«Я просто монстр?»

«Неужели судьба человека подобна облаку, плывущему неотвратимым потоком? Или человек может сам выбрать поток, который он хочет… Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос»

Хьюга Неджи

       Меня зовут Учиха Шисуи. Сирота, не знавший материнской любви. Моё пребывание в клане значилось только в списках, на деле принадлежность к этой группе людей никак меня не превозносила, я считал себя самым что ни на есть обычным ребёнком. До недавних пор, разумеется.

***

«Я просто монстр?»

Резиденция Главы клана Учиха, 12:00

Особняк Главы Клана виднелся издалека — величественное строение с резными карнизами и черепичной крышей, отливающей тёмно‑фиолетовым в полуденном солнце. Его очертания устремлялись в небо так высоко, что казалось, будто крыша парит над землёй, символизируя несокрушимую мощь и непоколебимую стойкость клана. Когда ветер колыхал металлические подвески на карнизах, они издавали мелодичный звон, напоминающий шёпот древних легенд. Этот звук должен был наполнять сердца членов клана гордостью и уверенностью в своём будущем. В идеале.       Солнечный день не предвещал беды. По личному приглашению Фугаку‑сама я направился туда, чувствуя на себе подозрительные взгляды соклановцев — кто‑то косился исподлобья, кто‑то перешёптывался за спиной, а один юный Учиха даже бросил мне вслед камень, тут же сделав вид, что это случайность.       Личная аудиенция Главы была явлением нечастым — она сопровождалась либо исключением из клана, либо отметкой личных достижений соклановца. От этой мысли ладони вспотели, а в груди зашевелился холодный комок тревоги.       Супруга главы, не так давно подарившая ему второго сына, сопроводила меня в приёмную. Её шаги были бесшумны, как у кошки, а взгляд — отстранённо‑вежливым.       Скудно обставленная комната заливалась полуденным солнечным светом так сильно, что приходилось прикрывать глаза при входе. Лучи пробивались сквозь полупрозрачные седзи, рисуя на татами геометрические узоры. Стена за сидящим Фугаку‑сама была расписана иероглифами следующего значения: хранители тени и света. Многозначительно. Тени от иероглифов дрожали на полу, словно живые существа. Тем не менее раздумывать на этот счёт у меня было не так много времени. — Проходи, — седзи за мной тихо закрылись с едва слышным щелчком.       Я учтиво поклонился, дойдя до котацу Главы. Стол его был завален древними свитками с пожелтевшими краями, некоторые были перевязаны потрёпанными шёлковыми лентами. Видно, что он занимался их изучением совсем недавно — рядом стояла чашка остывшего чая, на краю которой остался след от губ. Посреди его стола лежало заключение ирьенина клана, исписанное торопливым почерком. — Добрый день, Шисуи‑кун, рад тебя видеть, — его лицо озарила улыбка, будто он и правда имел счастье встречи с новым гением клана. В голосе звучала мягкая властность, от которой по спине пробежали мурашки.       Я поднял склоненную прежде голову. — Добрый день, Ф‑фугаку‑сама, — голос сдавал, я совершенно растерялся перед самим главой, ведь никогда прежде не удостаивался такого его внимания. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он мог услышать его биение. — К‑крайне рад встрече с Вами! — ещё один поклон, чуть ниже предыдущего. — Вижу, ты недоумеваешь, возможно, думаешь над причиной моей просьбы явиться... — Фугаку‑сама окинул меня взглядом, анализируя мою мимику и положение тела. Его глаза, тёмные и проницательные, будто видели насквозь. — Поэтому перейду сразу к делу. Вчера я получил это, — он поднял покоившуюся прежде бумажку со стола. — Заключение твоего ирьенина, который неделю назад проводил твой осмотр. Его крайне... заинтересовала техника гендзюцу твоих глаз, которую он обнаружил. Прежде он подобного не встречал, знаешь... — его взгляд опять упал на древние письмена за спиной, словно ища в них поддержки. — Котоамацуками, тебе известно что‑то об этом, Шисуи‑кун? — его взгляд снова скользнул по мне. Я нервно сжимал ткань своих шорт, паника охватила с головой: что со мной будут делать сейчас? Отчитают за последствия последней миссии? Выгонят из клана? Я позорище.       Детское сознание рисовало самые ужасные образы: меня изгоняют из деревни, бросают в темницу, объявляют угрозой для клана... В голове крутились обрывки воспоминаний — одинокие вечера, тренировки до изнеможения, попытки заслужить хоть чьё‑то признание. Всё это вдруг показалось бессмысленным перед лицом открывшейся силы. — Н‑никак нет, Фугаку‑сама! — Думаю, тогда стоит раскрыть тебе важную информацию... касательно твоих новоприобретённых способностей ниндзя, — он снова обратился к свитку. — С твоего позволения, зачитаю, — он натянул очки, поправив их на переносице. — Котоамацуками дарует шиноби возможность проникнуть в разум любого существа, что находится в пределах его взора, а также управлять его мыслями и поступками, — глава окинул меня взглядом, явно оценивая реакцию. — Способно оно внушать ложные видения и воспоминания, заставляя шиноби верить, будто все его действия исходят из порывов его собственного сердца... — он отложил свиток. — Думаю, ты понял. Тебе невероятно повезло. Твой мангеке способен подчинять не просто сознание — волю. Это невероятно.       Я не знал, как реагировать. Моё лицо скривило гримасу удивления, было необычайно странно получать хорошие (?) новости. Я не заслужил. В груди боролись два чувства: гордость от признания и ужас перед силой, которую мне только что описали.       Создалось ощущение, будто какая‑то часть меня осознавала это, но другая определённо страшилась новой, прежде неизвестной техники. Что, если я не смогу её контролировать? Что, если она начнёт управлять мной?       Фугаку‑сама продолжил, не дождавшись ответа: — Шисуи‑кун, поздравляю тебя, — он протянул руку для рукопожатия. Я лишь неуверенно поднял свою, после чего он нетерпеливо потряс её, имитируя такой взрослый жест. — С этого дня за тобой окончательно закрепился статус гения клана, моему сыну будет на кого равняться. Эта техника, знаешь... с ней мы сможем многое при большом желании... — он заметил недоумение на моём лице, резко спрятал улыбку, будто понял, что начал не с того. — Но, думаю, ты ещё слишком юн для понимания этого. Я подготовил тебе несколько древних свитков, все они хоть как‑то касаются твоей новой техники. Можешь взять их под расписку, они принадлежат архиву Клана. — Премного благодарствую, Фугаку‑сама, — ударил головой в пол, возможно, немного излишне. В носу защипало от напряжения. — Не стоит, — снова изучающе поглядел на меня. — Скажи лучше... как ты себя чувствуешь?       Дальнейшая светская беседа, так свойственная для этого дома, ничем примечательным не отличилась. Всем видом демонстрировалась гордость за меня. Впервые за последний месяц я смог выдавить из себя улыбку, уже прощаясь с семьёй Главы. В груди что‑то дрогнуло — может, надежда?       Выходя за пределы резиденции главы, я заметил группу шиноби. Так называемые соклановцы. Они образовали небольшой полукруг, нервно куря и обсуждая какой‑то явно беспокоивший их вопрос. Ветер доносил обрывки фраз: «...Фугаку... этот мальчишка... щенок Хидео... странно всё...». Заметив меня со свитками, они притихли, косясь на меня с нескрываемым любопытством. Уверен, без расспросов я не покину это место. Стоит попытаться.       Ожидаемо, меня окликнул, кажется, Миюра‑сан: — Эй, пацан, — я обернулся, он начал подбегать, поправляя пояс с кунаями. — Извини, что так, запамятовал твоё имя, старею... — выдавил улыбку, оглянулся на товарищей, которые тут же сделали вид, что заняты своими делами. — Шисуи, — ответил я. Мой голос был твёрд, тело было готово к атаке, мышцы напряглись, готовясь к шуншину. — Чем‑то обязан, Миюра‑сан? — Шисуи‑кун, значит... Скажи, эм... что ты сегодня делал у Фугаку‑сама? — снова выдавил улыбку, ему и правда было немного неловко так общаться с ребёнком. — Какое Вам дело? — я насторожился, руки сильнее сжали свитки, пальцы побелели от напряжения. — Да мы с товарищами, — снова окинул их взглядом, — немного удивились, увидев здесь столь юного... шиноби. Стало интересно, чем же отличился наш соклановец. — Я по приглашению Главы. Касательно моей... техники, — я взглянул на свитки, которых начали окроплять первые капли дождя, падая с нависающих туч. — Прошу прощения, мне нужно спешить. — Без проблем, Шисуи‑кун, — он поднял руки в безоружном жесте, подчёркивая свою непосредственность. — Был рад знакомству.       Решил не удостаивать его ответом. Я исчез в шуншине, оставив после себя лишь лёгкое колебание

***

Спустя пару минут я оказался у своей обители — старого семейного особняка, чьи стены помнили поколения Учиха, но теперь хранили лишь тишину и забвение. Скрип проржавевших петель разорвал безмолвие, когда я отпер входную дверь. В нос тут же ударил густой запах пыли, осевшей на всём: на полках, на мебели, на забытых вещах, которые когда‑то имели значение. Дом словно замер во времени — он нуждался в уборке, в тепле рук, в жизни… Но у меня не было сил, не было желания заниматься этим сейчас.       Из окна прихожей открывался вид на небо, которое заполонили тяжёлые серые тучи — плотные, свинцовые, они медленно ползли над крышами домов, заслоняя последние лучи летнего солнца. Так лето прощалось с Деревней, уступая место осени: ветер уже нёс в себе прохладу, а воздух наполнялся терпким запахом приближающегося дождя. Где‑то вдали прогремел глухой раскат грома, словно эхо моих собственных мыслей.       Я прошёл вглубь дома, в спальную комнату. На столе, прислонённая к вазе с засохшими ветками сакуры, стояла фотография старой команды. Она встретила меня, будто укоряя своим безмолвным присутствием. На снимке — мы все вместе: Рицуко с её заразительной улыбкой, Масаши, поправляющий очки, Геге‑сенсей с едва заметной доброй усмешкой и я — тогда ещё беззаботный, с горящими глазами.       Сердце резко кольнуло, боль пронзила грудь острой иглой. Я не достоин. Взгляд задержался на лицах товарищей — таких живых, таких настоящих. Губы сжались в напряжённом молчании, а в горле встал ком. Я виновен.       Я осторожно разместил свитки на столе — прямо рядом с фотографией. Их потрёпанные края и древние символы контрастировали с изображением тех, кого я когда‑то считал семьёй.       Оставшийся день я посвятил изучению свитков ниндзя. Сидел за столом, вчитывался в строки, пытался сосредоточиться, но взгляд то и дело возвращался к фотографии. Казалось, Рицуко и Масаши смотрят на меня с осуждением, словно знают, что во мне пробудилось нечто чуждое, тёмное. Геге‑сенсей, застывшая на снимке в своей вечной невозмутимости, оставалась непроницаема — как и всегда. Её молчание давило сильнее любых слов.       Ветер за окном усиливался, стучал ставнями, а первые капли дождя застучали по крыше. Я провёл рукой по строкам свитка, но буквы расплывались перед глазами.       Я просто монстр.