Всего лишь смерть

Она звала его. — Суйгин... Суйгин, мальчик мой... иди к маме...       Голос — тонкий, надломленный, совсем не тот твёрдый голос, которым она отдавала приказы, которым ругала меня за невыученные техники, которым смеялась над моими дурацкими шутками. Сейчас это был голос ребёнка, потерявшегося в темноте.       Я сидел на корточках у её кровати, сжимая её ледяную руку в своих ладонях, и не знал, что делать. Третий день. Третий день она то приходила в себя, то проваливалась в этот страшный, горячечный бред, где её сын был жив, где муж ждал дома, где не было этой проклятой болезни, разъедающей её изнутри. — Я здесь, — шептал я, хотя знал, что она слышит не меня. — Я здесь, Шира...       Нашёл я её три дня назад. В душевой.       Ледяная вода хлестала по костлявому телу, смывая в слив алую кровь. Она лежала, голая, беспомощная, и вода всё лила и лила, забирая с собой жизнь.       Страх.       Такой липкий, такой всепоглощающий, что я сам едва не рухнул рядом. Выключил кран — руки тряслись, не слушались. Завернул её в первое, что попалось — старое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином и ею. Прижал к себе, как ребёнка, пытаясь согреть, пока ждал ирьёнина.       Страх.       Сердце... ещё билось. Слишком слабый пульс. Слишком редкие удары.       Ирьёнин прибежала даже быстрее, чем я смел надеяться. Поставила капельницу. Молча смотрела на Ширу, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня похолодело внутри. Шира не приходила в себя.       Сейчас комната освещалась только настольной лампой — мягкий, приглушённый свет выхватывал из темноты её бледное лицо, острые скулы, запавшие глаза. Тёмные стены, длинные тени — пространство казалось зловещим, чужим, будто сама комната готовилась стать гробом. — Готовьте панихиду, — сказала ирьёнин, и голос её звучал ровно, буднично. — Что это значит? — я не узнал свой голос. Хриплый, чужой. — Чакра начинает разрушать участки мозга. Обратимо повреждены уже почти все отделы, отвечающие за память и личность. Дальше — жизненно важные центры. — Разве мы ничего не можем сделать? — я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы — нет. — Ирьёнин закурила прямо в комнате — это было запрещено, но кому теперь есть дело до правил? Дым заволок спальню, смешиваясь с запахом лекарств и разложения. — Принцесса Слизней, может, дала бы ей отсрочку. Неделю. Две. Не больше.       Я смотрел на Ширу и не узнавал её. Эту сильную женщину, одного из лучших шиноби, которого не смогла достать ни одна вражеская техника, но прикончил вирус. Кто? Кто передал ей эту заразу? — Мужчины-шиноби не могут болеть таким, — добавила ирьёнин, стряхивая пепел прямо на пол. — Только переносить. Передавать своим жёнам. Любовницам. Дочерям. — Она посмотрела на меня в упор. — Вам нужно имя.       Я кивнул. Мне нужно было имя. — Принцесса Слизней... она вроде должна появиться на днях, — ирьёнин затянулась, выпустила дым к потолку. — Помянуть брата и любовника. В тот же день она обычно и уходит. Может, успеете перехватить.       Что мне ещё оставалось?

***

Три дня.       Три дня я почти не спал, не ел, не уходил от неё дальше чем на пять метров. Три дня слушал её бред, её крики, её мольбы.       По ночам она звала Суйгина. Снова и снова. Ей снилось, что он жив, что он рядом, что она слышит его голос из соседней комнаты. Она просыпалась от этого — и я был там. Я ломал ампулы с обезболивающим, долго искал вены, вводил осторожно, чтобы не сделать больно. Помогал перевернуться, поправлял одеяло, убирал с лица слипшиеся от пота волосы. — Мне так страшно, — шептала она иногда, в редкие минуты просветления. — Суйгин... Шисуи... мне так страшно.       А я в ответ нёс свою привычную, заезженную чушь. Что всё будет хорошо. Что нужно бороться. Что она сильная. Что я рядом. — Я сейчас, — говорил я, — только выброшу осколки на кухне. Я быстро. Я же знаю, как я тебе нужен. Сейчас подействует, и боль умолкнет.       А за окном кружил первый снег. Её последний первый снег.       Она уже не вставала. Почти не открывала глаза. Только иногда, в минуты просветления, смотрела на меня — и в этом взгляде было столько всего, что у меня разрывалось сердце.       Я должен был сказать ей. Всё, о чём мы молчали всю мою жизнь. О том, как я боялся её в первый год. О том, как я учился ей доверять. О том, что она стала мне матерью — той, которой у меня никогда не было.       Ждать лучшего момента больше нет причин.       Но я молчал. Я просто сидел и смотрел, как она угасает.

***

Цунаде.       Я встретил её на кладбище, у могилы брата. Высокая женщина со светлыми волосами и выразительными шоколадными глазами. Стройная фигура, сильные мускулистые руки — в ней чувствовалась та мощь, которая делала её легендой.       Она склонилась над могилой, глотая слёзы. Её брат был слишком юн. Наваки. Я слышал эту историю.       Я ждал. Минут двадцать. Тридцать. Сорок.       Когда она закончила, то даже не обернулась. Просто сказала в пустоту: — Выходи, кто бы ты ни был.       Я материализовался перед ней. — Недобиток Учиха... — Она скривилась, будто увидела что-то неприятное. — Что тебе нужно?       Мысленно я послал её ко всем чертям. Я был не за этим. — Инфекция чакры. — Голос мой звучал глухо, но твёрдо. — Как её остановить? — Никак. — Она пожала плечами. — Считай, твоя подружка уже мертва. А теперь оставь меня. — Нет! — Я шагнул вперёд, загораживая ей путь. — Я прошу вас помочь моему наставнику. Шире Тори. Всё, что вы хотите. Любую цену. Любое ваше желание... Она умирает в муках. Я не могу... я не могу на это смотреть.       Она закатила глаза. — Ты знаешь, почему я прихожу в Деревню только по ночам? Чтобы такие, как ты, не преграждали мне путь. Я тебе сказала — её не вылечить. — Так хотя бы облегчите ей боль! — почти выкрикнул я. — Сделайте что-нибудь! Она не заслужила такой смерти!       Цунаде замерла. Впервые за весь разговор посмотрела на меня внимательно. Её взгляд скользнул по лицу, остановился на глазах. Она что-то искала там, всматривалась. — Джирайя... — пробормотала она будто про себя. — Говорил о мальчишке Учиха, что удивительно похож на моего брата Наваки.       Она изучала меня ещё долгих полминуты. Потом кивнула, будто приняв какое-то решение. — Так, Шисуи. — Голос её стал твёрже, командным. — Я сделаю эту микстурку. Один раз. От тебя мне нужна будет группа крови её «друга». Узнавай как хочешь. Веди к ней — проведу осмотр. Потом переговорим о цене.

***

Шира увядала.       С каждым часом, с каждой минутой. Она звала сына. Звала мужа. Хотела познакомить меня с ними — в бреду она не понимала, что их уже нет.       Потом говорила о детстве. О первой любви. О том, как мечтала стать великой куноичи. О том, как гордилась мной.       Её ворон сидел на подоконнике и смотрел на неё. Не улетал, не каркал — просто смотрел. Третий день.       Когда пришла Цунаде с помощницей, Шира опять билась в агонии. Принцесса быстро ввела ей анальгетик — на час, не больше. Осмотрела, покачала головой. — Поражена большая часть организма. Я не могу это остановить. Только замедлить.       Я сжимал кулаки так, что ногти раздирали кожу. Желудок сводило — двухдневный голод и запах болезни смешались во мне в приступе тошноты. — Шира, — Цунаде наклонилась к ней, — нам нужно имя того, кто передал тебе этот вирус. Так мы сможем облегчить твои мучения. Понять, как действовать.       Шира заметалась по подушке, замотала головой, как ребёнок, который не хочет есть ненавистную кашу. — Нет... нет... не надо...       Мне стало стыдно. Тем острым, болезненным стыдом, который бывает у детей за провинившихся родителей. Мы пытали её. Мы заставляли её говорить, когда она хотела только одного — покоя.       Десять минут борьбы. Односложные высказывания. Слёзы.       Цунаде вышла из комнаты, бросив на ходу: — Шисуи, достань имя как хочешь. Я за саке.       Я остался один с ней.       Подошёл к кровати. Сел так, чтобы наши лица были на одном уровне. Она снова звала меня Суйгином. — Суйгин... сыночек... ты пришёл... — Я здесь, — шепнул я, и в горле встал ком. — Я здесь, Шира.       Она смотрела сквозь меня. Потом моргнула — и вдруг в глазах появилась осмысленность. — Шисуи? — Голос — тихий, едва слышный. — Ты... ты здесь... — Да. Я здесь. — Не уходи... — Она попыталась поднять руку, но не смогла. — Посиди со мной. Пожалуйста.       Я взял её ладонь в свои. Такая холодная. Такая тонкая. — Никуда не уйду.       Она говорила очень тихо, стараясь не напрягать ослабшие связки: — Ты знаешь... я ведь всегда хотела, чтобы у меня был сын. Такой, как ты. — Она слабо улыбнулась. — Сильный. Упрямый. Добрый. — Шира... — Не перебивай. — Она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. — Я хотела познакомить тебя с Суйгином. Вы бы... вы бы подружились. Вы похожи. Оба всегда лезете в самое пекло. Оба думаете, что спасёте всех. — Я не спасаю, — прошептал я. — Я теряю. — Ты спасаешь. — Она открыла глаза, посмотрела на меня. — Меня спасал. Каждый день. Своей верой. Своим упрямством. Своей улыбкой. Ты даже не представляешь, как ты мне помогал... просто тем, что был рядом.       Я не выдержал. Отвернулся, пряча глаза. Томои Шарингана вращались бешено, стремясь к зрачку, готовые вырваться наружу. Губы задрожали — я закусил их, прижал руку ко рту.       Дрожь сотрясала тело.       Я бессилен. Я ничего не могу сделать. — Шира... — голос мой сорвался. — Скажи мне имя. Пожалуйста. Дай мне хоть что-то сделать.       Она долго молчала. Смотрела в потолок, и я не знал, слышит ли она меня.       Потом, едва слышно, прошептала: — Дай мне уйти.       Эти три слова разбили во мне что-то важное. Осколки впились в солнечное сплетение, разорвали лёгкие, остановили сердце.       Я вскочил. Рванул к двери. На пороге остановился, обернулся.       Она смотрела на меня. В глазах — ни страха, ни боли. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Прости, — выдохнул я. — Прости меня.       И выбежал.       В коридоре остановился, прижался лбом к холодной стене. Дрожь сотрясала тело, зубы стучали, хотя в доме было тепло. Я не мог. Не мог просто стоять и смотреть, как она умирает. Не мог принять этот её выбор — уйти тихо, не назвав имени.       Я вернулся.       Она лежала всё так же, глядя в потолок. Стеклянные глаза, невидящий взгляд. Я сел на край кровати, взял её руку — холодную, безжизненную.       Прости меня ещё раз.       Шаринган вспыхнул алым, и мир вокруг поплыл.       Гендзюцу легло мягко, почти невесомо — я не хотел причинять ей боль, только пробиться сквозь этот туман, в котором она пряталась от реальности. Её зрачки на миг расширились, сфокусировались на мне.       Имя вырвалось из неё не сразу. Сначала — только хрип. Потом — долгий, надрывный выдох. А потом, с усилием, будто каждую букву вытаскивали из самого нутра раскалёнными щипцами: — Ка... ва... дзи... ри...       Глаза её закрылись, голова упала на подушку. Она провалилась обратно в забытьё, оставив мне это имя. Всего одно слово, вырванное из неё против воли.       Я сидел, не в силах пошевелиться. Кавадзири. Тот, кто вечно вился вокруг неё. Кто смотрел масляными глазами. Кто клялся в дружбе и преданности.       Ярость поднялась изнутри — чёрная, тягучая, всепоглощающая.       Я сорвался с места. Бежал, нет, летел к его лачуге на окраине, и в голове стучало только одно имя. Кавадзири. Кавадзири. Кавадзири.       Ветки хлестали по лицу, снег летел в глаза, но я не чувствовал ничего, кроме жгучей, ледяной ярости. Жажда крови.       Я влетел в окно без разбору, не чувствуя боли, — только шум в ушах и треск разлетающегося стекла. Осколки брызнули в стороны, закружились в воздухе, как снежинки из ада, впились в плечи, в лицо, в разжатые кулаки. Я не заметил. Внутри не осталось места для боли — только жажда. Только красная пелена перед глазами.       Обернулся. В зеркале — только глаза. Два алых провала в абсолютной тьме. Мангекё горит так ярко, что, кажется, сейчас выжжет мне череп изнутри. Веки в красном — я даже не моргаю. Красный заливает всё: стены, потолок, собственные руки.       Я сожгу всё дотла. Каждую тварь, что прячется по углам. Каждую мразь, что улыбается в лицо, но никогда не говорит правду.       Никто никогда не говорит в лицо. Только за спиной. Только шёпотом. Только когда я не вижу. Но сейчас я вижу всё.       Слышу копошение в стороне ванной комнаты. Тупой урод. Бежать больше некуда.       Я ворвался в ванную. Он забился в угол, сжался в комок у унитаза, пытался прикрыть лицо дрожащими руками. Губы его шевелились — что-то бормотал, всхлипывал. Я не слышал. В ушах била кровь, заглушая всё. Мои веки в красном, и это правильно.       Я схватил его за шиворот и со всей силы разбил его голову об угол раковины. В щепки. Фарфор брызнул осколками, в потолок ударила струя воды, смешиваясь с кровью — розовой, алой, густой. Похороны? Нет. Я сделаю так, что никто никогда не найдёт. Пусть исчезнет, как и все, кто мне дорог.       Схватил за волосы, рванул на себя. Выбил оставшиеся зубы — хруст, хруст, хруст. Красные дёсны, красные брызги на стенах. Кулак входил в лицо, как в гнилую плоть. Спустя несколько ударов он перестал сопротивляться — только тихо кряхтел, булькал кровью. Красные пузыри на губах.       Я бросил его на пол. Он попытался перекатиться на живот, закрыть голову руками — поставил ногу ему на шею, придавил. Подошва хлюпнула в луже. Прекратил попытки. Смирился. Всегда смиряются. Никто не борется до конца. Никто не говорит в лицо.       Размахнулся — удар. Он выгнулся, закашлялся — кровь брызнула мне на лицо, горячая, липкая, затекла в глаза, но они и так уже красные. Я бил ещё. Ещё. И ещё.       В какой-то момент перестал понимать, от чего он орёт — от физической боли или от гендзюцу, разрывающего сознание. Его крики слились в один сплошной, непрерывный вой, красный вой, заполнивший комнату.       Я сел на него сверху, прижал коленями грудь. И начал колошматить лицо.       Внутри — взрыв. Всё, что я копил годами, рвётся наружу. Не словами. Не криками. Просто этой дикой, животной яростью, которая течёт по венам вместо крови. Проклятие Учиха. Великая боль. Мощь, которая не просит выхода — она берёт сама.       Кровавая пелена пляшет перед глазами. Мои руки в красном — один единый цвет.       Удар. В голове: её глаза, когда она сказала «не подходи ко мне». Красные от слёз? Или это кровь? Удар. В голове: он, передающий заразу той, кто была мне матерью. Его улыбка, красная от вина? От крови? Удар. В голове: Итачи, уходящий в темноту, и красная луна над ним. Удар. Саске, смотрящий волком, с красными от недосыпа глазами. Удар. Фугаку, с бумагами вместо сына — красные печати, красные чернила. Удар. Хокаге, с дымом — красный огонёк трубки в темноте. Удар. В голове: «твой глаз стал инструментом», «мы использовали», «ты так похож на моего сына», «недобиток Учиха». Всё красное. Всё горит.       Удар. Удар. Удар.       Никто не узнает. Никто не поймёт. Никому нельзя верить. Сердце на замке, и ключ давно утоплен в крови.       Лицо подо мной перестало быть лицом. Кровавая каша, месиво из кожи, мышц, осколков зубов. Видеть мёртвых стало моей ношей. Я тащу их всех на себе.       Красное на белом кафеле. Я не останавливаюсь. Потому что если остановлюсь — эта боль вернётся внутрь. А там уже нет места. Только ярость, только проклятие, только красный цвет за веками.       Я загнан в угол. Весь мир против меня. Демон внутри. Он моими руками разрывает плоть. И мне плевать. Пусть все смотрят. Никто не скажет мне в лицо — я сам себе лицо разобью. Красное, кровавое, моё.       Свет.       Кто-то закричал позади — резко, пронзительно. Я не обернулся. Я закончу начатое. Руки по локоть в чужой крови.       Чьи-то руки вцепились в плечо, пытаясь оттащить. Я рванулся, повернул лицо к источнику — мелькнули знакомые очертания, миловидное лицо, распахнутые в ужасе глаза. Но даже они сейчас казались красными — отражением крови.       Плевать.       Я грубо схватил её за блузу — белую, ставшую алой в одно мгновение — и отшвырнул в стену. Она ударилась спиной, стекла по стене, схватилась за голову. Тонкий вскрик — и тишина. Красное пятно на кафеле там, где она сидела.       «Лин!»       Это имя пробилось сквозь красную пелену. Ударом тока. Холодной водой по лицу. Одно имя, которое я не хотел видеть в этой кровавой каше. Но оно уже там.       Я замер. Повернулся.       Она сидела у стены, прижимая ладонь к виску. Между пальцев сочилась кровь — яркая, алая, живая. Она смотрела на меня — не с ненавистью, не со страхом. С чем-то другим. С жалостью. К ублюдку, который только что чуть не убил человека. К монстру.       В следующую секунду в мою челюсть прилетел крепкий удар — Цунаде стояла надо мной, и глаза её горели яростью. Красной яростью. — Очнись, идиот!       Рванулся, но тело вдруг перестало слушаться. Не техника Цунаде — что-то другое. Золотое. Тёплое. Оно опутывало руки, ноги, грудь, вжимая в пол.       Я повернул голову.       У стены, там же, где сидела всё это время, прижимая ладонь к разбитому виску — Лин. Бледная, в крови, но глаза открыты. Она смотрела на меня в упор, и губы её шевелились в беззвучном заклинании. Пальцы свободной руки чертили в воздухе последние узлы печати.       Она сидела, привалившись плечом к стене, и из последних сил тянула ко мне свою волю. Кровь текла по её щеке, капала на блузу, но взгляд оставался твёрдым. Печать Узумаки — её собственная, последняя — расходилась от неё золотыми нитями, опутывая меня, связывая ту чёрную ярость, что ещё минуту назад казалась вечной.

Я не закончил

      Печать держала крепко. Слишком крепко. Я бился в её тисках, как загнанный зверь, но тело больше не слушалось — только мелкая дрожь, только хриплое дыхание, вырывавшееся сквозь стиснутые зубы.       Кровь заливала глаза. Моя? Чужая? Я уже не различал. Всё вокруг было красным — стены, пол, руки, даже воздух казался алым. — Лежи смирно! — голос Цунаде долетал откуда-то издалека, сквозь ватную стену. Но я не слушал. Не мог слушать.       Я должен подняться. Должен закончить.       Он там. Он дышит. Я чувствую. А за ним — другие. Все те, кто смотрел и молчал. Все те, кто улыбался в лицо, но никогда не говорил правду. Все те, кто предал, использовал, бросил.       Я хочу убить их. Всех.       Рванулся — печать ударила током, вышибая остатки воздуха из лёгких. Но чёрная воля внутри не сдавалась. Пальцы скребли по кафелю, оставляя красные полосы. — Шисуи, прекрати! Ты убьёшь себя!       Плевать.       В глазах темнело. Силы уходили с каждым ударом пульса, отдававшимся в висках. Но где-то в самой глубине, в той чёрной пустоте, что осталась после ярости, теплилась одна мысль: встать. Дойти. Добить.       Я почти.       Последний рывок — и печать взвыла, вгоняя тело в пол. Судорога свела мышцы, выгнула спину. Я застыл, уткнувшись лицом в лужу крови, и не мог даже дышать.       Тишина.       Только капли срывались с потолка — кап, кап, кап — разбиваясь о красную гладь.       А потом тишину разорвал крик.       Крик Цунаде.       Он был не похож на те крики, что я слышал от неё раньше. Не командный, не гневный, не полный решимости. Это был животный, первобытный ужас, вырвавшийся из самой глубины существа, видевшего слишком много смертей, но никогда — такого.       Она смотрела на меня? На него? На руки свои, перепачканные кровью? На Лин, застывшую у стены с разбитым виском? Я не знал. Я уже не видел.       Крик длился, казалось, вечность. Он въедался в стены, в потолок, в самую душу этого проклятого места. В нём было всё: отчаяние, бессилие, и страх перед той бездной, в которую мы все только что заглянули.       А потом темнота приняла меня.