Часть II.

Солнце стояло высоко, заливая остров золотом и прогревая каменные плиты у дома. День был тих и ленив, словно сам воздух дремал. Из кухни доносились привычные звуки — острый нож шуршал по зелени, в глиняном котле тихо кипел отвар, а нимфы, не торопясь, переговаривались между собой. Цирцея стояла на террасе, выложенной светлым камнем, откуда открывался вид на сад, утопающий в зелени и ароматах средиземных цветов. Лёгкий ветерок приносил привычный запах розмарина и морской соли. Она блаженно закрыла глаза — и ощутила, как что-то дрогнуло в тканях её магии. Защитный контур, опоясывающий воды близ острова, едва заметно колебнулся, словно кто-то провёл пальцем по поверхности воды. Чужие. На спине, под одеждой, мягко засветился знак солнца, чуть нагрев кожу. Каждый раз, когда владычица Ээи пользовалась магией, метка отзывалась — напоминание о её происхождении и связи с её отцом Гелиосом, богом солнца. Она медленно наклонилась через перила, вглядываясь в зелень сада. — Минта, подойди-ка, — негромко позвала она. Из-за кустов лавра вышла Минта — альсеида, с тёмными волосами, собранными в низкий пучок. — Что-то случилось? — спросила она, подняв взгляд. — Идём со мной, — ответила Цирцея, не поясняя. И они направились на кухню. Густой аромат тмина, чеснока и свежей выпечки наполнил воздух. На столе стояли корзины с фруктами, вяленая рыба и тесто, готовое к лепёшкам. У очага стояла Ламира — высокая, с длинными медно-рыжими кудрями. Её движения были уверенными, улыбка — лёгкой. — Готовим для гостей, — сказала дочь Гелиоса, ровным, почти ленивым голосом, но взгляд был собранными. — Корабль уже в пределах барьера. С попутным ветром, скоро уже будут. Из-за стола подняла голову Переах — голубоглазка, с тёмными косами, с пучком мяты в руках. — Много их? — спросила она сонным голосом. — Не знаю. Но достаточно, чтобы накрыть стол, — ответила чародейка. Затем перевела взгляд на Асти — невысокую, с бледной кожей и серебристо-серыми волосами. — Сделай настой. Безболезненный. Мне не нужны стоны до рассвета. Асти кивнула, и не задавая лишних вопросов, молча ушла к шкафу с флаконами. Цирцея, задержавшись у стола, отдала ещё несколько коротких распоряжений — какие травы добавить в настой, сколько времени держать на огне, как украсить блюда к подаче. Её голос оставался спокойным, но в интонации сквозила привычная уверенность хозяйки, чьё слово не обсуждают. — И помните, — бросила она, уже направляясь к дверям, — всё должно быть готово до моего возвращения. Нимфы дружно кивнули, и каждая занялась своим делом, а волшебница, не спеша, вышла из кухни и скрылась в глубине коридора.

***

Дочь Гелиоса стояла перед большим бронзовым зеркалом. На ней было лёгкое струящееся платье нежно-розового цвета, перехваченное на талии тонким золотым поясом. На обнажённых плечах поблёскивали изящные браслеты, а тонкая цепочка на щиколотке сверкала, едва она переступала с ноги на ногу. Её длинные волнистые волосы, спадавшие почти до бёдер, были украшены вплетёнными розовыми цветами. Она медленно проводила ладонью по складкам платья, проверяя, всё ли лежит идеально, и тренировала перед зеркалом улыбку — мягкую, приветливую, но выверенную до мелочей. Голос она тоже отрабатывала — чуть ниже обычного, но с тёплой интонацией, чтобы казаться доброжелательной и безвинной. Вдруг в глубине её сознания дрогнула тонкая нить магии. Знак солнца на спине едва заметно разогрелся, и она почувствовала — с запада к скалистому берегу причалил корабль. — Никто не выходит, пока я не позову, — тихо, но твёрдо сказала она, обернувшись к собравшимся в дверях нимфам. — И ни одного любопытного взгляда из-за деревьев. Пусть думают, что остров пуст. Девушки кивнули, без лишних слов исполняя приказ. Цирцея ещё раз взглянула на своё отражение, позволив себе короткую, почти незаметную ухмылку, и направилась к выходу.

***

Волшебница вышла из дворца в лучах солнца. Свет играл на её золотых украшениях, обрамляя силуэт мягким сиянием. Каждый шаг был выверен — плавный, грациозный, с лёгким разворотом плеч. Она выглядела так, словно сама стала частью чарующей картины, и моряки, сошедшие на берег для разведки и наткнувшиеся на дворец, не могли отвести от неё глаз. — О, отважные странники, — её голос прозвучал нежно, но в нём пряталась едва уловимая сила, заставлявшая сердце биться быстрее, — я вижу, море не пожалело вас, но в моём доме вы найдёте и тепло, и утешение. Она говорила неторопливо, позволяя каждому слову осесть в их сознании. Взгляд её скользил по лицам мужчин, задерживаясь ровно настолько, чтобы каждый почувствовал — она обращается именно к нему. Мягкая, почти доверительная улыбка не сходила с её губ, а в глубине глаз таился загадочный блеск, от которого невозможно было оторваться. Один шаг ближе — и лёгкий аромат цветов коснулся их. Магия дочери Гелиоса была тонкой, невидимой сетью, что оплетала их мысли, стирая остатки осторожности. Она не приказывала — она лишь создавала мир, в котором другого выбора, кроме как следовать за ней, просто не существовало. — Вы, должно быть, устали с дороги, — произнесла она, чуть склонив голову, — позвольте предложить вам отдых и угощение. С этими словами она отступила внутрь, оставив дверь открытой. Моряки переглянулись, но один за другим вошли, словно ведомые невидимой рукой. В просторном зале уже ждал пир: длинные столы, ломящиеся от яств и кубков с вином, благоухали пряными ароматами. Хозяйка дворца, заняв своё место, наблюдала за гостями из-под полуприкрытых век, сохраняя на лице приветливую улыбку. Она смеялась в нужные моменты, подливала кубки, казалась самой любезностью. Но за этой маской гостеприимства её внимательный взгляд не упускал ни одного движения. И вот, когда настой подействовал, тела мужчин начали искажаться: вытягивались морды, вырастала шерсть или щетина, пальцы превращались в копыта или когти. Один рухнул на четвереньки, обернувшись шакалом, другой хрюкнул, уже став свиньёй; кто-то забился в угол, ощетинившись, как дикий кабан. Она жестом позвала нескольких нимф, и, с лёгкой насмешкой в голосе, произнесла: — Отведите этих… гостей в их новые покои. Нимфы, сдерживая смех, поспешили выполнить приказ: одни гнали свиней к свинарнику, другие уводили шакалов и собак в загоны. Цирцея же осталась с остальными нимфами и принялась за уборку: сметала со стола остатки, подбирала опрокинутые кубки, вытирала пролитое вино. Она работала с ними бок о бок, но в каждом её движении всё ещё жила та же грациозная, холодная уверенность, с которой она встречала гостей.

***

Всматриваясь в очертания корабля у берега, она ждала. Ждала, когда моряки, не дождавшись своих соратников, дрогнут, почуют незримую опасность этого места и обратят паруса прочь от проклятого острова. Но время текло, а силуэт судна по-прежнему оставался на месте, навязчивый и неподвижный. Эти люди были слишком упрямы или слишком глупы, чтобы понять намёк. И терпение Цирцеи лопнуло. Они стали обременительными, эти незваные гости, нарушавшие её спокойствие. Поняв, что чужой корабль лучше выпроводить с острова самолично, волшебница на мгновение закрыла глаза, прислушиваясь к течению своей магии. Её чары, словно невидимые щупальца, осторожно скользнули к морю, ощупывая разум каждого, кто ещё оставался на борту. Там, среди тусклых огоньков человеческих мыслей, она нашла того, кто был ключом ко всему — капитана. Она вышла на берег в мягком свете солнечных лучей. Песок под её ногами хрустел, ветер играл с краями лёгкого платья, а золотые украшения мерцали, приковывая взгляд. Когда капитан увидел её, его взгляд потускнел, как у того, кто забыл, зачем пришёл. — Храбрый моряк... Этот остров для твоей команды — гибель, а не спасение. Вам здесь нечего искать. Ни припасов, ни славы. Слова текли плавно, но в их бархатной глубине сквозила стальная усталость, будто она вновь объясняет что-то непонятливому ребенку. Легкая усмешка тронула её губы, но в глазах не было ни тепла, ни притворной доброты — лишь холодное раздражение от необходимости тратить силы. Её чары проникали в разум с безжалостной настойчивостью, выжигая волю и оставляя после лишь покорную пустоту. — Собирай свою команду и оставь этот остров. Пока я позволяю вам уплыть целыми и невредимыми. Капитан, не в силах сопротивляться, лишь кивнул, словно эти слова всегда были его собственными мыслями. Вскоре паруса, поймав ветер, унесли корабль прочь, и Цирцея осталась стоять на прибрежном песке, провожая взглядом удаляющееся судно. Словно скинув с плеч докучливую ношу, она лишь молча хмыкнула в сторону пустеющего горизонта. Там, где только что таяли паруса, заходящее солнце уже начинало растекаться по небу нежными персиковыми тонами. И этот же закат принёс ей нового гостя — с небес, озарённая алым и золотом, плавно опустилась на песок сияющая колесница её отца, Гелиоса. Завидев его, богиня замерла. Сдержанная улыбка тронула её губы, и, отбросив мысли о мореплавателях, она быстрыми шагами двинулась навстречу к отцу. Бог Солнца сошёл на землю, наполнив пространство вокруг знойным маревом. Его очи, одновременно благосклонные и отстранённые, упали на дочь. Цирцея, приблизившись, почтительно склонила голову в безмолвном приветствии. — Отец. Гелиос одарил её милостивым взглядом, каким окидывают давно не виденную, но всё ещё дорогую безделушку. Легким кивком он ответил на её почтительный жест. Чародейка, движением руки пригласила отца следовать за ней, одновременно телепатией отдав распоряжение нимфам подготовить всё для прибытия высокого гостя и накрыть достойный пир. Нимфы с благоговением приняли весть — ведь визит владыки Солнца был великой честью. Пока они шествовали по берегу, Гелиос расспрашивал дочь о её делах, проявляя интерес к новостям острова. С лёгкой усмешкой он коснулся темы недавних моряков. — Пыль под ногами. Я просто смахнула их с порога своего дома, — ответила богиня, сохраняя почтительное выражение лица. Он не стал укорять её — лишь одобрительно кивнул, признавая её право вершить судьбы смертных на своей земле.

***

Тем временем во дворце царило оживление. Нимфы, узнав о визите бога Солнца, спешили подготовиться к встрече. Одни облачались в лучшие одежды — лёгкие туники из тончайших тканей, украшенные ожерельями и браслетами, которые они либо изготавливали сами, искусно переплетая жемчуг, кораллы и золотые нити, либо находили среди сокровищ, поднятых с кораблекрушений. Иногда им доставались и целые сундуки с товаром от торговых судов, которые по воле волн и ветров оказывались у берегов острова. «Всё найденное делилось поровну» — таков был неписаный закон их сестринства. Половина нимф переодевались и украшали себя, другая же часть занималась пиром: ставили на столы амфоры с вином, раскладывали спелые плоды, изящно сервировали блюда из рыбы, мёда и лепёшек с травами. Когда Гелиос с Цирцеей вошли во двор, нимфы встретили его с почестями, как подобает богу Солнца. Они склонили головы в лёгком поклоне, а самые смелые осмелились подойти ближе, чтобы приветствовать его улыбками. Гиперион, принимая их почтительность как должное, не скупился на демонстрацию своего величия. Каждой из нимф он с царственной снисходительностью вручил дар: одной — золотой гребень, украшенный сверкающими самоцветами, другой — ожерелье из камней, мерцавших подобно солнечному свету, третьей — плащ, словно сотканный из вечерней зари. Каждое подношение сопровождалось высокопарными словами, и нимфы, ослеплённые такой щедростью, сияли от восторга. После этого представления Фаэтон обратился к Цирцее. Его взгляд, полный сознания собственного превосходства, скользнул по её лицу. — Дочь моя, — произнес Гелиос величавой снисходительностью, — мне требуется уединение с тобой. Есть нечто, о чём следует побеседовать без лишних ушей. Волшебница без колебаний кивнула и повела его по мраморным коридорам дворца.