Мысленно прощаясь

Три дня. Срок моего поднадзорного положения истёк, словно песок сквозь пальцы — медленно, неумолимо, оставляя только лёгкое жжение на коже. Меня сняли с учёта неблагонадёжных. Бумажка с печатью, роспись в журнале, равнодушный взгляд чиновника — и я снова человек. Снова шиноби. Снова никто.       Десяток мешков с мусором стал моей исповедью. Я выносил их один за другим, задыхаясь от запаха собственного разложения. Пустые банки, окурки, грязные носки, коробки из-под лапши быстрого приготовления — всё то, что осталось от меня в эти чёрные дни. Комната медленно возвращала человеческий облик: пол, заваленный слоем отвращения, отмытая раковина, проветренный спёртый воздух. Я даже нашарил в углу старую фотографию команды и долго смотрел на неё, прежде чем поставить на полку. Стало чуть менее тоскливо. Совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы не захотелось лезть в петлю.       Вечер опустился на Коноху мягкой синевой. Закатное небо переливалось розовым и лиловым, где-то вдалеке кричали вороны. Я вышел на тренировку — ноги сами несли к полигону, где когда-то мы с Итачи отрабатывали связки, где он впервые показал мне Катон, где мы просто лежали на траве и смотрели в небо. В переулке у Академии нос к носу столкнулся с Саске.       Малыш возвращался с учёбы — насупленный, смотрел под ноги, пинал камешки. Ранец болтался на одном плече, форма измята, на коленке свежая ссадина. Весь в себя. Весь в брата. — Эй, Саске-кун! — я натянул беззаботную улыбку, надеясь, что он расположен к беседе. Хотя бы на пару минут, хотя бы чтобы увидеть в его глазах что-то кроме этой взрослой, недетской тоски.       Он поднял глаза. В них мелькнуло удивление, смешанное с чем-то тёплым — как лучик солнца сквозь тучи. — Шисуи... ты выздоровел?       Видимо, ему так объяснили моё двухнедельное отсутствие. Болезнь. Лечение. Карантин. Всё лучше, чем правда о том, что я сидел в карцере за попытку убийства. — Ага, такая зараза напала, — я развёл руки, показывая, что цел и невредим. — Вот иду на тренировку. Хочешь со мной?       Вопрос повис в воздухе. Я видел, как в его глазах загорается надежда — та самая, которую взрослые гасят каждый день своими недомолвками, своими взглядами, своим молчанием. Он так хотел, чтобы кто-то старший был рядом. Кто-то, кто не уйдёт, не предаст, не исчезнет в один день, оставив после себя только пустоту. — Я... Да, да пошли! Пожалуйста! — Только надо предупредить твою маму.       Если честно, я боялся встречаться с Фугаку. После того раза, после его ударов, после его слов, после того, как он смотрел на меня, всего в крови... я узнал, что он такое. Почему он не давал никому усомниться в своем авторитете. Теперь на своём опыте. И не хотелось провоцировать новый конфликт.       У ворот резиденции Главы он ждал. Стоял, скрестив руки, недвижимый как статуя. Тени от вечернего солнца падали на его лицо, делая морщины глубже, взгляд — тяжелее. Он осмотрел меня с ног до головы — теперь я выглядел не так жалко, как в прошлый раз. Чистая одежда, расправленные плечи, взгляд не в пол. Синяк под глазом почти сошёл, только желтизна осталась.       Саске при виде отца вытянулся по струнке. Зашагал размеренно, чинно, как на параде. Отец кивнул ему, приветствуя — едва заметно, но мальчик просиял. Я поклонился. — Заходи, есть разговор, — бросил Фугаку безразлично, но в этом безразличии сквозила усталость. Такая глубокая, что её можно было резать ножом.       Мы сидели в его кабинете — там, где когда-то он сообщал мне о пробуждении Мангекё. Та же обстановка, тот же свет настольной лампы, те же тени по углам. И то же чувство, что сейчас скажут приговор. — Шисуи... — начал он тяжело. Пальцы массировали переносицу, разгоняя напряжение. Под глазами залегли тёмные круги — он не спал. Сколько? Дней? Недель? — Как я понял, тебе стало известно об Итачи. Завтра тебя восстановят на службе. Поступило предложение... назначить тебя посредником между Деревней и Итачи.       Я замер. Сердце пропустило удар. — По указанию сына тебе нужно будет выявлять и нейтрализовывать спонсоров Акацуки. Собирать доказательства участия влиятельных лиц — для суда феодала. Помогать будет Джирайя-сама, но если тебя раскроют... мы не сможем помочь. — Сколько это продлится? — Три-четыре года. Предварительно. Не надейся на постоянное жильё, но Деревня всегда должна знать, где ты.       В груди что-то оборвалось. Инсценировщиков громких скандалов всегда убирают подальше — проверять на верность. С одной стороны, я рад, что смогу облегчить ношу Итачи. С другой... Лин.       Как она одна? Точнее... как я без неё?       Мысли заметались, но я не позволил себе выдать сомнений. Только желваки заходили на скулах. — Я вас понял, Фугаку-сама.       Он снова посмотрел на меня — долго, изучающе. Будто видел насквозь, будто читал каждую мысль. Потом добавил: — У нас с Деревней второй раунд переговоров. Всё идёт благополучно. Хотим ввести регулярные собрания глав кланов — бюджет, часы работы шиноби. Ты что-то подобное предлагал на одном из собраний. — Да... это важно.       Стало неловко. К счастью, Саске дёрнул меня за рукав, вытаскивая на тренировку.

***

На полигоне он показывал новые удары. Бил нехило — старался не ударить в грязь лицом перед старшим. Каждый выпад, каждый блок — отточенные, злые. Я узнал, что он пробудил Шаринган. Итачи перед уходом погрузил брата в гендзюцу, где снова и снова показывал резню клана. Кровавую баню, смерть родителей, трупы на улицах. Бедный мальчик.       Через два часа Саске выдохся. Да и я был на пределе — старые раны давали о себе знать, спина ныла, голова гудела. Мы лежали на холодной земле, смотрели на звёздное небо. Я подложил под него свою ветровку, и он благодарно прижался плечом. — А сколько всего звёзд? — вдруг спросил он. — Много. Очень много. — А правда, что у каждого человека есть своя звезда, а когда он умирает — она падает?       Вопрос для десятилетки неожиданный. Таким он напоминал брата — той же глубиной, той же тоской в голосе. — Наверное, ты прав. У каждого должна быть своя звезда.       Я думал о ней. О Лин. Сегодня она должна зайти на проверку. — А ты мне её покажешь?       Я усмехнулся. Потрепал его по волосам. — Каждый должен сам найти свою звезду.       Он задумался. А потом всю дорогу до дома тараторил об учёбе — какие все глупые, а он один крутой, как быстро бегает, как метко кидает кунаи. Я слушал вполуха, просил быть внимательнее к другим. Он лишь хмыкал, но я видел — запомнил.       Оставив Саске на попечение Микото, я пошёл домой.

***

Горел свет. Тёплый, жёлтый, живой.       Она не заставила себя ждать.       У двери — пара её миниатюрных туфель. Аккуратные, с бантиками, совсем не для боя. Сердце забилось чаще, в горле пересохло.       На кухне Лин пила чай, изучая свиток. Свет настольной лампы падал на её рыжие волосы, делал их золотыми. Она задумчиво прикусила губу, водя пальцем по строкам. Заметив меня, озарилась улыбкой — такой тёплой, такой настоящей, что у меня подкосились ноги.       Я растаял.       Опустился перед ней на колени, положил гудящую голову ей на колени. Руки сами нашли её талию, прижались к тёплой ткани платья. Боль унялась. Совсем. Будто и не было.       Она гладила мои волосы, играла с кудрями, распутывала колтуны. Пальцы пахли травами и чем-то сладким. Покой. Нежность.       Как я жил без этого всё время? И как буду потом?       Она наклонилась к уху, зашептала, заставляя сердце биться чаще: — Я останусь у тебя сегодня. Надо снять печать...       Видимо, снова что-то не поделила с Третьим. Я поднял лицо, встретил её медовые глаза. Её чакра снова гипнотизировала — тёплая, живая, пульсирующая в такт сердцу. Казалось, такая близость — великая привилегия с её стороны. Невероятная честь. — Давай поднимемся наверх, — выпалил я. Голос сорвался.       Она смутилась — щёки порозовели, ресницы дрогнули — но кивнула.

***

В спальне меня встречала фотография старой команды. Они больше не осуждали — казалось, подбадривали.       Лин тоже зацепилась взглядом за фото.       Я сел на кровать, стянул грязную майку через голову. Она встала сзади, раздумывая. Я чувствовал её колебания спиной. — Может... я сниму её завтра?       Я обернулся. Боится, что я причиню вред ночью? Никогда. Но если хочет... — Как ты хочешь.       Она улыбнулась — довольно, тепло. Сложила печати — техника возобновилась. В этот раз комбинация изменилась. Более сложная, более глубокая. В любой момент сможет остановить. Подчинить. Парализовать. Кольнуло в сердце — печать легла на место. — Я приму душ, располагайся.       Она кивнула. Я ушёл в ванную, пытаясь придумать, как сказать о трёх годах разлуки. Холодная вода остужала тревогу, стекала по спине, по лицу, смешивалась со слезами, которых я даже не замечал.

***

Вернувшись, застал её за рассматриванием фотографий. В моей старой футболке — огромной, до колен, с дурацким принтом. Без стеснения. Без тени неловкости. — Что с ними? — спросила тихо. — Погибли на задании.       Она резко обернулась. В глазах — понимание, сочувствие, что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Думаю, она догадывалась.       Я упал на кровать. Пока не видит, любовался её силуэтом — тонкая талия, длинные ноги, рыжие волосы, разбросанные по плечам. Прекрасна. До мурашек.       Она двинулась ко мне, забралась под одеяло, прижалась к груди. Её что-то тревожило — я чувствовал напряжение в каждом движении. Расскажет, когда сможет. Я не торопил.       Прижал её крепче, поцеловал в макушку. Волосы пахли моим шампунем и чем-то её — неуловимым, тёплым, родным.       Эта девушка соткана из противоречий. Любила заботу, но ненавидела контроль. Хотела быть рядом, но нуждалась в одиночестве. Нежная, но умела быть грубой. Стремилась к гармонии, но внутри бушевала буря. И за это я обожал её.       Она куснула мою шею — не больно, игриво — оставляя метку. Ей хотелось близости. Будто мне не хотелось — но я пытался быть джентльменом. Правда, когда её губы коснулись кожи, все благие намерения рассыпались в прах.       Я перехватил инициативу. Сцепил наши пальцы, навис сверху, уводя её руку над головой. Она улыбнулась — хитро, довольно, с огоньком в глазах.       Бля...       Я опустился к её шее, вдыхая неповторимый аромат — смесь пота, моей футболки, и чего-то глубокого, женского, от чего сносило крышу. Приник к коже, чувствуя, как бьётся её пульс под губами.       Она зашептала, и голос её дрожал: — Знаешь... мне всю жизнь внушали, что я истеричка, что должна быть другой. Что я слишком громкая, слишком эмоциональная, слишком живая. А с тобой так легко. Просто. Я ничего не боюсь. Мне ничего не стыдно.       Пальцы теребили мои кудри, гладили затылок. Я лёг на её грудь, слушая, как бьётся сердце. — Даже жутко, — улыбнулась она широко, и в этой улыбке было столько света, что я ослеп. — Я с тобой такая, какая есть. Не надо притворяться!       Я тёрся щекой о мягкую ткань футболки, пытаясь прийти в себя. Надо ответить. Сказать что-то важное. Лёг напротив, глядя в глаза — медовые, бездонные, мои. — В тебе нет ничего, что я ненавижу. Ты настоящая. Ты просто цены себе не знаешь.       Целовал её лицо — легко, едва касаясь. Лоб, веки, кончик носа, скулы, уголки губ. — Ты добрая... красивая... очаровательная... замечательная. — Пауза. Я замер напротив её губ, чувствуя дыхание. — Одним словом — прекрасна. — Знаешь, мне никто такого не говорил. Никогда.       Улыбнулась и притянула меня к себе.

***

Утро ворвалось слишком ярким солнцем. Оно било в глаза, заставляло жмуриться, прогоняло сны. День прощаний.       Я спустился на кухню первым — надо придумать завтрак, пока она спит в позе звезды, раскинув руки и ноги, уткнувшись носом в подушку.       Но на кухне меня ждал Третий.       Сидел за столом, попыхивал трубкой, и взгляд его был крайне недоволен при виде моей довольной физиономии. Дым вился к потолку, смешиваясь с утренним светом. Я поклонился. — Хокаге-сама, что-то... — У тебя 30 минут, чтобы собраться.       Куда? За что? — Что это значит? Куда идти?       Он бросил свёрток. Тяжёлый, перевязанный бечёвкой. Список имён и мест, исписанный мелким почерком. Голова не соображала спросонья. — К чему спешка? — Первый из списка покидает соседний город к концу дня. — Его взгляд зацепился за синяк на шее — там, где она старалась прошлой ночью. Ой. — Она там? — Да. Я разбужу. Будете ждать? — Да.       Аура презрения от старика была почти осязаемой. Он смотрел на меня так, будто я нашкодивший кот, которого застали за поеданием сметаны. Я шуншином метнулся в спальню.       Лин сидела на кровати, пытаясь прийти в себя. Алые волосы взлохмачены до неузнаваемости, моя футболка задралась, открывая трусики с забавными котами. Смотрела в одну точку, ещё не проснувшись. — Он там? — Да. Собирайся. Я попридержу дверь, но быстро — не уверен, что долго потягаюсь с Третьим.       Она улыбнулась сарказму — сонно, но тепло. Я стал собираться: форма, жилет, кунаи, свитки. Привычные движения, от которых давно отвык.       Через 20 минут мы вышли в приличном виде. Но на кухне было больше гостей.       Джирайя осматривал мой холодильник на предмет живности — заглядывал в морозилку, нюхал молоко, морщился. Фугаку о чём-то беседовал с Третьим — наверное, о Саске, о школе, о будущем. — Ну наконец-то, — сказал Глава.       Все трое осмотрели нас с головы до ног. Несколько раз. Представляя что-то своё. Я чувствовал себя экспонатом в музее. — Джирайя-сама! — Лин бросилась к жабьему саннину на шею, повисла на нём, как ребёнок. Я промолчу. — Лин! Так и знал, что вспомнишь старика! Выросла красавицей! — Он отстранил её, оглядел с гордостью. — Может, по сакэ за встречу?       Тут же получил палкой по шее от Третьего. — Хватит паясничать. У нас миссия. — О, Шисуи! — Джирайя переключился на меня, хлопнул по плечу так, что я присел. — Окреп! Будешь моим идеальным подспорьем. — Предполагалось, что будете работать порознь, — перебил Хокаге сухо. — Особо важные цели — вместе. Первый — Юта Кири, родственник феодала Ветра. Пройдём к воротам.

***

У входа в Деревню ждали сумки с провиантом — аккуратно упакованные, перевязанные. Я запечатал их в свитки, чувствуя, как пальцы дрожат. Меня нагнали остальные.       Они говорили, объясняли. Что-то о маршрутах, о явках, о паролях. Я ничего не воспринимал — смотрел, как у неё слезятся глаза. Зачем она делает такое лицо? Зачем так смотрит, будто видит в последний раз?       Когда они отошли, обсуждая какие-то детали, я приблизился к Лин. Она прятала лицо в красных локонах, сжимала кулаки. — Ты знала? — Да... — голос дрогнул. — Ещё вчера. Дед сказал.       Она упала в мои объятия, зарыдала в жилет. Словно резали наживо. Слёзы пропитывали ткань, тело тряслось от рыданий. — Эй, Шисуи, ты снова её обидел? — донёсся голос Джирайи. — Осади. — Третий закурил, наблюдая сцену. Дым медленно плыл к небу, таял в утреннем свете.       Она рыдала, кричала, просила остаться. Потом била в грудь — слабо, без силы, выплёскивая горечь. Я знал — просто так не отпустит. Каждый удар отдавался в сердце.       Минут через десять она выдохлась, тихо хныча. Я качал её, как ребёнка, прижимая к себе, гладя по спине. — Тише, тише... я вернусь. — Обещаешь? — Обещаю.       Рука на плече — тяжёлая, твёрдая. — Нам пора.       Джирайя. Я кивнул. Наклонился к её лицу, взял в ладони. Такое безобразное в своей печали лицо — опухшее, красное, мокрое от слёз. Я буду дико скучать по нему. По каждому миллиметру.       Стёр слёзы большими пальцами. — Я пойду. Только дождись меня.       Она пыталась отдышаться, хватала ртом воздух. — Я буду скучать. Ты только пиши... хоть иногда. Хотя бы пару строк. Чтобы я знала, что ты жив. — Да. Напишу, как только смогу.       Неловкое молчание. Воздух между нами звенел. — Прощай... — Прощай...       Я развернулся и пошёл к воротам. Не оглядывался. Не мог.       За спиной слышалось недовольное ворчание Третьего, крик Лин «Ничего не было!» — видимо, Хокаге что-то спросил. Фугаку, наверное, выдавливал подобие улыбки. Будь это его дочь — меня бы уже не было.       Джирайя положил руку на плечо, когда мы вышли за ворота. Лес встретил нас прохладой, запахом прелой листвы и утренней сырости. — Прощание всегда приносит боль, Шисуи. — Голос его звучал необычно серьёзно. — Но жизнь идёт вперёд, редко стоит на месте. И нам приходится двигаться с ней. Оставлять что-то позади. Надеяться, что оно дождётся.       Я смотрел на дорогу, уходящую в лес. Впереди — годы скитаний, опасностей, одиночества. Позади — она. Стоит у ворот, маленькая, с рыжими волосами, в моей футболке.       Я едва сдерживал слёзы.       Пора за работу.       Мы ещё встретимся. Когда-нибудь.