Часть IV.

Едва заметный прибой лениво перебирал гальку у подножия берега. Остров еще дремал, окутанный прозрачной дымкой предрассветной прохлады, когда Цирцея ступила на гладкие, отполированные водой камни. Проводив взглядом удаляющуюся огненную колесницу Гелиоса, чей шумный пир отшумел несколько часов назад, она осталась одна, дабы побыть в тишине и покое. Небо на востоке медленно наливалось цветом: тонкая, как лезвие, полоска рубина плавилась в густом янтаре, а выше растекалось нежное, светлое золото. Вода у ног подхватывала эти краски и дробила на тысячи переливчатых бликов, словно рассыпала по поверхности самоцветы. В воздухе висела тишина, глубокая и звенящая, подобная паузе между вдохом и выдохом, — самому мигу, когда ночь окончательно отпускает мир, а день вступает в свои права. И в эту тишину ворвался ветер. Порывистый и внезапный, он взметнул в стороны влажные пряди ее волос и заставил прибрежные волны сменить ленивый ритм на настойчивый, громкий шум. Вода, еще минуту назад ласково омывавшая камни, теперь накатывала резче, с глухим, предгрозовым рокотом. Цирцея прищурилась, подставив лицо свежему потоку воздуха и утреннему свету. Рассвет и пробуждающееся, бушующее море — в этой дикой гармонии было для нее настоящее совершенство. Она позволила себе на мгновение замереть, впитывая взглядом красивую, опасную игру света и брызг, глубоко вдыхая воздух, полный соли и силы, словно желая запечатлеть в душе каждую частицу этого мига. Пока ее взгляд, скользя по гребням волн, не уловил вдали блеск — не солнечный, живой и теплый, а иной, тяжелый и холодный, как отполированная сталь. Внезапно её сердце пропустило удар. Из пены, прорывая волну за волной, показалась колесница, несомая четырьмя гиппокампами — морскими конями с гривами, переливающимися подобно влажным водорослям, и могучими хвостами, рассекающими пенные потоки. Серебряная упряжь звенела, а каждый взмах копыт вызывал настоящую бурю брызг. Они пересекли магический контур, и в тот же миг между её лопаток, где был знак солнца, пробежал короткий, приглушенный всплеск тепла. Колесница приближалась, и с каждым мгновением фигура возничего становилась всё отчётливее — высокий, широкоплечий мужчина с тяжёлым, пронизывающим взглядом. Видение было настолько неожиданным, что владычица Ээи непроизвольно отступила на шаг назад. Лёгкое замешательство отразилось в её глазах — не страх, а скорее ошеломлённое неверие перед внезапно явившимся богом. В её движениях читался инстинктивный уход от возможной опасности, но не паника, а лишь мгновенная осторожность. Посейдон, приблизившись на расстояние, с которого уже можно было различить черты её лица, уловил в них эту мимолётную тревогу. В памяти всплыли берега, где смертные встречали его силу моря — всегда с одним и тем же взглядом, в котором страх переплетался с благоговением. Он хорошо знал этот взгляд. Но не хотел видеть даже тень беспокойства от неё. Его руки чуть крепче сжали вожжи. Вслед за этим и волны, словно подчинившись, стали мягче, перестали так резко биться о берег. Цирцея, собравшись, опустила взгляд к земле в сдержанном поклоне. Она заставила себя сохранять неподвижность, дыша ровно, не выдавая внутреннего напряжения, хотя внутри всё ещё звенело от неожиданности. Колесница мягко остановилась у самой линии прибоя, и волны ласково коснулись её босых ног. — Что же привело владыку морей на мой остров? — спокойно спросила волшебница Ээи, стараясь держаться на расстоянии. Он спустился с колесницы, и его поступь по мокрому песку была твердой и неспешной. Приблизившись, Посейдон склонил голову. Его взгляд медленно скользил по её чертам, изучая каждую деталь. — А на этом берегу принято встречать гостей вопросами? — в его голосе плескалась усмешка, но в глазах искрилось неподдельное любопытство. — Впрочем, я не жалуюсь. Любой предлог хорош, чтобы завести разговор со столь прекрасной богиней. Он сделал шаг вперёд, и по его губам скользнула тёплая, располагающая улыбка. — Позволь же мне узнать, чьи эти черты, что навсегда впечатались в мою память. Она подняла взгляд, в замешательстве встречаясь с его лицом и позволила себе короткий, но внимательный осмотр. Тёмные густые волосы с синеватым отливом, собранные в свободные пряди, мерцали голубым на кончиках. Шею украшало ожерелье из светящихся жемчужин. Белый хитон с золотой каймой и накинутый поверх синий плащ обнажали плечо и часть груди. Мускулистые предплечья охватывали браслеты с узороми волн, а каждое движение тела было наполнено хищной грацией. Всё в его облике говорило: перед ней божество, привыкшее к власти и восхищению. «Да, он действительно достоин своего титула», — мелькнула мысль, но встретившись с его глазами, глубокими и переменчивыми, как штормовое море, она резко отвела взгляд. Не из страха — а из осторожности. — Владыка Посейдон, — произнесла она ровным, но твёрдым голосом, — ваши слова льстивы, но я предпочитаю говорить прямо. Что на самом деле привело вас на мой остров? — Она выдержала паузу, изучая его реакцию. — Меня зовут Цирцея. Но едва ли вы проделали этот путь лишь из-за имени. — Цирцея... — его голос прозвучал глубоко и протяжно, словно он смаковал каждую букву её имени, впитывая его звучание. Он проигнорировал её вопрос, и в его тяжёлом взгляде не было ни сомнений, ни колебаний — лишь непоколебимая уверенность, словно он и вправду владел правом переступать любые границы. Пелагий поднял руку, и над его ладонью медленно образовался небольшой сферический водяной шар. Он вращался, мерцая в лучах утреннего солнца. Постепенно форма шара стала расплываться, и внутри, среди струй, проявился букет цветов — нежных, сияющих мягким светом. — Я бы не посмел явиться к тебе с обычными дарами земли, — произнёс он спокойно, вновь вглядываясь в её лицо. — Ты заслуживаешь того, что не найти ни в одном царском хранилище. Он протянул ей букет. Цирцея взяла его осторожно, словно боялась, что лепестки рассыплются от малейшего движения. Она не смогла скрыть удивления и лёгкого недоумения, и это, кажется, только ещё больше очаровало морского владыку. — Ты их знаешь? — с улыбкой спросил он, уловив тень узнавания в её глазах. — Лишь читала о них, — тихо произнесла волшебница, не отрывая взгляда. — Не думала, что они реальны... Цирцея провела пальцами по нежным лепесткам, чувствуя их лёгкое, прохладное прикосновение. Это были крупные голубые бутоны с длинными острыми лепестками. От сердцевины поднималось мягкое синее свечение, а тонкий изогнутый стебель был усыпан мелкими каплями, похожими на прозрачные бусины, и на миг она забыла, что перед ней стоит бог. Посейдон сделал пару шагов в сторону прибоя и, оглянувшись через плечо, негромко сказал: — Пройдёмся по берегу? Дочь Гелиоса задержала на нём взгляд. Внутри всё протестовало против слишком близкого общения, но её лицо оставалось спокойным. — Почему бы и нет, — ответила она ровно, без намёка на колебания. Она знала, что отказать богу — особенно одному из трёх высших — было бы глупо. Он ждал, пока она подойдёт, и они пошли рядом. Цирцея держалась на полшага позади — это было проявлением не только уважения к владыке морей, но и удобства, позволявшего сохранять безопасную дистанцию. Хотя она и была дочерью титана, Посейдон оставался могущественным богом, и шагать впереди него означало бы проявить непростительную дерзость. Эта почтительная дистанция стала естественным компромиссом между соблюдением этикета и её личными границами. — Твой остров… откуда он у тебя? — спросил повелитель волн, будто между прочим, но глаза выдавали неподдельное любопытство. — Подарок, — спокойно ответила Цирцея. — От кого же? — От моего отца, Гелиоса. — Щедрый дар, — в его голосе скользнула лёгкая усмешка. — Но странно видеть здесь лишь тебя. Ты живёшь одна? — Не совсем, — она чуть замялась, но взгляд её оставался спокойным. — Иногда сюда заплывают путники... «и остаются дольше, чем ожидали...» Она говорила правду — не солгала, лишь оставила за гранью слов то, что её дни разделяли с ней нимфы, чьё присутствие скрывалось в тени рощ и источников. Посейдон чуть заметно усмехнулся. Он знал, что на острове обитают нимфы, и был наслышан о том, что случается с неосторожными путниками, причалившими к его берегам, но уточнять не стал. Он окинул взглядом берег, и в его глазах вновь читалось любопытство: — Уединённое местечко. Не скучно тебе здесь после дворцовой жизни? — Покой дороже роскоши, — просто ответила владычица острова. — И что же тебе важнее: спокойствие или влияние? — Власть надоедает. А тишина — нет. По крайней мере, мне. Кианохет усмехнулся: — Странно слышать такое от дочери Гелиоса. Разве амбиции — не ваша семейная черта? Она ответила чуть приподняв подбородок: — Мои желания не обязаны совпадать с чужими ожиданиями. Не найдя что возразить, бог морей лишь молча улыбнулся в ответ. Он шёл размеренным шагом, и Цирцея, увлечённая собственными мыслями, не заметила, как он внезапно остановился. Она едва не врезалась в него, вовремя замедлив шаг. — Ты в порядке? — обернулся он, изучающе посмотрев на неё. — Не ударилась? — Всё хорошо, — ответила она вежливо, но сдержанно, словно отмеряя каждое слово. В её взгляде не было ни страха, ни доверия — лишь осторожность. Цирцея слишком хорошо знала, каким он бывает: властный, переменчивый, безжалостный к тем, кто осмелится его оскорбить. Для её нимф он был скорее угрозой, чем гостем — таким он вошёл в её память ещё до этой встречи. И всё же сейчас, когда он стоял перед ней, в его голосе не звучало ни грубости, ни нажима — лишь странная, почти скрытая мягкость, будто он сам ещё не решил, как с ней обращаться. Но эта кажущаяся мягкость не обманула её. Золотоглазая богиня понимала: с повелителем штормов нельзя терять бдительности. Каждый ответ следовало взвешивать, каждое слово — подбирать. Снова погружённая в эти мысли, она не заметила, как его взгляд опять задержался на её лице. Посейдон пристально рассматривал её, будто пытался прочитать скрытые за внешним спокойствием мысли. — Вчера вуаль не позволила мне увидеть тебя как следует, — тихо начал он. — Но теперь… — его глаза задержались на её лице, а губы тронула усмешка, — я понимаю, что скрывала она не зря. Такая красота встречается редко. Она не удивилась его словам — знала о своей красоте и раньше, слышала это и от богов: будь то от отца, или, к примеру, Гермес... Аполлон, и от смертных путников. Но услышать подобное от владыки океанов... это было в новинку. — У меня есть дела, — наконец сказал Посейдон, легко, будто между прочим. — Но днём я вернусь сюда. — Разумеется, — спокойно ответила волшебница, чуть склонив голову и отводя взгляд. — Я прослежу, чтобы всё было готово к вашему приходу. Он принял этот сдержанный ответ так, словно иного и не ожидал, но в его глазах мелькнула тень любопытства. Для него она была как новая редкая игрушка — к которой хотелось прикасаться осторожно, чтобы не сломать слишком рано. Они вернулись туда, где впервые столкнулись, и Цирцея проводила его до колесницы. Четверо гиппокампов, мощных и грациозных, нетерпеливо перебирали плавниками, а позолоченные узоры колесницы сияли в лучах солнца. Посейдон уверенно взял в руки поводья, слегка натянул их, направляя животных от берега. Лишь когда колесница отошла на достаточное расстояние, он резко щёлкнул хлыстом. Гиппокампы рванулись вперёд, рассекая волны стремительным галопом. Брызги взметнулись высоко, но до берега не долетели — он позаботился, чтобы дочь Гелиоса осталась сухой. Она задержала взгляд на стремительно удаляющейся колеснице, а затем выдохнула, будто сбрасывая невидимый груз. Повернувшись, Цирцея медленно пошла вдоль песчаной кромки, собирая в голове список блюд. Что-то лёгкое из даров моря… возможно, устрицы с пряными травами? Или же жареная рыба с лимонным соусом? А может, запечь морских гребешков с мёдом и розмарином? Она перебирала варианты, одновременно прикидывая, как подать блюда так, чтобы они выглядели достойно бога — но не выглядели попыткой угодить ему слишком явно.