Ирьенин сердца I

Досье: Шисуи Учиха

Возраст: 20 лет. Рост: 188 см Вес: 70 кг Статус: действующий джоунин Режим службы: полный. Миссии назначаются без учёта периода восстановления. Ответственный за ведение: Третий Хокаге (Хирузен Сарутоби). Одобрено медслужбой: условно (с пометкой «крайне нежелательно без стабилизации состояния»). Параметры (максимум — 5)       Сила: 4. Физическая мощь соответствует элитному шиноби, но снижена на фоне хронического истощения.       Скорость: 5. Сохраняет выдающуюся скорость передвижения и реакции, хотя в стрессовых ситуациях возможны кратковременные провалы (снижение до 4).       Выносливость: 3. Из‑за синдрома хронической усталости и дефицита массы тела время эффективной работы ограничено. Требуется увеличенное время восстановления.       Интеллект: 5. Высокий стратегический и тактический интеллект, способность к анализу и прогнозированию.       Тайдзюцу: 4. Мастерство в ближнем бою сохраняется, но из‑за усталости возможны ошибки в технике и замедление реакций.       Ниндзюцу: 5. Владение широким спектром техник, включая уникальные способности Вечного мангекё.       Гендзюцу: 5. Один из сильнейших пользователей гендзюцу в Конохе. Точность и глубина иллюзий снижены на 15–20 % из‑за эмоционального состояния.       Сейшитсухенка (стихии): 4. Эффективно использует техники стихий для контроля поля боя, но реже применяет их в командных операциях из‑за экономии чакры.       Чакра: 4. Большой запас чакры, но расход повышен из‑за поддержания эмоционального контроля и компенсации усталости.       Контроль чакры: 5. Исключительный контроль, позволяющий выполнять сложные техники с минимальными затратами.

Тактический раздел.

      Стиль боя: формально — аналитико‑скоростной. В реальности наблюдается снижение скорости реакции на 15–20 %.       Планирование: сохраняет способность к детальной проработке сценариев, но всё чаще допускает ошибки в оценке рисков — пропускает критические переменные, связанные с собственной безопасностью.       Дистанция боя: придерживается средней (15–30 м), но в стрессовых ситуациях неоправданно сокращает дистанцию, провоцируя прямой контакт.       Техники: использует комбинации гендзюцу и тайдзюцу, однако точность и глубина иллюзий снижены. В командном режиме реже применяет стихийные техники.       Адаптивность: формально высокая, но в бою всё чаще застревает на одном сценарии, медленнее реагирует на неожиданные угрозы.

Физиологические особенности

      Дефицит массы тела: ~6 кг (прогрессирует) — из‑за нарушения режима питания, отсутствия аппетита.       Синдром хронической усталости: выраженный — после миссий требуется 36–48 часов восстановления вместо стандартных 12–18 часов.       Ослабленный иммунитет: частые простудные заболевания, затяжное восстановление после травм.       Астенопия: усиленное зрительное утомление при использовании доудзюцу — после 40–60 минут активной работы зрение размывается, появляются тёмные пятна.       Вегетососудистая дистония: регулярные скачки давления, головокружения, эпизоды кратковременной потери ориентации после применения техник Вечного мангекё.

Оперативные возможности

             Разрешённые задачи: все типы миссий без ограничений.       Ключевые преимущества: формально сохраняет владение техниками Вечного мангекё, скорость и стратегическое мышление. Фактически — эффективность снижена на 25–30 %.       Ограничения: отсутствуют (по личному распоряжению Хокаге).

Заключения специалистов

Заключение ирьенина‑терапевта (медслужба Конохи)

             Состояние пациента оценивается как неудовлетворительное с признаками прогрессирующего физического истощения. Отмечен дефицит массы тела в размере 6 кг, который продолжает нарастать на фоне нарушения режима питания и отсутствия аппетита. Иммунитет ослаблен: пациент подвержен частым простудным заболеваниям, восстановление после травм проходит медленнее обычного. Наблюдаются симптомы синдрома хронической усталости — время восстановления после миссий увеличено до 36–48 часов вместо стандартных 12–18 часов. Рекомендую немедленный отвод от миссий на 14 дней с назначением усиленного рациона и регулярного контроля артериального давления и показателей зрения. При сохранении текущей нагрузки прогнозирую риск острого срыва в течение 2–3 недель. Подпись: доктор Хаято Мидзуно, терапевт медслужбы Конохи

Заключение офтальмолога (отдел спецмедицины)

      При осмотре выявлена прогрессирующая астенопия с выраженным утомлением зрительных функций при активации доудзюцу. После 40–60 минут непрерывной работы с использованием шарингана пациент отмечает размытость зрения и появление тёмных пятен в поле зрения. Это существенно снижает боевую эффективность и создаёт риск временной слепоты в условиях боя. Рекомендую ограничить время непрерывного использования шарингана до 40 минут. При превышении этого лимита вероятность критической ошибки в бою резко возрастает. Подпись: доктор Рейко Сато, офтальмолог отдела спецмедицины

Заключение психолога (психологическая служба Конохи)

      В ходе обследования диагностирован тяжёлый депрессивный эпизод с признаками суицидального риска (уровень 2). Пациент демонстрирует выраженную эмоциональную отстранённость и склонность к самоизоляции, избегает социальных контактов. Отмечаются признаки саморазрушительного поведения: принятие избыточных рисков в бою, пренебрежение мерами безопасности. Со стороны вегетативной системы фиксируются проявления стресса: бессонница, периодические панические атаки в периоды затишья. Считаю необходимым немедленный отвод пациента от боевых миссий и назначение курса психотерапии с возможной медикаментозной поддержкой. При сохранении текущей боевой нагрузки высок риск фатальной ошибки в бою или острого психического срыва. Подпись: доктор Кейко Танака, психолог психологической службы Конохи

Заключение тактико‑оперативного оценщика (штаб АНБУ)

      По результатам анализа боевых отчётов и наблюдений эффективность Шисуи Учихи снижена на 25–30 % относительно базового уровня. Отмечаются замедленная реакция на неожиданные угрозы, склонность застревать на одном тактическом сценарии, ошибки в оценке рисков, особенно связанных с личной безопасностью. Рекомендую использовать его только на миссиях низкого и среднего риска при обязательном сопровождении опытного напарника. Текущий статус — условно годен (статус «Жёлтый-2»). Приоритет замены в операциях высокого риска — высокий. В случае ухудшения состояния требуется немедленный отвод от службы и реабилитация. Подпись: капитан Юкихиро Накамура, тактико‑оперативный оценщик штаба АНБУ

Итоговый вердикт комиссии

      На основании заключений специалистов общий статус Шисуи Учихи определяется как ограниченно годен с жёсткими ограничениями. Временно допускается к выполнению миссий низкого и среднего риска при условии обязательного сопровождения напарника и еженедельного медицинского контроля. Срок пересмотра статуса установлен через 14 дней. В случае выявления ухудшения состояния предписывается немедленный отвод от службы с последующей принудительной реабилитацией. Подписи членов комиссии: Доктор Хаято Мидзуно Доктор Рейко Сато Доктор Кейко Танака Капитан Юкихиро Накамура Подтверждение Хокаге: «Служить в полном объёме. Ответственность беру на себя» — подпись Третьего Хокаге

Ирьенин сердца I

Прикрываю глаза — боль накатывает волной, острой и пульсирующей, будто кто‑то вбил раскалённый гвоздь прямо в затылок. Она не отпускает с самого утра, вбивает в голову эти раскалённые гвозди с каждым ударом сердца. В висках стучит, в ушах — глухой гул, сквозь который едва пробиваются звуки леса: шелест хвои, треск сухой ветки под чьей‑то ногой, далёкий крик птицы — резкий, предостерегающий.       Мы уже несколько часов пробираемся сквозь сумрачный лес вокруг Конохи. Ветви цепляются за одежду, под ногами — то вязкий мох, то острые корни, то россыпь скользкой хвои. Каждый шаг даётся тяжелее предыдущего. Воздух густ и неподвижен, будто сам лес затаил дыхание. Пахнет влажной землёй и прелой листвой. Где‑то рядом капает с ветки — кап… кап… Ритмично, будто отсчитывает секунды до чего‑то неизбежного.       Скоро начнётся Экзамен на чуунина. Хокаге не может допустить, чтобы окрестности деревни кишили нукенинами и разбойниками — любая такая шайка может обернуться бедой в самый ответственный момент.       Риск высок — слишком много укромных мест, слишком много троп, ведущих прочь от деревни, слишком много теней, в которых может таиться угроза. Потому на зачистку бросили лучших: АНБУ и опытных джоунинов. И меня поставили во главе отряда — как будто одного моего имени достаточно, чтобы прикрыть неопытность остальных.       Я бросаю взгляд на своих подчинённых. Аями старается держаться уверенно, но я вижу, как подрагивают её пальцы на рукояти куная. Она подходит ко мне ближе, заглядывает в лицо с притворной заботой: — Учиха‑сан, с Вами всё в порядке?       В её глазах — наивная тревога, слишком светлая, слишком простая. Будто она и правда верит, что одной этой фразы хватит, чтобы развеять любую беду. Пальцы Аями нервно поправляют прядь волос, потом снова сжимают рукоять куная — движения резкие, неуверенные, как у ребёнка, который впервые надел отцовские доспехи. — Да… просто устал, — отмахиваюсь, не глядя на неё. Боль бьёт в виски, и каждое слово даётся с усилием. — Рензо, есть новости?       Рензо застыл впереди, активировав бьякуган — в его позе столько нарочитой сосредоточенности, будто он позирует для свитка с портретами великих шиноби. Вся его поза говорит о предельной концентрации, но в том, как он сжимает кулаки, проглядывает юношеская горячность. Он старается выглядеть опытным, но я вижу: в глубине души он всё ещё мальчишка, который только учится быть воином. — Мне нужно время! — доносится его голос из нескольких метров от нас.       Кёта стоит чуть позади, наблюдает. Он пытается держаться хладнокровно, бросает реплики о ситуации вокруг — нарочито громко, слишком профессионально. Словно читает лекцию перед аудиторией. Но в его взгляде, в том, как он чуть подрагивает пальцами перед тем, как что‑то сказать, читается не опыт, а желание его изобразить. Он старается казаться старше, мудрее, но для меня он всё равно как подросток, впервые попавший на настоящую миссию.       Они пытаются произвести на меня впечатление — то ли своими слишком громкими репликами, то ли попытками возвысить меня над ними, рассыпаясь в показном уважении. «Учиха‑сан, разрешите…», «Шисуи‑сама, как вы считаете…». Будто не понимают, что сейчас не время для церемоний. Будто забыли, ради чего мы здесь.       Аями делает шаг ближе, открывает рот, чтобы что‑то сказать — наверняка очередную пустую заботу, — но осекается: Рензо резко поднимает руку, подавая знак молчания. Мы замираем. Даже ветер будто утихает на мгновение.       Лес вокруг словно затаил дыхание. Тени деревьев ложатся на землю рваными узорами, а где‑то вдалеке снова кричит птица — тревожно, настойчиво. Как будто предупреждает. — Есть, — тихо произносит Рензо, опуская руку. Его бьякуган деактивируется, и он поворачивается к нам. — В трёхстах метрах к северо‑западу. Группа из пяти человек, один — нукенин S‑ранга. Лагерь укреплён, посты выставлены.       В воздухе повисает напряжение. Аями нервно сглатывает, Кёта непроизвольно сжимает кулак. Я поправляяю рукав — ткань скользит по костистому запястью. Ощущение, будто я стал меньше, будто тело усохло, а форма осталась прежней.       Делаю глубокий вдох, прогоняя боль и раздражение. Сейчас не время для слабости и не время для их наигранного внимания. — Строимся, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Кёта, возьмёшь левый фланг. Аями, прикрываешь тылы. Рензо, ты ведёшь нас к позиции для атаки. Действуем тихо. Приказ есть приказ...       Мы сдвигаемся с места. Под ногами шуршит хвоя, хрустят ветки. Лес молчит, будто затаил дыхание. Но я знаю: скоро всё изменится. Скоро начнётся бой.       Приказ прост и беспощаден: выявить, отследить, устранить. Без исключений. Без пощады. И я выполню его — несмотря на головную боль, несмотря на тяжесть в груди, несмотря на то, что эти трое пока больше похожи на учеников академии, чем на боевых товарищей.       Я стискиваю зубы — боль в висках бьёт пульсирующими волнами, будто кто‑то методично вбивает гвозди глубже с каждым шагом. Каждый резкий звук отдаётся в голове раскатом грома, заставляет невольно морщиться. Надо сосредоточиться, но мысли путаются, а боль всё нарастает — тупая, изматывающая, высасывающая силы.       Бегу сквозь сумрак леса, стараясь не обращать внимания на эту пытку. В ушах — стук сердца и шорох листвы, в ноздрях — запах влажной земли и гниющих листьев. Сквозь пелену боли улавливаю тревожные сигналы: слишком звонкий голос Аями, нарочито чёткие реплики Кёты, сосредоточенное сопение Рензо. Их неопытность и наивная храбрость сейчас кажутся ещё более чужими — когда каждый лишний звук, каждое неверное движение отзываются новой вспышкой боли в голове. Опасность рядом, я чувствую её затылком… и отчаянно пытаюсь удержать контроль — над ситуацией, над командой… и над этой проклятой болью, которая норовит сбить с ритма, затуманить сознание. Нужно продержаться. Нужно успеть.

***

Несмотря на мои опасения, основная масса врагов была нейтрализована быстро — и в основном самими ребятами. Мне оставалось лишь чуть подталкивать их, намекать на верные действия. На большее я сейчас не был способен: боль в висках пульсировала, отдаваясь глухими ударами в затылке, мешала сосредоточиться, высасывала силы.       Аями радостно подпрыгивала и хлопала в ладоши, не ожидая такой быстрой победы. Остальные осматривали поверженных, сверяли с заявкой. Но меня не покидало гнетущее чувство — что‑то не так. Сверяюсь с листом: должен быть ещё один. Чёрт! Он где‑то рядом, выжидает, ждёт, пока я расслаблюсь. — Учиха‑сан, мы же классно отработали, чем вы недовольны? — возмутилась куноичи. — Одного не хватает, — отвечаю резко. Все оборачиваются ко мне — в глазах испуг, растерянность.       В тот же миг воздух наполняется свистом стали: в меня летит сотня кунаев, каждый увенчан взрывной печатью. Время будто замедляется. Я жду до последнего — до того мгновения, когда остриё едва не касается щеки. Ещё секунда — и всё было бы кончено… Но реакция опережает мысли.       Вечный Мангекё пробуждается в сознании — мир распадается на фрагменты, окрашивается в багрово‑чёрные тона. Вижу траекторию каждого куная, вижу замах врага, его затаённое дыхание, биение сердца. Пора опробовать новую технику — «Кагэ но Эйэн» .       Делаю глубокий вдох, фокусирую чакру в глазах. Пространство вокруг искажается, словно поверхность воды от брошенного камня. Каждый кунай замирает в воздухе на долю секунды — достаточно, чтобы я скользнул в сторону. На прежнем месте остаётся едва заметный силуэт — иллюзия, которая отвлекает врага.       Но он быстро приходит в себя и бросается в контратаку — нож наголо, скорость выше обычной. Не успеваю уклониться… Пора задействовать вторую технику.       «Дзикан но Кадзэ» — мысленно произношу я, активируя гендзюцу через Вечный Мангекё. Противник на мгновение замирает: для него время замедлилось, движения стали вязкими, словно он плывёт в густом сиропе.       …пространство снова дрогнуло. Я появляюсь прямо перед врагом — не просто перемещение, а мгновенный скачок сквозь слои реальности. Враг ошеломлён: он не успевает отреагировать, когда моя рука касается его плеча. Техника Вечного Мангекё проникает в его нервную систему — не атакует, а мягко блокирует импульсы. Противник обмякает и беззвучно оседает на землю.       Тишина. Только шум ветра в ветвях и тяжёлое дыхание команды. Боль в голове всё ещё терзает, но теперь она — лишь фон. — Получилось… — шепчу я, с трудом переводя дух. Впервые применил обе техники в бою подряд. Работают. — Шисуи‑сама! — Аями бросается ко мне, глаза горят восторгом. — Это было невероятно! Вы словно телепортировались! Как вы это сделали? Вы такой сильный, такой гениальный! Я даже не успела понять, что произошло, а враг уже лежит!       Она продолжает сыпать комплиментами, восхищённо разглядывает меня, чуть ли не подпрыгивает от восторга: — Вы настоящий мастер! Я всегда знала, что вы способны на что‑то невероятное! А эти техники… Они просто потрясающие! Вы должны научить меня чему‑нибудь подобному!       Я устало вздыхаю, подавляя раздражение. Её восторженный тон режет слух — сейчас не время для похвалы. Слишком свежа память о кунаях у лица, слишком сильна боль в висках. — Достаточно, Аями, — прерываю её холодно, стараясь говорить ровно. — Мы ещё не в безопасности. Хвалебные речи оставим на потом.       Она замирает, слегка краснеет, опускает глаза: — Простите, Учиха‑сан… Я просто… — Проверяем периметр, — бросаю коротко, не дожидаясь извинений. — И на этот раз — без ошибок. Держи дистанцию и будь начеку.       Она выпрямляется, стараясь выглядеть серьёзной: — Да, Учиха‑сан! Всё будет сделано!       Мы движемся дальше, а я ощущаю, как остатки чакры пульсируют в висках — но теперь это не только боль, но и отголосок триумфа. Новые техники доказали свою силу. И лучше бы команде поскорее научиться действовать без лишних слов.

***

Вернулся в Деревню под закат — багряный, тяжёлый, будто пропитанный кровью минувшего дня. Снова это неописуемое чувство: я всё ещё жив. В груди — не облегчение, а глухая усталость, словно каждый шаг, каждый вздох дались ценой, которую пока не готов подсчитывать.       Деревня словно застыла во времени. Какой бы я ни приходил сюда — она не меняется. Те же люди, те же причудливые строения, те же ниндзя, снующие туда‑сюда с показной бодростью. Розовый закат окрасил крыши в цвет запекшейся раны, отбрасывает длинные тени, похожие на когти, тянущиеся ко мне. Воздух густ от запахов дыма, еды, пота — и чего‑то ещё, неуловимого.       Усталость накатывает волной, тяжёлой и неотвратимой, давит на плечи, заставляет мышцы ныть, а веки — слипаться. Хочется упасть прямо здесь, на эту пыльную улицу, и не вставать до утра. Но я держу спину прямо. Нельзя показывать слабость. Ни здесь. Ни сейчас. — Учиха‑сан… — раздаётся робкий голос за спиной. Аяме. Она мнётся, теребит край рукава, глаза опущены. — Простите нас… Из‑за нашей неосторожности вы чуть не погибли. Позвольте… угостить вас ужином в «Ичираку Рамен»?       Я оборачиваюсь к ней. В её глазах — искреннее беспокойство, почти детская надежда. На мгновение во мне что‑то дрогает, но я тут же гашу это чувство. Слишком много раз я позволял эмоциям мешать делу. — Аяме‑чан, — говорю я ровным, спокойным голосом, — твоя забота приятна, и я ценю её. Но сегодня я не могу принять твоё предложение.       Она хочет возразить, уже приоткрывает рот, но я мягко, но твёрдо продолжаю: — Это не вопрос вежливости или желания — это необходимость. Хокаге ждёт моего отчёта по сектору. Сейчас важнее всего выполнить долг перед Деревней и командой.       Аяме опускает взгляд, нервно проводит рукой по волосам. — Но… может, хотя бы завтра? Или послезавтра? Я просто хочу отблагодарить вас…       Я делаю шаг ближе, смотрю ей прямо в глаза — не строго, но непреклонно. — Аяме, — произношу чуть тише, но так же твёрдо, — благодарность — это не долг, который нужно возвращать ужином. Если ты хочешь выразить признательность, сделай это иначе: будь внимательнее в бою, слушай указания, совершенствуй навыки. Это будет лучшей благодарностью для меня как для твоего капитана.       Она краснеет, кивает, с трудом сдерживая эмоции. — Да, Учиха‑сан. Простите. Вы правы. — Ничего, — киваю в ответ. — Я не сержусь. Просто помни: в нашем деле приоритеты должны быть расставлены верно. Сейчас — долг. Потом, если будет время и возможность, мы поговорим о чём‑то другом. Но не сейчас.       Разворачиваюсь, делаю несколько шагов, затем на мгновение замираю и, не оборачиваясь, добавляю: — Будь начеку, Аяме‑чан. И не трать силы на пустые ожидания.       И растворяюсь в дымке. Закат догорает, окрашивая небо в цвета старых шрамов. Бросаю взгляд за спину, ожидая преследования. Все таки я слукавил, говоря, что я пойду сразу к Хокаге. Прежде я заверну в поликлинику.       Поворачиваю голову — и взгляд упирается в Хьюгу Йоширо. Этот… друг Лин. Воздух между нами будто сгущается, становится колючим, пропитанным злобой. Отталкиваю его резким движением и иду дальше, но он перехватывает мою руку — хватка железная, болезненная, словно тиски сомкнулись вокруг запястья. — Отвали, — бросаю коротко, не оборачиваясь. Голос звучит глухо, будто из‑под толщи воды.       Он медленно, нарочито медленно обходит меня кругом, осматривает сверху вниз — с презрением, с издёвкой. В воздухе витает тяжёлый запах пота и дешёвого сакэ, от которого сводит желудок. Где‑то рядом скрипит ржавая вывеска лавки, раскачиваемая порывом ветра, — звук резкий, скрежещущий, будто кто‑то царапает гвоздём по металлу. — Ты просто динамо‑машина, Учиха, — выплёвывает он, и в его голосе столько яда, что он, кажется, оседает на губах. — Разве стоило обижать ту девочку? Аями ведь от чистого сердца…       Я с силой выдергиваю руку из его хватки. Мышцы напрягаются до предела, вены на шее вздуваются. Внутри всё закипает — медленно, но неумолимо, как лава в проснувшемся вулкане. — Не твоё дело. Я тороплюсь, — цежу сквозь зубы, стараясь не сорваться. — Так что ж ты снова не сбежал? Как ты это любишь, — его голос звучит издевательски, с хрипотцой, будто он давно не пил воды. В нём слышится торжество — он знает, куда бить.       Провоцирует. Специально. Я просто уйду. Но он идёт следом — шаги тяжёлые, неровные, один сапог чуть подволакивается, словно после вчерашнего падения. Каждый его шаг отдаётся у меня в висках, как удары молота. — Блять, иди куда шёл, Хьюга. Не до тебя сейчас, — резко оборачиваюсь к нему, и наши взгляды сталкиваются — два острых лезвия, готовых к схватке. — Интересно мне… — он замедляет шаг, растягивает слова, смакует их, как последнюю каплю яда. — Смотреть на новое чудо природы. Как же тебя ещё земля носит, уродец лупоглазый?       Его ошибкой было подходить ко мне после миссии. Перед глазами всё ещё мелькают образы минувшего боя: кровь на лезвии куная, хрип противника, треск ломающихся веток. Мир вокруг сужается до точки — до его лица, до насмешливого блеска в глазах. Резкий взмах — и кулак врезается ему промеж глаз. Он отшатывается, теряет равновесие, но вместо злости на лице появляется эта его странная улыбка — будто он ждал именно этого. — Что, выпустил пар? Так заверши начатое — убей меня! Как и её. Ты это умеешь, — голос Йоширо срывается на хриплый шёпот, и в нём столько боли и ненависти, что она, кажется, пропитывает воздух вокруг.       Начинают собираться зеваки. Кто‑то перешёптывается за спиной, кто‑то откровенно пялится, кто‑то делает ставки — я слышу обрывки фраз: «Учиха против Хьюги…», «Да он его на куски порвёт…», «Спорим на три рё?». Тёплый ветер гонит по мостовой обрывки бумаги и сухие листья, поднимает пыль, которая оседает на лицах зевак. — Ты даже не знаешь, о чём говоришь… — бросаю я. — Иди проспись, пропойца.       Тот вскакивает, пошатываясь. Его тень, искажённая неровным светом уличных фонарей, дёргается на стене дома, будто живое существо, готовое наброситься. — Что? Снова бежишь? — его голос становится громче, злее. — А ведь в глубине души знаешь: ты убийца. Твоя проклятая сила забирает всех вокруг тебя, оттого‑то все, кто посмел пригреть тебя, сейчас уже греют землю... Лучше бы умер ты, чёртов фрик…       Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за грудки. Пальцы впиваются в ткань жилета, ткань трещит. Люди вокруг собираются плотнее — с жадным любопытством, как на грядущую битву Учихи и Хьюги, будто на шоу. Кто‑то ахает, кто‑то отступает на шаг, но большинство лишь теснее смыкают круг. Что ж они не думают, что об их безопасности тут никто задумываться не будет…       У меня есть пятнадцать минут до прибытия Полиции. Время тикает, отсчитывая мгновения, как метроном перед казнью. Где‑то вдали слышен отдалённый звон колокола — раз, другой, третий. Каждый удар эхом отдаётся в груди, отдаёт болью в висках.       Йоширо кусает губы, пытаясь вглядеться в мои шаринганы. Что он ищет на дне моих глаз — вину, страх, раскаяние? Но там только пустота и усталость. Красные узоры додзюцу едва заметно мерцают, отражая багровый закат, который окрашивает улицы в цвет запёкшейся крови. — Ты просто… жалкое подобие человека. Червь. Слизняк, — его правая рука обрамляется чакрой — голубоватое свечение пульсирует вокруг пальцев, будто живое. Оно мерцает, пульсирует в такт его ярости, растёт, наливается силой. Он намерен убить меня одним ударом прямо сейчас. Показная казнь. Публичная расплата. Воздух между нами густеет, становится тяжёлым, почти осязаемым. Даже ветер затихает, словно боится помешать. — Так что ж ты от меня хочешь? — говорю я тихо, почти беззвучно. — Что бы ты сейчас ни говорил… её ничего не вернёт. Ничего.       На мгновение всё замирает. Звуки стихают: ни смеха, ни шёпота, ни шагов. Только моё дыхание и его — прерывистое, хриплое. Мы стоим лицом к лицу, в сантиметре от смертельного удара. Йоширо сжимает кулак, чакра вокруг него пульсирует всё ярче, готовясь высвободиться…

«Убей меня»

      Йоширо замирает. Его рука с чакрой дрожит. Он смотрит на меня — и в его взгляде мелькает что‑то новое: не только ярость, но и растерянность, и боль, такая же глубокая, как у меня. Он открывает рот, будто хочет что‑то сказать… но в этот момент из‑за угла выскакивает Айко.       Айко приземляется прямо между нами, встаёт на задние лапы, распушает хвост и издаёт низкий, угрожающий рык — совсем не кошачий, а скорее напоминающий рёв опытного джоунина перед боем. Толпа замирает. Даже Йоширо на мгновение теряет концентрацию — чакра вокруг его руки мерцает и гаснет. — Вы что, совсем с ума сошли?! — громко и властно мяукает Айко. — На улице, посреди деревни, затеять бой шиноби S‑ранга?! Да вы хоть понимаете, сколько гражданских может пострадать, если вы тут развернёте свои техники?!       Йоширо хмурится, делает шаг вперёд: — Айко, не вмешивайся. Это наше дело.       Я невольно напрягаюсь — знаю, что сейчас будет. И точно: кот резко прыгает — и в мгновение ока оказывается у Хьюги на спине. Прежде чем Йоширо успевает среагировать, Айко отталкивается и бьёт его задней лапой по затылку — несильно, но так неожиданно и точно, что тот теряет равновесие и едва не падает. — Что за… — Йоширо оборачивается, глаза расширены от изумления. — «Что за…»? — передразнивает Айко. — Двое взрослых шиноби, лет по двадцать каждому, а ведёте себя хуже генинов после первой миссии! Вы что, забыли все правила? Забыли про ответственность перед деревней?       Он поворачивается ко мне: — Шисуи, ты! Элитный ниндзя, носитель шарингана — и позволяешь себе втягиваться в уличную драку? Где твой контроль? Где тактика? Ты должен быть примером для младших, а не устраивать балаган на потеху зевакам!       Я молчу, слегка покачиваюсь — голова раскалывается от мигрени, каждая мышца ноет после тяжёлой миссии. Айко замечает это первым.       Айко резко оборачивается к Йоширо: — А ты, Хьюга! Гордость клана — и провоцируешь товарища на схватку, когда он едва на ногах стоит? Ты позоришь свой клан! Где дисциплина? Где честь? — Да что ты вообще понимаешь, кошак?! — вспыхивает Йоширо. — Ты здесь вообще меньше года — какое право имеешь нас учить?! Мы сами разберёмся, без твоих нравоучений! — Разберётесь, говорите? — Айко медленно подходит к Йоширо, смотрит ему прямо в глаза. — Тогда ответьте мне как шиноби Конохи: что важнее — доказать свою правоту сейчас или выполнить долг перед деревней?       Йоширо молчит, но видно, что он всё ещё сопротивляется. — Йоширо, — строго говорит Айко, — помоги Шисуи дойти до поликлиники. Он явно не в форме после миссии, а ты сейчас в состоянии это сделать. Это не просьба — это приказ. Как от представителя здравого смысла в этой ситуации. — С чего бы мне ему помогать? — хмуро бросает Йоширо. — Мы никогда не были друзьями. Мы всегда соперничали. Зачем мне тратить время на то, чтобы вести его куда‑то? — Потому что вы шиноби Конохи, — отрезает Айко. — И когда один из вас возвращается с тяжёлой миссии в плохом состоянии, долг другого — помочь. Это дисциплина. Это кодекс. Это то, что делает вас не просто бойцами, а хранителями Воли Огня. — Я сам дойду, — пытаюсь возразить я. — Нет, Шисуи, — перебивает меня Айко. — Ты сейчас не в том состоянии, чтобы спорить. И ты, Йоширо, не отвертишься. Поможешь ему дойти. Молча. Без напоминаний о старых спорах. Как положено шиноби Деревни. — Но… — начинает Йоширо. — Никаких «но»! — голос Айко звучит жёстко. — Вы оба дали присягу. Вы оба носите протектор. Так действуйте соответственно! Шиноби не добивает уставшего товарища — он его поддерживает. Шиноби не создаёт угрозу деревне из‑за личных разногласий — он ставит долг выше эмоций.       Йоширо стискивает зубы, смотрит на меня — на моё бледное лицо, на то, как я непроизвольно сжимаю виски. Его взгляд смягчается. — Ладно, — наконец говорит он. — Я помогу. Но это не значит, что я с тобой согласен, Айко. — Это и не нужно, — мурлычет кот. — Главное, что ты действуешь как шиноби Конохи. А это уже шаг вперёд.       Йоширо молча подходит и осторожно закидывает мою правую руку на себя. Я не сопротивляюсь.       Айко поворачивается к толпе, выпрямляется во весь свой небольшой рост, с достоинством кланяется — сначала влево, потом вправо, затем в центр. — Благодарю за внимание, уважаемые жители Конохи! — торжественно объявляет он. — Спектакль «Как два шиноби чуть не разрушили Коноху» успешно завершён. Все актёры живы, декорации целы, деревня в безопасности!       Толпа взрывается аплодисментами. Кто‑то одобрительно свистит, кто‑то смеётся, хлопает в ладоши. Несколько монет со звоном падают к лапам Айко — одна, вторая, третья… Кот ловко поддевает их лапой, собирает в небольшую горку, аккуратно перекладывает в маленький мешочек. — Премного благодарен за поддержку! — мурлычет Айко, подмигивая ближайшему зрителю. — Ваши взносы пойдут на содержание особо упрямых шиноби в надлежащем состоянии!       Затем он быстро опускается на все четыре лапы, ловко подбирает мешочек в зубы и стремительно убегает за нами.       Мы с Йоширо синхронно вздыхаем, слыша, как толпа продолжает аплодировать Айко, выкрикивая что‑то вроде «Браво, кот!» и «Какой артист!». — И почему я не удивлён… — бормочет Йоширо, слегка покачивая головой. — Потому что Айко всегда найдёт способ превратить серьёзную ситуацию в представление, — отвечаю я с усталой усмешкой. — Зато сработало, — замечает Йоширо. — Идём. Постараюсь уронить тебя по дороге. — Только попробуй, — киваю я. — А то Айко потом устроит второе представление — «Как Йоширо не справился с простой задачей».       Мы медленно идём по улице: я — сжимая зубы от пульсирующей боли в висках, Йоширо — поддерживая меня, Айко — семеня рядом, время от времени оглядываясь на толпу и довольно помахивая хвостом. Ветер шевелит мои волосы, где‑то вдалеке снова раздаётся звон колокола.       Дойдя до стойки регистрации, я слегка опираюсь на неё, чувствуя, как пульсирующая боль в висках отдаётся в затылке. В воздухе витает слабый запах антисептиков, смешанный с ароматом свежесваренного чая — где‑то неподалёку, видимо, устроена зона отдыха для персонала. За стойкой сидит пожилая куноичи с седыми прядями, выбивающимися из‑под повязки. Она поднимает глаза, узнаёт меня и мягко улыбается. Прошу лишь одного ирьенина: — К неврологу Рюичи Учиха. — Да‑да, Шисуи‑сан, — кивает женщина, быстро находя карточку в стопке. — Четвёртый этаж, кабинет 402. Лифт справа, лестница в конце коридора. Рюичи‑сан уже предупреждён — он вас ждёт. — Можете идти в принципе… дальше я сам справлюсь, спасибо, — бросаю я своей невольной компании, оборачиваясь к Йоширо и Айко.       Айко и Йоширо переглянулись, прикидывая свои соображения. Маленькая мысленная борьба шла между ними — по выражению лица Йоширо видно, как он колеблется между желанием уйти и страхом расплаты от ниннеко. Айко, судя по всему, снова одержал победу: кот едва заметно кивнул, а его усы чуть дрогнули в многозначительном жесте. — Ну как же мы бросим нашего самого сильного, самого незаменимого и самого красивого Учиху Шисуи. Мы, так уж и быть, подождём тебя здесь. Надо же узнать, чем ты гасишься, в конце концов… — на этом Йоширо ощутил всю остроту когтей ниннеко на своей голени. — Давай, двигай уже, а то твой кошак от меня живого места не оставит.       Я едва сдерживаю улыбку. В голове проносится мысль: А что будет, если я подарю этому коту кунай и пару сюрикенов?       Ухмыльнувшись, разворачиваюсь в сторону лифта. Четвёртый этаж. 402‑й кабинет.       Без стука захожу внутрь — Рюичи сидит за столом, склонившись над толстым фолиантом с пометками на полях. Его тёмные волосы слегка растрёпаны, несколько прядей падают на лоб. Он одет в стандартную форму ирьенина — светло‑серый халат поверх тёмно‑синей рубашки с закатанными до локтей рукавами, на шее висит небольшой кристалл чакры на шнурке. Очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа, и он машинально поправляет их, когда поднимает голову. — Рю‑кун, привет! Я тут ненадолго… — говорю я, прикрывая за собой дверь.       Рюичи поднимает голову, натягивает очки, чтобы разглядеть своего гостя получше. Его длинные, тонкие пальцы всё ещё держат страницу книги, будто он готов в любой момент вернуться к чтению. — Шисуи… снова мигрень, да? — он откладывает книгу, встаёт и жестом указывает на кушетку у стены. — Садись, я сначала тебя осмотрю.       Я мешкаю. Не очень хочется тут задерживаться — хочется просто получить рецепт и вернуться к делам. — Да давай, может, в следующий раз? Просто можешь дать рецепт на те анальгетики, а то они у меня улетают только в путь. — Это потому что ты их глотаешь без разбора, — строго перебивает Рюичи. — Сядь, я сказал.       Он подходит, надавливает мне на плечи, заставляя опуститься на кушетку. Сквозь ткань формы я чувствую, как он начинает пропускать сквозь пальцы чакру — мягкое, едва уловимое тепло обследования коры головного мозга.       Его длинные пальцы впиваются в мои кудри, достав до кожи, двигаясь методично, словно выискивая болевые точки. И они их всегда удачно находили. — Тут же болит… — констатирует он, слегка надавливая на висок. — Ясно.       В кабинете тихо — только тиканье настенных часов и редкое шелестение страниц, когда Рюичи берёт со стола блокнот, чтобы сделать пометку. За окном слышится отдалённый гул деревни, но здесь, в этом маленьком пространстве, время будто замедляется. — Полежи минут пять, — говорит Рюичи, включая небольшой аппарат с кристаллами чакры. Те мягко мерцают, отбрасывая на стены причудливые блики, похожие на танцующих светлячков. — Сейчас сниму напряжение, и станет легче. — Не стоит, меня ждут… — начинаю я, но осекаюсь.       Ох. Этот взгляд мне известен: чуть прищуренные глаза, лёгкая складка между бровей — ещё слово, и полетишь вниз по лестнице, ведь и так всё лечение насмарку. Замолкаю, послушно откидываюсь на кушетку.       Рюичи вздыхает, проводит ладонью над моим лбом — от его пальцев исходит ровное, успокаивающее тепло чакры. — Шисуи… Таблетки в таком состоянии тебе запрещены. У тебя развивается зависимость. Поэтому… — он отрывает листок с формой справки, аккуратно вписывает данные, ставит печать. — Я продлеваю твой отдых до 48 часов. За это время тебе нужно выспаться и восстановить режим сна. Исключи все нейровозбудители и… — Рюичи‑кун, это, конечно, прекрасно, — пытаюсь возразить я. — Но Деревня сейчас нуждается во мне. Хокаге лично… — Думаю, твой диагноз его убедит, — твёрдо перебивает Рюичи. — У тебя мигренозный статус. Молодец, доработался. А теперь дай я тебе помогу…       Он мягко надавливает на виски, снова пропуская через пальцы чакру. Боль, которая ещё минуту назад казалась невыносимой, постепенно отступает, сменяясь приятной пустотой и усталостью. Где‑то вдалеке слышится тиканье часов, а за окном — редкие голоса прохожих и щебет вернувшихся с юга птиц.       После получаса процедур мы выходим с Рюичи из кабинета. Он явно недоволен тем, как я слежу за своим здоровьем, оттого и чуть злее обычного — брови всё ещё сведены, губы сжаты в тонкую линию. — И чтобы без фокусов, Шисуи, — строго говорит он, поправляя сумку через плечо. — Никаких миссий, никаких тренировок, никакого кофе. Только сон, еда и свежий воздух. Понял?       Киваю, чувствуя, как тяжесть уходит не только из головы, но и из плеч — будто сбросил с себя груз, который носил слишком долго.       Рюичи заходит за мной в лифт, нажимает кнопку первого этажа. Кабина плавно опускается, а за окном лифта — уже совсем сумерки, первые звёзды и огни фонарей, зажигающиеся вдоль дорожек деревни. — Если за 48 часов не уснёшь — я сам приду за тобой. И поверь, мои методы тебе явно не понравятся. — бросает он напоследок, слегка поворачиваясь ко мне.       Мы всё ещё в лифте больницы — тусклый свет мерцает над головой, а за стеклянной стеной мелькают этажи, отмеченные зелёными знаками отделений.       Я привычно натягиваю улыбку, но Рюичи только хмурится и достаёт из кармана планшет с моими данными. — Шисуи, хватит, — резко обрывает он. — Давай без «я в порядке». У меня перед глазами твои анализы, и они говорят совсем другое. Ты не восстанавливаешься. Пульс в покое — слишком высокий. Сон — поверхностный, прерывистый. За два месяца ты потерял больше пяти килограмм, хотя режим тренировок не менялся. На прошлой неделе ты не смог пройти простой тест на реакцию — она упала почти на четверть. — Рю‑кун, ты же понимаешь… — начинаю я, но он перебивает: — Понимаю. Прекрасно понимаю. Хокаге гонит тебя работать на все сто. Каждый день — новая миссия, новые отчёты, новые задачи. «Шисуи справится», «Шисуи надёжный», «Шисуи никогда не подведёт». Я слышал эти фразы не раз. И видел, к чему это приводит.       Рюичи делает шаг ближе, его голос звучит жёстко, но без злости — только чистая, неумолимая правда: — Ты не просто устаёшь. Ты убиваешь себя. Ещё пара недель в таком режиме — и твоё сердце не выдержит. Или нервная система даст сбой прямо в бою. Или ты ошибёшься в технике из‑за усталости — и это будет стоить тебе жизни. Это не угроза. Не запугивание. Это мой тебе, как медика, вердикт.       Двери лифта разъезжаются со скрипом — старым, привычным, почти домашним. Вечер. Конец смены. За окном — закат, окрасивший небо в персиковые и сиреневые тона, а в воздухе витает запах свежескошенной травы и цветущей вишни. Где‑то за стеной слышится смех медсестры, скрип половиц, далёкий лай собаки — всё это создаёт ощущение чего‑то настоящего, живого. — Ну можно было и побыстрее! Столько ждать… — раздаётся ворчливый голос Йоширо. Он стоит чуть в стороне, прислонившись к облупившейся стене, и нетерпеливо постукивает носком ботинка по старому паркету. Брови его сведены к переносице, губы поджаты — типичный вид человека, который изо всех сил старается не показывать, что на самом деле обеспокоен. Его бьякуганы на мгновение останавливаются на Рюичи, сканируя нового собеседника с привычным любопытством, взгляд цепкий, изучающий, будто пытается сразу вычислить все слабые места. — Тебя никто не держал. Мне ещё к Третьему, — отвечаю я, стараясь говорить ровно, но в голосе всё равно проскальзывает усталость. Плечи невольно опускаются, походка чуть шаткая — я и правда вымотался за день. — А ты, Рю‑кун, домой, да? — Нет, Шисуи, — Рюичи делает шаг вперёд. Его осанка уже не такая прямая, как раньше: плечи чуть ссутулены, а под глазами залегли тёмные круги после долгого рабочего дня. Движения чёткие, но чувствуется, что даются с усилием — будто каждый шаг требует дополнительной концентрации. Тон становится твёрже, а взгляд — сосредоточенным, хотя в глубине глаз читается изнеможение. — Я как раз таки с тобой хотел бы наведаться к Хокаге. Меня беспокоит его игнорирование медпредписаний насчёт тебя. Это недопустимо, какая бы причина ни лежала супротив.       Йоширо встрепенулся — Айко появился из лёгкой дымки так внезапно, что заставил его вздрогнуть. Ниннеко плавно приземлился рядом, встряхнул пушистым хвостом и лукаво прищурил янтарные глаза. В вечернем свете его шерсть отливает золотистым оттенком, словно припорошённая закатной пылью.       Рюичи замечает пристальный взгляд Йоширо и, слегка улыбнувшись — уголки губ едва заметно приподнимаются, а возле глаз собираются тонкие морщинки, — протягивает ему руку: — Учиха Рюичи. Ирьенин‑невролог. Приятно познакомиться.       Йоширо на секунду замирает, бросает взгляд на протянутую ладонь, потом на меня, словно ища подтверждения. Я едва заметно киваю. На лице Йоширо мелькает борьба: раздражение борется с признанием необходимости сотрудничества. Он хмурится, но затем выражение лица чуть смягчается. — Хьюга Йоширо, — коротко бросает он и пожимает руку Рюичи — крепко, но без излишнего нажима. — Не скажу, что рад знакомству с очередным Учихой, но… все же. — Всегда пожалуйста, — спокойно отвечает Рюичи. Он слегка потирает переносицу, словно пытаясь прогнать усталость, и проводит ладонью по волосам — жест, выдающий накопившуюся за день тяжесть. — Нам будет проще решить вопрос с Хокаге, если мы объединим усилия.       Айко издаёт тихое мурлыканье, подходит к Йоширо и легонько цепляет когтями его рукав. — Да понял я, понял, — бурчит Йоширо, но в его голосе уже нет прежней резкости. Он слегка расслабляет плечи, а в уголках рта появляется намёк на улыбку — едва уловимую, почти незаметную. — В общем, я тоже пойду с вами к Хокаге. Не потому что волнуюсь, а потому что… кто‑то же должен следить, чтобы Шисуи не свалился посреди улицы. И чтобы ты, — он кивает на Рюичи, — не слишком уж его опекал. А то совсем разбалуешь. — Разбалуешь? — усмехаюсь я. — Я уже давно не ребёнок, чтобы меня можно было «разбаловать», болван. — А ведёшь себя иногда именно так! — отрезает Йоширо, но тут же спотыкается на полуслове, когда Айко снова легонько цепляет его за рукав. Он бросает на ниннеко короткий взгляд, качает головой и вдруг тихо смеётся — коротко, отрывисто, но искренне. — Ладно‑ладно! Просто… так надо. Понял?       Я делаю глубокий вдох, вдыхая свежий вечерний воздух, который просачивается через приоткрытое окно. Лишь бы не слышать этот словесный понос вместо внятной речи от Хьюги... Пахнет травой, цветами, дымом из чьих‑то печей — как в детстве, когда после долгого дня можно было просто сесть на крыльцо и смотреть, как гаснут последние лучи солнца. Усталость всё ещё давит на плечи, но этот запах, этот вечер, эти люди рядом — всё вместе даёт ощущение чего‑то правильного. — Понял, — киваю я, и на этот раз улыбка получается настоящей, лёгкой. — Спасибо, Йоширо. И тебе, Айко.       Йоширо вспыхивает: — Да не за что! И не надо тут этих… благодарностей! — Он резко разворачивается, чуть дёргано, но энергично, и шагает вперёд по коридору — широко, размашисто, чуть подбрасывая плечи при каждом шаге, будто сбрасывая с себя остатки напряжения. — Просто идём уже, а то я из‑за вас весь вечер тут проторчу!       Айко бежит следом, весело помахивая хвостом, то и дело бросая на Йоширо понимающие взгляды. Рюичи идёт рядом со мной — его походка уже не такая пружинистая, как обычно: шаги чуть замедленные, иногда он слегка покачивается, будто борется с желанием остановиться и передохнуть. Время от времени он потирает поясницу и глубоко вздыхает, но всё равно держится прямо — из последних сил, но держится.       Мы шагаем по коридору. За окном — последние лучи заката, в воздухе — свежесть пробуждения, а под ногами — старый паркет, который скрипит под шагами, будто что‑то бормочет себе под нос. Где‑то смеются, звякает посуда, хлопает дверь.       Дело за малым.

***

— Нет, нет! Я сказал «три» и «пять», зачем ты ввёл «пятьдесят три», придурок! — сокрушался на меня рыжий ниннеко, пока я пытался ввести нужный ему номер товара на автомате со снеками. Его хвост хлестал из стороны в сторону, как рассержённая змея, а янтарные глаза сверкали в полумраке переулка. — На что ты потратил МОИ деньги!       Моя нога тут же подверглась атаке острых клыков взбешённого кота. — Да подумаешь, взял чипсы‑нори, тоже ведь съедобно! — я попытался отряхнуть вцепившегося в штанину Айко, но тот вцепился ещё крепче. — Ну ладно‑ладно, отпусти! — Я ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ копил на рыбные снеки с водорослями! — прошипел Айко, наконец разжав зубы и отпрыгнув на полшажок. Его усы дрожали от негодования, а шерсть на загривке слегка поднялась. — Все насмарку из‑за твоей невнимательности!       Пока мы собачились, в начале переулка, где мы остановились, клубился сизый дым — Рюичи безразлично выкуривал уже вторую сигарету, задумчиво провожая взглядом алые полосы заката. Йоширо наконец вышел из‑за угла, стряхивая с рукава невидимую пылинку. — Ну всё, а то бы не дотерпел до резиденции… Эй, что вы тут устроили? — он замер, переводя взгляд с моего раскрасневшегося лица на взъерошенного Айко.       Рыжий ниннеко, в порыве ненависти к коварному автомату и всей системе капитализма, вдруг рванул вперёд и попытался забраться внутрь через узкую щель створки — видимо, в надежде добыть желаемый снек силой. Но его потуги были прерваны самой природой: комплекция кота решительно не позволяла протиснуться в тесное отверстие. Он застрял, беспомощно болтая задними лапами и издавая возмущённое «мя‑яу!».       Я не мог перестать гоготать — смех вырывался сам собой, громкий и раскатистый, эхом отдаваясь от старых стен. — Вытащи меня… уже не смешно! — донеслось из недр автомата, приглушённо и обиженно.       Я сделал шаг вперёд, уже протянув руку, чтобы помочь, но тут подоспел Рюичи. Без лишних слов он подошёл к автомату, со всей силы толкнул его плечом — тот дрогнул, загудел, и Айко вылетел наружу, кувыркаясь в воздухе, пока не плюхнулся на пыльный асфальт.       Рюичи молча закинул монету, набрал нужные цифры — «три», «пять» — и через мгновение автомат с приятным щелчком выдал серебристую пачку рыбных снеков с водорослями. Он подхватил её и бросил коту.       Айко ловко поймал добычу на лету, прижал к груди и замурлыкал так громко, что, казалось, весь переулок наполнился этим урчанием. Его глаза светились счастьем, а хвост медленно покачивался из стороны в сторону. — Спасибо… — пробормотал он, чуть смущённо. — Поспешим, — коротко бросил Рюичи, выбрасывая окурок и раздавливая его каблуком. — Хокаге не любит поздних посетителей.       Йоширо хмыкнул и двинулся вперёд, чуть ускоряя шаг — его длинные ноги легко отмеряли расстояние, а походка была пружинистой, будто он готов в любой момент сорваться на бег. Я ещё раз взглянул на Айко — тот уже вовсю разворачивал снеки, время от времени бросая на Рюичи благодарные взгляды.       Мы шли по извилистой улочке Конохи: под ногами шуршали опавшие лепестки сакуры, а тёплый вечерний ветер подгонял нас в спину. Солнце почти скрылось за крышами домов, отбрасывая длинные тени, которые переплетались у наших ног, словно причудливые узоры.       Айко, не отрываясь от своего рыбного снека — который и правда оказался внушительных размеров, почти с половину его самого, — поднялся на задние лапы. Передние лапки аккуратно держат снек, ушки настороженно подрагивают, улавливая каждый звук улицы, а хвост балансирует за спиной, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как корабельный киль на неспокойной воде.       Он пошёл следом за нами неторопливым, деловитым шагом — перебирает маленькими лапками по брусчатке, откусывает кусочек, мурлычет себе под нос, снова откусывает. В его движениях нет показной важности, лишь спокойная сосредоточенность: главное — не уронить снек, не потерять ни крошки. Время от времени он слегка покачивается, но тут же выравнивается, ловко используя хвост как противовес.       Я заметил, как Айко, сосредоточенно жуя, чуть пританцовывает на месте — то ли от удовольствия, то ли просто чтобы удержать равновесие. Потом снова шагает вперёд, слегка покачиваясь, но уверенно. Его глаза блестят в вечернем свете, усы подрагивают, а вокруг разлетается едва уловимый аромат рыбы и морских водорослей, смешиваясь с запахом цветущих садов и свежей земли. — Вкусно? — не удержался я. — Угу-м, — промычал Айко, откусив ещё кусочек. — Очень. Спасибо, Рю‑кун!       Рюичи кивнул, чуть заметно улыбнувшись. Он шёл рядом со мной, его походка была размеренной, но в каждом движении чувствовалась накопленная за день усталость — иногда он чуть потирал плечо или проводил рукой по волосам, стряхивая напряжение.       Постепенно снек становился всё меньше. Айко доел последний кусочек, аккуратно облизал лапки и с довольным вздохом опустился на все четыре. Затем подбежал к нам, подпрыгнул, цепляясь за штанину, и ловко вскарабкался ко мне на плечо. — Теперь я знаю, как тебя заткнуть, — усмехнулся я, осторожно почесав Айко за ухом.       Айко на мгновение замер, потом фыркнул и шутливо стукнул меня лапкой по подбородку: — Очень смешно. Я не «затыкаюсь», а делаю стратегический перерыв для восстановления сил! — Конечно‑конечно, — подмигнул я. — Стратегический, так стратегический.       Мы рассмеялись и зашагали дальше. Вечерняя улица манила нас вперёд: тени становились длиннее, в окнах домов загорались огни, отбрасывая тёплые пятна на мостовую, а где‑то вдалеке уже виднелись ворота резиденции, подсвеченные последними лучами заката. Айко, уютно устроившись у меня на плече, тихонько мурлыкал — то ли от сытости, то ли от того, что был сейчас среди друзей. Йоширо впереди нас что‑то напевал себе под нос, Рюичи время от времени поглядывал по сторонам, а я чувствовал, как усталость понемногу отступает, уступая место спокойствию и лёгкой радости от этого простого, но такого ценного момента.       Как бы то ни было, Йоширо прервал тишину. Мы шли уже минут двадцать — тени стали совсем длинными, а воздух наполнился прохладой и запахом вечерних цветов. Айко мирно мурлыкал у меня на плече, Рюичи шёл чуть позади, задумчиво глядя под ноги, а Йоширо замыкал нашу небольшую процессию. — А… Рю‑кун, скажи… — начал он неуверенно, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость, почти робость. Он поравнялся с Рюичи, слегка замедлив шаг, и впервые за всё время посмотрел на него не с привычной насмешкой, а с искренним любопытством. — Что это ты ирьенином решил стать? Что, в Полиции Учих всё под забивку?       Рюичи приподнял брови, удивлённо глянул на Хьюгу и на мгновение замер, словно подбирая слова. Его походка стала чуть медленнее, плечи чуть развернулись в сторону Йоширо. — Не в этом дело… — начал он, переводя взгляд не на закат, а на землю перед собой. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась какая‑то внутренняя напряжённость. Он не отрывал взгляда от одной точки на тропинке, будто пропускал каждое слово через себя, заново переживая всё, о чём говорил. — Я просто… с детства всё по больницам. Мать моя была медсестрой, а отец… — он сделал короткую паузу, губы сжались на мгновение, — вечно кутил, бухал как проблядь. Всё своё детство я проводил с матерью.       Он помолчал, глубоко вздохнул, не поднимая глаз. Когда заговорил снова, тон остался ровным, но в нём появилась едва уловимая дрожь: — Помню, как в шесть лет впервые пришёл к ней на работу. Она показала мне, как правильно накладывать повязку. Я гордился тогда — думал, вот оно, я уже взрослый, помогаю маме. А она улыбалась, гладила меня по голове и говорила, что у меня золотые руки — я прирождённый ирьенин. — Он произнёс эти слова тихо, всё так же глядя в одну точку, будто видел там не землю, а ту самую сцену из детства. — Потом я начал замечать тёмные круги под её глазами, то, как она вздрагивала от каждого телефонного звонка, как вздыхала, когда думала, что я не вижу. Она никогда не жаловалась, но я понимал: ей тяжело. Очень тяжело.       Рюичи провёл рукой по лицу, но взгляд так и не поднял: — Однажды, лет в двенадцать, отец опять напился и начал орать на маму. Я хотел броситься к ней, но она крикнула мне стоять на месте и шагнула вперёд, заслоняя меня. Он замахнулся… и ударил её по лицу. Я услышал, как она тихо охнула, но даже не отшатнулась — просто стояла, выпрямившись. А я… я стоял там, маленький и беспомощный. — Его голос чуть дрогнул, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он продолжал смотреть в одну точку, словно боялся потерять контроль, если поднимет глаза. — Подбежал к ней, ощупывал лицо, спрашивал, где болит. Она попыталась улыбнуться, но я видел, как дрожат её губы. Тогда я вспомнил всё, чему она меня учила: как остановить кровь, как наложить шину, как успокоить человека. Делал это машинально, будто во сне.       Он сделал паузу, сглотнул, всё ещё не отрывая взгляда от земли: — В тот момент что‑то во мне сломалось и одновременно собралось заново. Понял, что не хочу быть беспомощным. Не хочу, чтобы она снова страдала из‑за меня. Буду учиться. Буду знать всё о лечении, о травмах, о боли — чтобы больше никто не смог причинить ей вред. Чтобы я мог защитить её не кулаками, а знаниями. Чтобы мои «золотые руки», о которых она говорила, действительно чего‑то стоили.       Его голос стал тише, но не потерял силы — в нём звучала глубокая, выстраданная решимость: — Мать привила мне любовь к науке, к медицине. Учила не просто лечить тело, а видеть человека целиком — его страхи, надежды, боль. Говорила, что настоящий ирьенин должен уметь слушать сердце и душу. Так я и определился с делом своей жизни. Думаю… это верно.       Йоширо задумчиво оглядел лицо Рюичи. Его насмешливое выражение сменилось чем‑то новым: смесью удивления и сочувствия. Он слегка наклонил голову, прищурился, будто пытался разглядеть за этой сосредоточенной отрешённостью истинные чувства собеседника. — Я бы никогда и не подумал… Думал, у вас всё серьёзно с этим, — произнёс он уже без иронии, почти виновато.       Рюичи наконец чуть поднял взгляд, но не на Йоширо — его глаза скользнули по линии горизонта, а потом снова опустились к земле: — Его спасало только то, что он был безклановым, — тихо добавил он. — Я сменил фамилию на фамилию матери. Не хотел носить имя человека, который не заслужил называться отцом. Мать дала мне всё: любовь, поддержку, профессию. А клан дал силу, которую я решил использовать не для сражений, а для исцеления. Но иногда… иногда мне кажется, что я всё равно не смог её защитить. Не успел.       Йоширо осторожно спросил: — И что, даже настоящий шаринган имеется?       Тот ответил не сразу — на мгновение замер, всё так же глядя в одну точку, потом произнёс: — Да. Это и послужило причиной вступления в клан. Со временем понял: шаринган — это инструмент. Его можно использовать, чтобы видеть слабости врагов, а можно — чтобы замечать мельчайшие изменения в состоянии пациента. Я выбрал второе. Потому что это всё, что осталось от неё — её уроки, её вера в меня. И я не могу их предать. — И как давно ты с такими глазами гоняешь? — тихо, почти шёпотом, спросил Йоширо.       Рюичи на мгновение замер, потом произнёс твёрдо, но без резкости: — Достаточно. Уже неважно. Закрыли тему. — Он слегка кивнул, подводя черту под разговором, и ускорил шаг, обгоняя нас. При этом его взгляд всё ещё будто цеплялся за что‑то на земле, словно он не до конца отпустил то, о чём только что рассказывал.       Йоширо, будто не заметив намёка, вдруг спросил: — А что сейчас с твоей матерью?       Рюичи резко замер, медленно поднял взгляд — в его глазах отразилась глубокая, затаённая печаль, почти отчаяние. Он открыл рот, но не успел произнести ни слова.       В этот момент я шагнул ближе — не резко, а плавно, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, которое и так едва держалось. Положив руку на плечо Йоширо, я мягко, но твёрдо прервал его: — Заткнись, Йоширо. Видишь же, что тема непростая, — произнёс я спокойно, но в голосе звучала непреклонность, которую я не пытался скрывать.       Йоширо вздрогнул, обернулся ко мне — в его глазах читалось искреннее замешательство, а следом и осознание того, что он действительно зашёл слишком далеко. Он слегка покраснел, кивнул и пробормотал: — Да… Прости, Рю-кун. Я не хотел…       Рюичи молча кивнул в ответ, не глядя ни на кого конкретно. Его взгляд всё ещё был устремлён куда‑то вдаль, будто он видел не тропинку перед собой, а сцены из прошлого — те самые, что только что озвучил вслух. Плечи его чуть опустились, но не от слабости, а словно от тяжести воспоминаний, которые он наконец позволил себе ненадолго отпустить.       Я почувствовал укол вины — не за себя, а за то, что не вмешался раньше. За то, что позволил Йоширо невольно разбередить старые раны Рюичи.       Рюичи и правда всегда оставался загадочным. За его спокойной улыбкой и профессиональной выдержкой скрывалась целая история, полная боли и потерь. Теперь я видел и другое: как тяжело ему давался этот рассказ, как он боролся с собой, стараясь не дать эмоциям вырваться наружу. Как упорно цеплялся взглядом за землю, будто она была единственной опорой в этом потоке воспоминаний. В какой‑то момент он сглотнул, провёл рукой по лицу — и я заметил, как дрогнули его пальцы. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы понять: внутри него всё ещё бушует буря.       Айко на моём плече чуть пошевелился, будто ощутив перемену в атмосфере, и тихо мурлыкнул, словно говоря: «Всё будет хорошо». Этот звук, такой простой и домашний, вдруг разрядил напряжение. Я невольно улыбнулся и слегка почесал кота за ухом.       Мы продолжили путь в тишине, нарушаемой лишь шорохом листьев под ногами и далёкими голосами жителей деревни. Закат окрашивал крыши домов в тёплые оттенки — оранжевые, розовые, золотистые, — но для Рюичи, казалось, мир оставался где‑то далеко. Он всё ещё был там, в своих воспоминаниях, постепенно возвращаясь в настоящее, шаг за шагом.       Я шёл рядом с ним, чуть позади, чтобы не давить, но быть достаточно близко — на случай, если понадобится поддержка. Боковым зрением я видел, как Рюичи медленно выравнивает дыхание, как его походка становится чуть более уверенной. Он поднял взгляд выше — не на нас, а на деревья, на небо, на последние лучи солнца. И в этот момент мне показалось, что он сделал маленький, но важный шаг назад — из прошлого в настоящее.       Йоширо шёл чуть поодаль, больше не пытаясь завести разговор. Он то и дело бросал виноватые взгляды на Рюичи, но тот, похоже, уже не держал на него зла. Просто переваривал всё сказанное, давал себе время.       Позже... позже я найду способ поговорить с ним. Не сейчас, когда раны ещё свежи, а когда он будет готов. И не о прошлом, а о том, что впереди. Потому что Рюичи заслуживает не только помнить боль, но и верить в то, что может быть иначе.       Ветер слегка качнул ветви деревьев, донёс запах цветов и свежей земли. Где‑то вдалеке залаяла собака, а дети на улице засмеялись. Жизнь шла своим чередом — и мы тоже шли, вчетвером, в тишине, но уже не в отчуждении. Просто рядом. И этого пока было достаточно.

***

Взгляд Хокаге нарочито оценивающе осматривает нашу компанию — троих шиноби, запоздало явившихся с отчётом. В кабинете царит приглушённый свет. В воздухе витает лёгкий запах табака от трубки Третьего и едва уловимый аромат старого пергамента. Тиканье старинных часов на стене отмеряет секунды нашего неловкого молчания.       Его усталый взгляд скользит по каждому из нас — медленно, тщательно, словно на экзамене нерадивых студентов, которые опять нашли способ отложить неизбежное. Я чувствую, как пульсирует висок: мигрень снова подбирается, напоминая о себе тупой болью. За последний месяц эти приступы стали моими постоянными спутниками — я терпел их на миссиях, стискивал зубы во время тренировок, глотал горькие таблетки, чтобы хоть как‑то держаться на ногах.       Наконец он слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями на стол, и выдавливает: — Шисуи‑кун, я всё думал, куда ты пропал. Вроде как на входе ты отметился ещё полтора часа назад. А дошёл… только сейчас.       Я хотел было ответить, подобрать убедительные слова, но меня опережает Рюичи — его голос звучит ровно, уверенно, без тени сомнения: — Это моя вина, Хокаге‑сама. Я занимался его медосмотром ввиду его крайне болезненного состояния…       Хьюга тут же вклинивается, чуть ли не выталкивая себя вперёд: — И моя… я его отвлёк поучительной беседой, но, заметив его «большой интерес», тут же бросился провожать его в больницу.       Ох… этот взгляд Третьего. Ему, кажется, действительно плевать на все наши оправдания. Он чуть приподнимает бровь, выпускает струйку дыма из трубки — та висит у него в уголке рта, едва тлея, — и смотрит так, будто видит нас насквозь. — Простите, Хокаге‑сама, — я делаю шаг вперёд и кладу на стол папку с отчётом, стараясь не показать, как дрожат пальцы. — Отчёт стоило занести раньше. Больше такого не повторится.       Третий медленно берёт папку, проводит пальцем по корешку, будто проверяя, не подделана ли печать, и кивает: — Надеюсь, ты верен своим словам, Учиха Шисуи. Завтра прошу явиться пораньше…       Рюичи едва слышно прокашливается в кулак — слишком нарочито, чтобы это осталось незамеченным. Намёк более чем ясен. — Ах, да, Хокаге‑сама, — неуверенно начинаю я, чувствуя, как боль в виске усиливается с каждым словом, — по болезни я не смогу выступить завтра на службу. — Что это за болезнь такая внезапная? — бросает Третий, прищурившись.       Рюичи тут же делает шаг вперёд, вставая чуть впереди меня, и твёрдо произносит: — Хокаге‑сама, при всём уважении, я не могу не отметить ваше намеренное игнорирование медицинских показаний Шисуи‑куна. За последний месяц он перенёс уже семь миссий подряд, все — с высокой нагрузкой. При этом его медицинская карта пестрит записями о приступах мигрени, которые участились до трёх‑четырёх раз в неделю.       Он достаёт из‑за пазухи тонкий блокнот — видимо, заранее подготовился — и кладёт его рядом с моей папкой. — Вот, — продолжает Рюичи, — ежедневные записи наблюдений. Давление нестабильно, реакция замедлена, приступы провоцируются стрессом и переутомлением. Он держится только на обезболивающих, но это не решение проблемы. — Да вы что? — ухмыляется старик, но в глазах мелькает искра интереса. — Да, Хокаге‑сама, — голос Рюичи звучит твёрдо, почти официально. — Его медицинская карточка больше похожа на неврологический альманах. Он истощён, и ему нужен отдых во внеочередном порядке. Ещё пару дней в таком темпе, и, я уверен, Деревня потеряет ещё одного выдающегося шиноби.       Третий выдыхает клубок дымка — тот медленно плывёт в воздухе, рассеиваясь над столом. Он задумчиво смотрит на меня, будто взвешивая каждое слово. В его взгляде читается что‑то большее, чем просто усталость или раздражение. Что‑то личное. Что‑то, что касается не только шиноби и деревни, но и меня — Шисуи — отдельно. — Ты очень хороший друг, Рюичи‑кун. И не менее хороший ирьенин. Я тебе верю. Но только тебе. И лишь поэтому я дам ему выходной.       Я невольно сжимаю кулаки. Камень в мой огород? С чего вдруг я заслужил его немилость? В груди поднимается волна горечи — неужели он действительно больше не доверяет мне так, как раньше?       Мы кланяемся и начинаем отступать к двери. Уже у самого выхода, когда рука ложится на ручку, я слышу за спиной его голос — негромкий, но отчётливый, такой, каким он говорил со мной когда‑то давно, до всех этих событий: — И помни, Шисуи, — в погоне за силой или правдой не забудь вспомнить, что когда‑то было для тебя по‑настоящему важно. И почему. Ведь твоя Деревня... все еще нуждается в тебе.       Я замираю на мгновение, рука на дверной ручке чуть дрожит. Эти слова ударяют в самое сердце — мягко, но точно. Воспоминания вспыхивают перед глазами: смех, тёплые взгляды, обещания, данные когда‑то… Всё то, что казалось незыблемым, пока не рухнуло в один миг.       Хокаге отворачивается к окну, устремив взгляд на огни деревни, которые уже начинают загораться в сумерках. Его силуэт вырисовывается на фоне алого заката — усталый, мудрый, всё ещё пытающийся достучаться до того Шисуи, который когда‑то верил в идеалы Конохи без оглядки.       Мы выходим в коридор. Йоширо хлопает меня по плечу, Рюичи кивает с облегчением. Но я иду, погружённый в свои мысли, повторяя про себя слова Хокаге. Они не звучат как приказ или упрёк — скорее как напоминание. Напоминание о том, кем я был, и о том, что всё ещё могу выбрать, кем стану дальше.

***

Стрекот цикад наполнял ночь — монотонный, убаюкивающий, будто отсчитывающий последние минуты уходящего дня. Холодный ночной ветер подгонял нашу неспешную кавалькаду, ерошил волосы, забирался под одежду, напоминая, что лето уже клонится к закату. Воздух пах влажной землёй и отдалённо — дымом из чьих‑то очагов. Где‑то вдалеке лаяла собака, а над головой, в чёрной бездне неба, уже загорались первые звёзды — холодные, далёкие, мерцающие сквозь лёгкую дымку. — Ну что, прощайте, красноглазики. Больше меня с собой не зовите, — Хьюга растянул губы в улыбке, но она вышла какой‑то кривой, натянутой. Он нервно провёл ладонью по затылку, потом резко хлопнул себя по бедру, будто пытаясь стряхнуть с себя что‑то неприятное, и на мгновение замер, глядя куда‑то в сторону. — Тебя никто и не звал, заебал, — бросил я, не оборачиваясь, но всё же замедлил шаг, чуть повернув голову, чтобы уловить его реакцию.       Мы коротко ударили по рукам — по‑дружески‑грубовато, с лёгким хлопком — и разошлись. Хьюга зашагал в одну сторону, размашисто, чуть ссутулившись, его силуэт быстро растворился в тени домов. Мы с Рюичи и Айко направились в другую — туда, где улицы становились уже, а свет фонарей — реже и рассеяннее, отбрасывая на мостовую неровные пятна жёлтого света.       Рюичи был необыкновенно молчалив. Он шёл чуть позади, опустив голову, и его силуэт то и дело размывался в полутьме. Что‑то беспокоило моего временного спутника — это читалось в его походке: шаги были неровными, то слишком широкими, то вдруг короткими, будто он спотыкался о собственные мысли. Время от времени он сжимал и разжимал кулаки, будто боролся с невидимым грузом, а плечи его были чуть сгорблены, словно под тяжестью чего‑то неосязаемого. — Что‑то не так, Рю‑кун? — интересуюсь я, замедляя шаг и оборачиваясь к нему.       Он поднял на меня взгляд — в нём была не просто усталость, а какая‑то глобальная, вселенская тяжесть, будто он нёс на плечах груз всех несбывшихся надежд. Брови его были слегка сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. Но тут же, словно спохватившись, он натянул на лицо улыбку — лёгкую, но неискреннюю, с едва заметной горечью в уголках рта. — Задумался… — тихо произнёс он, отводя взгляд в сторону и теребя край рукава. — Жизнь слишком хрупка, но кто‑то всё равно может ставить её на кон. Словно... и не нужна она ему.       Я замер на мгновение, потом медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. — Этот «кто‑то» сейчас идёт рядом с тобой? — сказал я, криво усмехнувшись и пытаясь скрыть за иронией собственную боль. — Так точно, — кивнул Рюичи, на мгновение прикрыв глаза. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде читалась горькая честность. — Этот «кто‑то» абсолютно забыл себя после потери. Забыл, что он тоже человек, а не машина для выполнения миссий.       Я напрягся, внутри всё сжалось. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, потом я заставил себя расслабить руки, глубоко вдохнул ночной воздух и выдохнул: — Давай… не будем об этом. Не сейчас.       Он посмотрел на меня задумчиво, чуть склонив голову набок, словно изучая выражение моего лица. Потом кивнул: — Да, извини. Не хотел давить. Просто… иногда кажется, что мы все ходим по краю, а потом вдруг осознаёшь, что уже давно за ним.       Так мы и шли в задумчивой тишине. Рюичи остановился, достал пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой. Пламя на мгновение осветило его лицо — усталое, но спокойное. Тени легли под глазами, подчёркивая усталость, но в линии рта появилась какая‑то твёрдость. Он затянулся, выдохнул клубок дыма — тот медленно поднялся в воздух, смешиваясь с ночной прохладой, и растаял в темноте. Мы шагали рядом, каждый погружённый в свои мысли, в свои тени прошлого.       Ветер усилился, шелестел сухими листьями у наших ног, гнал по мостовой мелкий мусор. Где‑то вдали глухо прогремел гром — первая весточка приближающейся грозы. Капля дождя упала мне на щёку, потом ещё одна. Я провёл рукой по лицу, смахивая их, но почти не заметил — мысли были далеко.       Спустя долгое время я всё‑таки решил прервать тишину. Голос прозвучал непривычно тихо, будто прорвав плотину, которую я так долго держал: — Я любил её. И люблю до сих пор. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда пытаюсь забыть, она всё равно здесь... Вспоминаю, как она смеялась, как хмурилась… Как она всегда находила слова, чтобы меня успокоить. А теперь этих слов нет. И этой пустоты... стало слишком много.       Рюичи глянул на меня исподлобья — не с жалостью, а с пониманием, словно врач, который увидел первые проблески выздоровления у пациента, долго считавшегося безнадёжным. Его брови чуть приподнялись, взгляд стал мягче, теплее. Он выдохнул ещё один клубок дыма себе под ноги, потом поднял глаза, и в них что‑то изменилось — будто в глубине зажглась искорка участия. Рука с сигаретой замерла на полпути к губам. — Tempus vulnera sanat, Шисуи, — тихо произнёс он. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась глубина пережитого. Он сделал шаг ближе и положил руку мне на плечо. — Время лечит раны. Но оно не делает это само по себе. Оно даёт нам шанс — шаг за шагом собирать себя заново. Ты не обязан делать это один. И ты не обязан делать это быстро. Можно плакать. Можно злиться. Можно просто сидеть и смотреть в одну точку. Главное — не переставать дышать. И не забывать, что ты всё ещё здесь. Что ты жив. И что она бы не хотела, чтобы ты превратился в тень самого себя.       Я хмыкнул — не насмешливо, а скорее растерянно, с ноткой горькой благодарности. Проводил взглядом дым, уплывающий в темноту, и наконец посмотрел Рюичи в глаза. Уголок моего рта дрогнул в слабой улыбке. — Ты прав. Как всегда… — Просто я... тоже через это проходил, — Рюичи чуть сжал моё плечо, потом отпустил. — И знаю, каково это — чувствовать, что земля уходит из‑под ног. Но знаешь что? Мы выживаем. Мы учимся жить с этой болью. И в какой‑то момент замечаем, что можем снова улыбаться. Не вместо них. А вместе с памятью о них.       Мы пошли дальше. Айко на моём плече зашевелился, поёрзал, уткнулся носом в рукав и снова затих, уютно устроившись. Ветер всё так же холодил затылок, но теперь в этом ощущалось что‑то новое — не тяжесть прошлого, а возможность будущего. Впервые за долгое время я шёл и не чувствовал себя разбитым. Просто… живым. Рюичи чуть улыбнулся уголком рта, выпустил ещё одно кольцо дыма и зашагал рядом, чуть замедлив шаг, чтобы идти в ногу со мной.       Рюичи был прекрасным ирьенином сердца.