«Особо опасен»

«Особо опасен» — статус моего карцера.       Четыре бетонные стены, одна железная дверь, решётка на единственном окне, через которую пробивается только серый, безымянный свет. Срок заключения до выяснения обстоятельств — 15 суток. Пятнадцать дней, которые тянутся как пятнадцать лет. Время здесь течёт иначе — густое, вязкое, как смола. Иногда мне кажется, что между ударами сердца проходит вечность.       Глаза залеплены печатью — плотной, давящей, от которой в темноте пляшут алые пятна. Я даже не знаю, день сейчас или ночь. Только этот серый свет, пробивающийся сквозь веки, и тишина, которую изредка разрывают чьи-то шаги в коридоре.       Остальное тело освободили сравнительно недавно, но на запястья наложили печать подчинения. Тонкие чёрные линии, стягивающие кожу, пульсирующие в такт сердцебиению. Они жгутся, если слишком долго думать о побеге. Мастер фуиндзюцу Узумаки Лин постаралась на славу. Её работа чувствуется в каждом узоре — аккуратном, неумолимом, не оставляющем шанса на сопротивление.       Цунаде, узнав тип заболевания по крови Кавадзири, смогла подобрать нужную микстуру. Шире это уже не поможет, но хотя бы другие не заразятся. На меня она была бесконечно зла. После моего заключения она от силы накричалась, отчитывая за безрассудство так, что от пощёчин лицо немело. Я едва не потерял сознание. Ушла сразу после — хлопнула дверью так, что, кажется, стены вздрогнули, и с потолка посыпалась каменная крошка.       На допросе рассказал как помнил: услышал имя — и дальше как в тумане. Красном, липком, вязком, в котором тонули все звуки, кроме собственного сердцебиения. Пришёл в себя только здесь, в следственном изоляторе. Ибики был доволен сотрудничеством. Кивал, записывал, изредка поправлял очки. Механическая работа для человека, который видел слишком много правды.       Кавадзири выжил. Достаточно, чтобы предстать перед судом. Придя в себя, он обнаружил, что его привлекли к ответственности за преднамеренное заражение. Всем уже было понятно, что Шира не жилец, поэтому отяготили его срок за летальный исход — год лишения свободы. Год за жизнь человека, который был мне матерью. Год за ту, что учила меня дышать, когда хотелось задохнуться.       Уже плевать.       Шира ушла за пять дней до моего освобождения. При всём желании не мог выпустить пар — не пустили даже на захоронение. Просто сообщили сухим казённым голосом, будто о погоде: «Ваш наставник скончалась. Тело передано для захоронения». Слова падали в пустоту камеры и не находили отклика.       Было больно. Не от ударов, не от печатей — от мысли, что она умирала одна. Оставленная всеми. Даже мной. Даже тем, кого называла своим учеником. Я представлял её пустую квартиру, её воронов, мечущихся за окном, её руку, тянущуюся к стакану с водой, который некому подать. Это жестоко. Это невыносимо.       Через два дня боль утихла. Осталась только пустота. Гулкая, бесконечная, как этот карцер. Я большой болван. Идиот. Слова, которые я повторяю про себя сотни раз, пытаясь сделать их лекарством. Они не помогают.

***

Фугаку был вхож в мою «обитель» чуть чаще остальных.       Это было ожидаемо. Глава клана, чья репутация теперь запятнана поступком одного из его приближенных людей. Он должен был приходить. Должен был смотреть. Должен был напоминать.       Каждое посещение он начинал с одного и того же. Стоял у двери, смотрел на меня — прикованного, слепого, раздавленного — и говорил: — Ты позор Клана Учиха. Тебе должно быть стыдно.       Потом читал морали — длинные, нудные, как осенний дождь, что барабанит по единственному окну. Говорил о чести, о долге, о том, что клан Учиха всегда стоял выше других именно благодаря самоконтролю, благодаря умению держать удар, не теряя лица. О том, что ниндзя без самоконтроля — не ниндзя, а дикий зверь. Что его учили так же, и он благодарен за эту науку.       Я слушал вполуха. Его слова текли мимо, как вода. Я кивал, чтобы он отстал. Иногда молчал так долго, что он сам замолкал и уходил.       Но в тот день срыва... он перешагнул черту.       Я услышал шаги. Тяжёлые, грузные, не как обычно. Он вошёл, и сразу стало тесно — будто камера уменьшилась вдвое, стены сдвинулись, воздух закончился. Он не говорил ничего. Просто стоял и смотрел.       Я сидел на табурете, прислонившись спиной к холодной стене. Печать на глазах не давала видеть, но я чувствовал его взгляд — тяжёлый, прожигающий. Так смотрят, когда внутри уже не гнев, а что-то более страшное — разочарование пополам с отцовской болью.       Он подошёл вплотную. Схватил меня за подбородок, рванул вверх так резко, что хрустнули шейные позвонки. Пальцы впились в челюсть, оставляя синяки. Я не сопротивлялся. — Ты хоть понимаешь, — голос его был тихим, но от этого ещё страшнее, — что ты наделал? Не передо мной. Не перед кланом. Перед собой. Перед тем, кем ты должен был стать.       Удар. Первый. Короткий, хлёсткий, в скулу. Я мотнулся головой, но не упал. Металлический привкус во рту. — Я вложил в тебя всё, что знал. — Он не кричал. Он говорил так, будто выплевывал камни. — Всё, чему меня учили. Чему мой отец учил меня. Дисциплина. Контроль. Честь. А ты? Ты выбросил это в один момент. Из-за чего? Из-за одного имени?       Удар. Ещё один. Кровь брызнула на пол. — Ты старший. На тебя должны равняться. Саске смотрит на тебя. Итачи смотрел. Ты думаешь, я не знаю, как он к тебе относился? Как к брату. А ты показал ему, что такое Учиха? Что такое настоящий шиноби?       Он ударил снова. Я даже не поднимал рук, чтобы защититься. Печать на запястьях пульсировала, но дело было не в ней. Я просто не хотел. — Ты позоришь не меня. Не клан. — Голос его сорвался, впервые за всё время. — Ты позоришь себя. Свою кровь. Своё имя. Своего отца. Всё, что я пытался в тебя вложить — ты растоптал сам. Своими руками.       Удар в нос. Хруст. Кровь залила лицо, затекла в рот, в глаза, смешалась с потом и пылью. Я слышал, как капли падают на бетонный пол — кап, кап, кап. — О чём ты думал? — Он уже не бил, просто тряс меня за грудки, прижимая к стене. — О чём ты вообще думал, когда шёл туда? У тебя хоть осталось чем думать?!       Крепкий подзатыльник — до звона в ушах, до искр из глаз. Как непослушного щенка, которого пытаются научить правильно себя вести.       Его слова не ранили. Его удары не причиняли боли.       Потому что внутри уже было пусто. Абсолютно, оглушительно пусто. Я уже казнил сам себя. Нарушил свой внутренний кодекс. Растоптал всё, во что верил. Так зачем эти крики? Зачем эти удары? Они ничего не меняют.       Фугаку бил долго. Пока не выдохся, пока руки не опустились, пока дыхание не стало рваным и хриплым. А потом просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня — всего в крови, с разбитым лицом, прикованного к этому бетонному мешку.       Я чувствовал его взгляд. Тяжёлый, прожигающий. В нём не было ненависти. Не было желания отказаться от меня. Было что-то другое. То, что я видел в глазах отцов, которые били своих сыновей не со зла, а от бессилия. От того, что не знали, как ещё до них достучаться.       Дверь лязгнула.       Я остался один. С кровью, с болью, с пустотой. Сел обратно на табурет, прислонился к стене и стал ждать следующего дня.       Капли всё ещё падали на пол. Кап, кап, кап — пока не перестали.       Ничтожество. Слабак. Убийца.

***

Шёл какой-то день. Я перестал считать после десятого. За всё время не смог извиниться перед Лин... я сделал ей больно, но почти не помню как. Красный туман стёр детали, оставив только обрывки: её лицо, искажённое ужасом, её крик, её кровь на моих руках.       При снятии сплошной печати на очередной день она при встрече просто влепила мне пощёчину. Звонкую, хлёсткую, на всю камеру. Я даже не отшатнулся. Заслужил.       Монстр. Вот кто я теперь.       Хокаге пришёл лишь сегодня, на моё шестнадцатое день рождение. Откуда он узнал? Может, в досье записано. Может, Лин сказала. Неважно.       Он стоял у окна, затягивался трубкой, и дым медленно плыл к потолку, таял в сером свете. Молчал долго, очень долго, заставляя погрязнуть в ненависти к себе. Я слышал, как потрескивает табак, как где-то далеко капает вода.       Потом повернулся. — Мы плохо обошлись с тобой, — сказал он. — Ты ещё слишком юн... на твои плечи не должна была ложиться судьба Клана и Деревни.       Я пробурчал, глядя в пол: — А уж тем более на плечи Итачи. Что с ним? Скажите правду.       Старик улыбнулся, глядя в единственное окно карцера. Там, за решёткой, виднелось серое, безнадёжное небо. Ни птиц, ни облаков — только бесконечная пустота. — Он был прав, когда говорил, что оставлять тебя в неведении чревато последствиями... — Под последствиями он явно имел в виду мой срыв. — Это секретная информация, но я верю, что ты поймёшь. Ты умный мальчик.       Он встал напротив, установив зрительный контакт. В его глазах — усталость, вина, надежда. — Итачи на сверхсекретной миссии по внедрению в террористическую организацию «Акацуки». Есть подозрения, что её члены связаны с нападением Девятихвостого десять лет назад.       Отвратительно. Не могу представить, чего ему стоило оставить малыша Саске, а уж прослыть предателем, убийцей собственного клана... Как он там? Один, среди врагов, с грузом этой лжи на плечах?       Голова стала ватной. То есть мой лучший друг... брат сейчас жертвует собой ради большей цели, которую ему нарисовал Третий, пока я был в отключке? Пока я тут, в этом карцере, оплакивал свою никчёмную жизнь? — Когда он вернётся? — Когда миссия будет выполнена. — Пауза. — Слишком много вопросов.       Иначе говоря «заткнись». Я не диктую условия.       Из коридора послышался звук шагов. Быстрая, пружинистая поступь, лёгкая, почти кошачья — около сорока трёх килограммов. Узумаки.       Хокаге вышел.       Послышались тихие бормотания, а после — громкое, отчётливое, эхом разнёсшееся по коридору: — Я не собираюсь с ним нянчиться! Эта печать тоже подойдёт! Если ты не забыл...       Дальше не расслышал. Мне не рады.       Ещё шаги. Тяжёлые, грузные. В мою камеру зашли уже трое: следователь, Хокаге и Лин.       Прекрасная компания.       Следователь начал — сухо, официально, зачитывая с листа: — Учиха Шисуи, по результатам следствия было предложено отпустить вас под домашний арест на оставшийся период срока под залог... Ввиду вашего высокого ранга как шиноби, в качестве обеспечительных мер на вас будут наложены печати особого сдерживания ранга B, поддерживаемой Узумаки Лин... Короче, теперь ты под надзором Лин-чан. Пройдём к выходу.       Тяжело. Тяжело подняться.       Тело стало грузным, неподъёмным, будто налитым свинцом. Печать нарушала чакропоток, давила на все центры, лишая сил, воли, желания двигаться. Каждое движение давалось с таким трудом, будто я тащил на себе всю тяжесть этого мира.       Узумаки сложила односложную печать — и маска упала с лица. Глаза неприятно защипало от света, даже такого тусклого, больничного. Я зажмурился, но слёзы всё равно потекли по щекам.       Пока брёл по коридору, поймал себя на мысли: Третий уже не первый раз заставляет меня пребывать в обществе Лин. Словно легонько подталкивает к... чему? К пониманию? К принятию? К чему-то, чего я сам в себе боюсь?       Прервался. Яркий солнечный свет ударил при выходе из здания — ослепительный, беспощадный, выжигающий глаза после двух недель полумрака. Я зажмурился, но даже сквозь веки видел этот пульсирующий красный свет.       Тело свободно. Душа всё ещё мотает срок на зоне.       Единственная просьба, на которую я был способен: — Я могу... посетить сенсея?       Нижняя губка Узумаки дрогнула, глаза заблестели. Она сама не отошла с похорон — это читалось в каждом её движении, в каждом вздохе. Видимо, моя просьба задела что-то живое.       Хокаге задумчиво посмотрел на следователя. Тот вздохнул, устало, обречённо: — Теперь Лин решает... ей за тебя отвечать головой.       Она посмотрела мне в глаза.       Сердце пропустило удар.       Виновен.       В её взгляде — усталость, боль и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Не ненависть. Не злость. Что-то более страшное. Разочарование? Жалость? Или то, что остаётся, когда все чувства уже выгорели?       Вздохнула. Сказала твёрдо, чеканя каждое слово: — Мне нужно снять с него печати. В Деревне с такой нельзя.       Я знал почему. Печати подчинения, что были на моих запястьях, могли исправно работать только в таких карцерах. Они сами были искусно расписаны защитными символами, которые вместе с печатью на заключённом лишали любой воли к сопротивлению. Выходя с такой печатью, ты рисковал прослыть уголовником. Но главное — она по неизвестным причинам травмировала эмоциональный фон детей и беременных. Их чакра смешивалась с энергией печати, что приводило к страшным последствиям. Поэтому выход с такими печатями строго ограничивали.       Чёрные иероглифы на запястьях пульсировали в такт сердцу. 従属. Подчинение.

***

Её могила.       Стая ворон встретила меня изучающим взглядом. Они облепили надгробие, будто не зная, куда прибиться теперь, когда хозяйки не стало. Чёрные перья на сером камне, чёрные глаза, смотрящие в самую душу. Тишина стояла такая, что уши закладывало.       Впервые за две недели я смог изобразить удивление: брови поползли вверх. Лин насторожилась, сжала папку крепче, сделала шаг назад.       Из стаи вышел тот самый Карасу — огромный, старый, мудрый. Его клюв был потёрт, в глазах светился не птичий ум. — Кар, Шисуи-кун. — Голос его звучал низко, почти человечно. — Мы ждали тебя. Так просила Шира-чан. Она передала все свои обязанности по уходу за нами на тебя.       В его клюве материализовался свиток связи — на обороте было выведено моё имя, выведенное её рукой. Я узнал этот почерк. Последнее послание от неё.       Я замялся. Вот и наследство. Вот и всё, что осталось от человека, заменившего мне мать. Стая воронов и свиток. — Можете пока разместиться в чаще за моим домом, — сказал я, чувствуя, как голос срывается. — Там никто не обитает уже долгое время. Я принесу вам еду... позже.       Карасу понятливо кивнул, и от этого жеста у меня мурашки побежали по коже. — Принято, кар!       Над кладбищем сгустились тучи. Воздух наэлектризовался, стал тяжёлым, почти осязаемым — вот-вот начнётся гроза. Ветер стих, и тишина стала зловещей.       Я склонился над могилой. Опустился на колени в сырую землю, чувствуя, как холод пробирает до костей. Стоял так долго, очень долго, и не мог произнести ничего, кроме одного слова: — Прости.       Полил дождь. Крупный, холодный, хлещущий по лицу, по рукам, по надгробию. Он смешивался со слезами — или это слёзы смешивались с ним, я уже не различал. Вода затекала за шиворот, стекала по спине, но я не двигался.       Боль в сердце. Болела душа. Каждая клетка тела кричала от этой боли, но выхода не было. Только дождь. Только холод. Только это каменное надгробие с именем, которое я не мог читать без содрогания.       Виновен.       Лин стояла поодаль под деревом, кутаясь в лёгкую куртку, которая уже насквозь промокла. Она мёрзла, зубы её стучали, но она не торопила. Ждала. Смотрела на меня сквозь пелену дождя и ждала.       Нам пора — Кукла может простыть.       Я поднялся. Колени хрустнули, отказываясь служить. Ещё раз взглянул на могилу, на ворон, разлетающихся по ветвям, на серое небо, готовое рухнуть вниз.       Почему так болезненно пусто?       Потому что пустота — это когда из тебя вынули всё, что было важным, и не спросили, согласен ли ты жить дальше. Это когда внутри только эхо и холод.       Я развернулся и пошёл к ней. К единственному человеку, который, несмотря ни на что, всё ещё был рядом.       Дождь хлестал по лицу, смывая грязь, но не мог смыть вину. Она въелась в кожу, в кровь, в самую душу.       Навсегда.