять любую боль. Каждое свойство трав — успокаивающее, ядовитое, исцеляющее — ей пришлось постигать самой, ценой ожогов, отравлений и долгих экспериментов. — Но помни, — продолжила она, возвращаясь в настоящий момент, — любая трава может стать ядом. Всё зависит от дозы. Даже чистейшая вода в избытке способна навредить, а крошка ядовитого растения в нужной пропорции — исцелить. В этом и есть суть нашего ремесла — знать грань между лекарством и отравой. С другой стороны стола, погружённая в свои записи, сидела Клити. Её оливковую кожу оттеняли гладкие чёрные волосы, заплетённые в тонкую косичку. Она всегда сохраняла безупречную осанку, а в тонких пальцах её почти никогда не покидала тростниковая ручка. Дриада писала. Фиксировала каждую мелочь, каждое слово наставницы. — Клити, ты не забываешь, что корень валерианы должен храниться в тени? — мягко спросила владычица Ээи, прерывая тишину. — Да! Даже записала, — резко кивнула нимфа, едва отрываясь от своего свитка. В ответ уголки губ Цирцеи дрогнули в сдержанной улыбке. — Неужели я скоро останусь без работы, а мой стул достанется тебе, Клити? — промолвила она, и в её голосе звенела лёгкая, почти прозрачная шутка. — Никогда! — возмущённый хор голосов прокатился по комнате, и тут же пространство наполнилось смехом. Волшебница медленно обвела взглядом комнату. Лучи полуденного солнца золотили страницы раскрытых свитков и выхватывали из полумрака лица учениц. Одна из нимф, устроившись поудобнее на подушке, лениво перебирала пальцами прядь своих волос. Другая, задумавшись, прикусывала кончик тростникового пера, глядя в окно. Третья тихонько напевала что-то себе под нос, аккуратно переписывая рецепт. Здесь, среди этого мирного жужжания пчёл за окном, шелеста страниц и сонной атмосферы, не было места страху или неуверенности. Было лишь спокойное, глубокое чувство правильности происходящего — будто каждая из них нашла своё место в этом тихом уголке мира.

***

Над горизонтом небо начинало темнеть, окрашиваясь в охру и тёплый фиолетовый. Воздух стал тише, прохладнее, только цикады продолжали свой неспешный вечерний хор. В доме запахи трав сменились ароматом запечённых овощей, меда и пряностей. Владычица Ээи снова стояла у длинного каменного стола — всё там же, где её застало утро, на просторной террасе с открытой кухней, выложенной мозаикой. Рядом с ней — нимфы. Одна резала овощи, другая раскладывала лепёшки по глиняным блюдам, третья помешивала в горшке рагу из чечевицы, инжира и специй. — Добавь соли, Калида, — сказала Цирцея, не глядя. — Только щепотку. Калида — высокая, с коротко остриженными волосами — мотнула головой: — А я уже насыпала... целых три. — Тогда будешь есть всё сама, — усмехнулась золотоглазая богиня. — С удовольствием! — рассмеялась Калида и лукаво подмигнула младшеньким, крутившимся неподалёку. За общим ужином сели на полу, кто на подушках, кто на плетёных циновках. Горело несколько масляных ламп, в чашах — виноград, лепёшки, сыр, варёные яйца, фрукты. Слышался смех, перебранка, кто-то тихо что-то напевал. — Госпожа, а правда, что ты превратила кого-то в свинью? — вдруг спросила одна из юных нимф, с серьёзным выражением лица. — В смысле — только одного? — пробормотала Калида. Цирцея спокойно подняла бровь: — У каждого существа внутри своя сущность. Я просто помогала им её обрести. — Это значит «да»? — уточнила та же нимфа. — Это значит — ешь овощи, пока они тёплые, — отрезала дочь Гелиоса, и за столом снова раздался смех. Когда трапеза подошла к концу, все поднялись с мест, и началась размеренная вечерняя работа. Одни нимфы собрали глиняные кувшины и отнесли их к колодцу, где уже слышался плеск воды. Другие принялись ополаскивать посуду в больших медных тазах, переговариваясь между собой. — Сегодня Калида, кажется, немного перестаралась с солью в рагу, — заметила одна из нереид, перетирая глиняную тарелку. Её подруга кивнула: — Да, к концу ужина ужасно захотелось пить, а воды ни в одном кувшине не осталось! Но их разговор мгновенно оборвался, когда мимо прошла Цирцея. Та лишь слегка усмехнулась, бросив на ходу: — Продолжайте, продолжайте. Только потом не удивляйтесь, если Калида вдруг узнает, что её стряпня пришлась вам не по вкусу... И начнёт экспериментировать с перцем. — О нет, только не это! Умоляю, не говорите ей! — воскликнула одна из наяд, прижимая руки к груди в комичном ужасе. — Её эксперименты с перцем мы точно не переживём! Волшебница не смогла сдержать улыбки, и её звучный смех слился с заливистым хохотом нимф. Несколько мгновений эхо веселья звенело под сводами, а когда стихло, работа закипела с новой силой. Цирцея же, всё ещё улыбаясь, двинулась дальше вдоль дворца. Босые ступни бесшумно скользили по каменному полу, пока она медленно обходила дом. Кончики её пальцев мягко касались шершавой поверхности резных колонн. Её голос, тихий и мелодичный, струился негромким напевом. Слова, рождавшие в воздухе тонкие золотые нити, сплетались в сложный узор над дверными проёмами и оконными рамами. Это был её еженедельный ритуал. На всякий случай. Если ночью налетит шторм, заклятие приглушит грохот грома, чтобы не пугать нимф. Если подует резкий ветер, магия не пропустит в дом холод. Прочная, но невидимая защита, сотканная из привычных движений и тихих слов.

***

День подходил к концу. Воздух наполнялся звуками ночи — журчание воды, стрёкот насекомых, шелест листвы. А в сердце — всё то же: тепло, защита, и остров, где всё под её контролем. Дом постепенно стихал. Маленькие нимфы уже спали — кто-то, уткнувшись носом в подушку, кто-то — распластавшись на животе, раскинув руки, словно улетая во сне. Старшие шептались ещё немного, но и их голоса затихали один за другим. Цирцея вошла в свою спальню, где горела всего одна лампа. Её львицы уже ждали — золотоглазые, величественные, лежали у изножья ложа. При её появлении они подняли головы, и одна негромко зарычала, лениво — скорее в знак приветствия, чем угрозы. Она села у туалетного столика. Сначала сняла браслеты с плеч — один, второй. Тонкое золото почти не звенело, как будто не хотело тревожить ночь. Затем браслет с левой лодыжки — кожа под ним была чуть светлее, как от поцелуя солнца. Чародейка встала, стянула с плеча топ, аккуратно сложила одежду и надела лёгкое платье из тонкой ткани, белое, как морская пена. Волосы она расплела медленно, пальцами разбирая толстую косу, пока каштановые волны не спустились ей на спину и плечи. Из прядей выпали засохшие листья, лепестки — она мягко стряхнула их, почти с нежностью. Одна из львиц подошла ближе, ткнулась мордой в её ладонь. Цирцея присела, обняла животное за шею и долго гладила между ушами. Вторая поднялась, прошлась по комнате и улеглась у двери, как часовой. Богиня провела рукой по мягкой, густой шерсти первой львицы, села на пол рядом с ней, прислонилась спиной к кровати. Несколько секунд — тишина. Потом — глубокий вдох. И в её глазах — тихое облегчение. За окнами светила луна — яркая, как глаза богини Селены, что наблюдала за миром с небесных троп. Где-то на краю мира бог сна Гипнос уже разворачивал свои крылья, неся сны тем, кто ждал утешения. А Нюкта, великая ночь, укрывала землю своим бескрайним покрывалом, принося покой и тишину.