Ирьенин сердца II

***

Отворяя дверь, я тут же окунулся в тёплый, обволакивающий аромат жареной рыбы — тот самый, что мгновенно пробуждает воспоминания о детстве. Из кухни доносились женские голоса, сплетённые в узор из переливчатого смеха и тихих перешёптываний. Волна уюта и домашнего тепла накрыла меня с головой — вот он, настоящий смысл дома, место, где сердце наконец может выдохнуть.       Я ступаю осторожно, почти бесшумно, стараясь не потревожить эту хрупкую идиллию. Каждая ступенька старой лестницы едва слышно поскрипывает под ногами, но звук тонет в весёлом гомоне с кухни. Губы сами растягиваются в улыбке — невольно, искренне, без малейшей тени притворства.       Микото‑сама догоняет меня на середине лестницы. Её глаза искрятся весельем, а на губах играет лукавая улыбка. — Шисуи‑кун, — мягко зовёт она, — у нас сегодня мисояки. Будь добр, составь нам компанию. Нам крайне необходим независимый эксперт — кто‑то, чьё мнение не затуманено кулинарным энтузиазмом хозяйки.       В этот миг кот, который, казалось, мирно дремал у меня на плече, резко пробуждается — будто сам аромат блюда проник в его сновидения. Он встрепенулся, уши встали торчком, усы дрогнули. В следующее мгновение он уже спрыгивает на пол и стрелой мчится к Микото. Встав на задние лапы, он прижимает передние к мохнатой грудке, а хвост взмывает трубой, словно знамя. — А вы не возражаете против ещё одного независимого эксперта? — произносит он с нарочитой учтивостью, чуть склонив голову.       Микото заливисто смеётся, прикрывая рот ладонью. Я тоже не могу сдержать улыбки — на этот раз настоящей, тёплой, идущей из глубины души. Женщина ласково гладит ниннеко по голове. — Если ваша диета вам позволяет, Айко‑сан, — с мягкой иронией отвечает она. — О, несомненно! Премного благодарен за вашу снисходительность, — важно отвечает кот и, изобразив нечто вроде реверанса — с поклоном и лёгким взмахом хвоста, — устремляется на кухню.       Микото переводит взгляд на меня, и её улыбка становится чуть мягче, теплее. — Я скоро буду, — тихо говорю я, стараясь унять внезапную дрожь в голосе. — Только приведу себя… в надлежащий вид.       Её взгляд на мгновение задерживается на мне — внимательный, понимающий, — а затем она кивает и возвращается к кухне, оставляя меня наедине с тишиной лестницы и отголосками смеха, всё ещё звучащими в воздухе.       Горячие капли душа бьют по плечам и спине, смывая усталость недельной миссии вместе с пылью чужих дорог. Вода струится по шрамам, подчёркивая их рельеф, а потом бежит дальше — вдоль позвоночника, по рёбрам, к пояснице. Вдох — пар заполняет лёгкие. Выдох — тяжесть покидает тело. Всё ещё живой. И это уже победа.       Из зеркала на меня глядит измождённый девятнадцатилетний парень. Лицо в тонких серебряных линиях шрамов: один от виска к скуле — память о стычке с шиноби из Деревни Скрытого Камня, другой чуть ниже брови — след тренировки с Итачи. Под глазами — тёмные тени бессонных ночей. Капли скатываются по виску, замирают у шрама, будто изучают его, и срываются вниз.       Тело — словно карта шрамов и ранений. Каждый рубец — метка пройденного пути: след куная на предплечье, бледный узор ожога от огненной техники Лин на рёбрах, тонкие линии порезов на плечах и груди. Лёгкая худоба добавляет силуэту тоскливости, но покатые плечи и жилистые мышцы не дают усомниться в моём поприще ниндзя. Под тонкой влажной кожей они перекатываются плавными волнами — закалённые годами тренировок, готовые к действию в любой миг.       Широкие плечи чуть опускаются, когда я делаю глубокий вдох, а вода прокладывает извилистые дорожки вдоль выступающих вен на руках, скользит по рельефу пресса — каждый его контур выточен сотнями отжиманий и упражнений на выносливость.       Спина отзывается лёгким покалыванием, когда холодные капли бегут вдоль позвоночника, очерчивая лопатки и тянущиеся вдоль хребта тяжи мышц. Икры и бёдра помнят сотни километров бега по деревьям: даже сейчас, в покое, в них чувствуется упругая сила — готовность к прыжку, рывку, уклонению. Каждая мышца хранит память о движениях: молниеносных атаках, защитных стойках, долгих часах медитативных упражнений.       Я пытаюсь улыбнуться своему отражению, как прежде. Уголки губ приподнимаются, глаза невольно сужаются — и вот они уже два тёмных омута, глубокие, почти бездонные. Длинные густые ресницы, похожие на тонкие чёрные стрелки, подрагивают от падающих капель. Каждая ресничка ловит крошечную каплю: та повисает на кончике, сверкает, как жемчужина, а затем скатывается по щеке. В прищуре глаз проступает что‑то неуловимое — смесь усталости и затаённой силы. Будто за этой улыбкой скрывается целый мир: битвы, клятвы друзьям, тяжесть ответственности клана.       Чёрные кудри, влажные и растрёпанные, прилипают к вискам и шее, обрамляя лицо непослушными локонами. Отдельные завитки пружинят при движении, мягко касаются плеч, оставляя холодные следы воды. Вода дрожит в углублениях завитков, переливается в свете ванной комнаты — и срывается: то на плечо, то за ворот, то на грудь.       Капля скатывается по шее, задерживается в ямке у основания горла и падает на грудь, продолжая путь вниз.       От акта самолюбования меня отвлек тихий стук стальных когтей в дверь. — Глазастый, ждём только тебя! Давай быстрее!       Я закатил глаза — в большом доме ни минуты покоя. — Да, сейчас…       Отряхнув голову от последних капель воды, накинул домашнюю одежду и спустился к девушкам.       Аромат мисояки наполнил пространство, и первый же кусочек рыбы во рту раскрылся приятной симфонией вкусов: карамельная сладость пасты мисо переплеталась с нежной текстурой мяса, оставляя долгое, уютное послевкусие.       Микото с Изуми продолжали увлечённую беседу о важности правильного режима дня и первых упражнений для новорождённых — обсуждали, как важно следить за ритмом сна и бодрствования, за первыми попытками малыша фокусировать взгляд, за едва заметными движениями ручек. Их голоса звучали мягко, почти напевно, словно сама атмосфера вечера настраивала на разговоры о чём‑то светлом и трепетном.       И даже тут ниннеко умудрился что‑то добавить, уплетая уже вторую порцию. Он поднял мордочку, усы его подрагивали от удовольствия, а глаза хитро блестели. — А ещё, — важно изрёк он с набитым ртом, — младенцам крайне полезно слушать мурлыканье. Это развивает слуховое восприятие и успокаивает нервную систему.       Изуми прыснула со смеху, а Микото лишь покачала головой, пряча улыбку.       Я, конечно, мотал на ус все их россказни по уходу за младенцами, да и в свободное время почитывал пособия для будущих родителей — всё‑таки я претендую на роль крёстного отца их новой «недо‑ячейки общества», как я про себя шутливо окрестил будущую семью друзей. Слушал внимательно, запоминал детали, кивал в нужных местах.       Тем не менее непонятный страх всё равно окутывал меня — густой, почти осязаемый. Это же такая большая ответственность… Страх скорее не справиться, навредить маленькому существу, сделать что‑то не так. В голове мелькали вопросы: а вдруг я ошибусь? А если не замечу чего‑то важного? Но тут же, рядом с их улыбками, смехом ниннеко и тёплым ароматом еды, тревога понемногу отступала, уступая место тихой уверенности: я буду рядом. Буду учиться. Буду стараться.       Разговор зашёл и о нашем пушистом приятеле, что съел уже больше моего — и ему оставалось лишь сидеть с набитым брюхом кверху, лениво перекатываясь с боку на бок, будто тюлень на солнцепеке. — Айко‑сан, а вы, случайно, не связаны с кланом Неко? Это наши давние союзники… — начала было мать семейства, склонив голову и с любопытством разглядывая кота.       Кот встрепенулся. Попытке подняться препятствовал его надутый живот — он лишь слегка приподнял переднюю лапу, тут же уронил её обратно и издал короткий, многозначительный «мяу?». — Эм… Да, наслышан. Я же много путешествовал в свои юные годы. Много… — протянул Айко, старательно избегая прямого взгляда. Его усы нервно дёрнулись, а хвост, вопреки всему, выдал его — начал нервно постукивать по полу. — Разве вы не связаны с этим кланом? — настойчиво поинтересовалась Изуми, наклоняясь чуть ближе и прищуриваясь. — Как знать, как знать… Нельзя сказать однозначно, — уклончиво ответил кот, делая вид, что внезапно заинтересовался потолком. — В мире столько кланов, столько линий, столько… э‑э… древних союзов. Кто же упомнит все связи?       Он попытался изящно повернуться, чтобы придать своим словам весомости, но живот снова подвёл — Айко слегка перекатился в сторону и поспешно принял прежнюю позу, сделав вид, что так и было задумано.       Закончив со своей порцией, я откинулся на спинку стула, свысока, насмешливо осматривая ниннеко. Как же он будет выкручиваться? В уголках губ невольно дрогнула улыбка — кот явно чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на сытость и внешнюю невозмутимость.       Пар от ужина клубится над столом, добавляя интерьеру уюта. В воздухе витает аромат прямого риса и жареной рыбы, а мягкий свет ламп отбрасывает тёплые блики на лица присутствующих. Только Айко, с его надутым животом и уклончивыми ответами, вносит в эту идиллию нотку комического напряжения. — Может, вы просто забыли? — не унималась Изуми. — У вас же такая благородная осанка, такие выразительные глаза… Прямо как у старейшины клана Неко! — О, благородство — оно врождённое, — важно кивнул Айко, пытаясь сесть ровнее. — А родословная… она, знаете ли, штука тонкая...       Я не выдержал и тихо фыркнул, звук эхом отразился от деревянных стен комнаты. За окном завывал ветер, раскачивая ветви — лепестки то и дело стучались в ставни, будто просили впустить их внутрь. Кот метнул в мою сторону предостерегающий взгляд, а затем демонстративно зевнул, широко раскрыв пасть и показав маленькие острые клыки. — Айко‑сан, — мягко, но настойчиво продолжила Изуми, — вы так ловко уходите от ответа… Словно что‑то скрываете. Может, боитесь?       Айко лениво потянулся, выгнув спину дугой, и слегка выпустил когти — они на мгновение блеснули в свете камина, а потом снова спрятались. Его шерсть блеснула в свете пламени — рыжая, как осенние кленовые листья, но местами потускневшая, будто тронутая пеплом. Усы чуть подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. — Боюсь? О, юная леди, какие страшные слова. Я просто не люблю ворошить прошлое. Оно, знаете ли, имеет свойство кусаться за хвост.       Он слегка ударил пушистым хвостом по циновке, создавая едва слышный шелест, и покосился на тарелку с остатками рыбы. На фарфоре ещё блестели капли соевого соуса, а воздух наполнял тонкий аромат имбиря и лимонной травы. — Лучше расскажите, где вы взяли такую чудесную сёмгу? Удивительно нежная текстура, тонкий аромат… прямо как в лучших домах столицы!       Изуми не сдавалась. Она слегка наклонилась вперёд, и свет от камина отразился в её глазах — как отблески заката на речной глади. — Вы снова уходите от темы. Что произошло с вами в клане Неко? Почему вы здесь, вдали от дома?       Айко на мгновение замер, потом небрежно почесал за ухом задней лапой, одновременно приподняв переднюю — характерный кошачий жест. За окном снова прошуршали лепестки сакуры, словно шёпот забытых воспоминаний. — А что там могло произойти? Да так… обычные кошачьи дела. Ссоры, интриги, недопонимание. В конце концов, кто я такой? Всего лишь ниннеко, который любит поспать да поесть.       Он попытался издать мурлыкающий звук, но получилось что‑то прерывистое, фальшивое — будто мурлыканье застряло где‑то в горле.       Микото мягко вмешалась. Её голос звучал, как далёкий звон ветряных колокольчиков: — Айко‑сан, мы видим, что вас что‑то тяготит. Может, если вы поделитесь... — Да ничего меня не тяготит! — слишком поспешно ответил кот и тут же осёкся. Его хвост нервно дёрнулся, потом замер, лишь кончик подрагивал, выдавая волнение. — То есть… просто не люблю вспоминать те дни. Они… они были не самыми приятными.       Изуми внимательно посмотрела на него. В её взгляде читалось не просто любопытство — искреннее участие, как у весеннего ручья, готового напоить путника. — Но если это мешает вам жить сейчас…       Айко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, слегка прижав уши к голове. Когда он открыл их снова, в них больше не было наигранной беспечности — только глубокая, застарелая боль, тёмная, как ночное море во время шторма. — Хорошо. Вы правы. Я действительно прячусь. Прячусь от воспоминаний, от стыда, от того, что произошло… — он провёл лапой по своей рыжей шерсти, приглаживая взъерошенные волоски, будто пытаясь собрать воедино осколки прежней уверенности. — Меня звали Бакэнэко. Я должен был стать наследником главы клана. Он… он относился ко мне как к сыну.       Голос Айко смягчился, в нём зазвучали тёплые нотки: — Помню, как впервые попал в клан — я был совсем котёнком, грязным и голодным. Глава нашёл меня на окраине деревни, дрожащего под дождём. Он принёс меня в святилище, отогрел, накормил… и не просто дал кров — он дал мне семью. Учил всему: как контролировать силу, как читать древние свитки людей, как понимать язык духов. Он говорил, что во мне есть особая искра, что я смогу восстановить древний баланс.       Айко опустил голову, его хвост безвольно опустился на циновку: — Я так гордился, когда он объявил меня наследником... Его голос задрожал: — А потом… потом его нашли мёртвым. Так, будто он просто уснул. Ни ран, ни яда...       Микото побледнела. Её пальцы невольно сжали край кимоно, оставляя складки на шёлковой ткани. — Ох… — тихо выдохнула она, прижимая ладонь к груди.       Изуми ахнула, прикрыв рот: — Не может быть… Вы хотите сказать, что вас обвинили в убийстве главы клана? — Да, однако это была неправда, — прошептал Айко. — Но кто будет слушать? Меня подставили. Мой свиток с записями подложили рядом с телом. Распустили слухи, что я завидовал главе. Что я хотел его места.       Его усы дрогнули, а уши слегка повернулись назад, ловя малейшие звуки в комнате. — Они не просто изгнали меня. Они унизили.       Айко глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Изгнание началось на рассвете, — тихо произнёс он. — Меня вывели во двор святилища — не как наследника, а как преступника. Вокруг собрались все члены клана: молодые коты, старейшины, даже котята смотрели на меня с опаской.       Его хвост нервно дёрнулся, уши прижались к голове. — Сначала они избили меня, — голос Айко задрожал. — Не просто толкнули или оцарапали — били лапами с выпущенными когтями, пинали, прижимали к земле. Я не сопротивлялся — понимал, что любое проявление силы будет использовано против меня. Боль пронзала тело, но ещё больнее было осознавать, что это делают те, кого я считал семьёй.       Изуми ахнула, прижав руку ко рту. Микото покачала головой, её глаза наполнились состраданием. — Потом они обрили меня, — продолжал Айко, проводя лапой по своей шерсти, словно ощупывая старые раны. — Не просто остригли — выдрали клочьями, оставляя кровоточащие участки кожи. Я стоял неподвижно, сцепив зубы. Кровь стекала по бокам, смешиваясь с клочьями рыжей шерсти, которые разлетались по двору.       Микото всхлипнула: — Как же они могли так с тобой… с тем, кого глава считал своим сыном? — В том‑то и дело, — прошептал Айко. — Они не видели во мне ученика главы. Они видели лишь удобный предлог. Кто‑то очень хотел, чтобы я исчез. Чтобы пророчество осталось неисполненным.       Он слегка вздрогнул, вспоминая холод той ночи: — Меня гнали до самых границ клана. Айко опустил голову: — Я шёл несколько дней без еды и отдыха. Раны болели, особенно на холоде. Шерсть на выдранных местах росла медленно, и зимой было особенно холодно. Но хуже всего была тишина. Там, где раньше я слышал голоса клана, чувствовал их присутствие, теперь была пустота. Словно меня действительно стёрли из их памяти.       Изуми осторожно коснулась его лапы: — И как вы выжили? — Выжил… — Айко слегка выпрямился, и в его глазах впервые за долгое время вспыхнул огонёк решимости. — Сначала прятался в заброшенной норе у реки. Охотился на мышей и птиц — сначала неумело, но постепенно научился. Нашёл пещеру с родником — там и обосновался. И всё это время тренировал свою технику... «Тень Иллюзорного Зеркала». Сначала получалось плохо — иллюзии расплывались, рассеивались. Но с каждым днём я становился сильнее, — продолжает Айко, и его голос обретает новую твёрдость. Он выпрямляется, уши чуть подрагивают, а взгляд становится пронзительным, словно он заново переживает те дни — Я научился контролировать иллюзии, делать их почти неотличимыми от реальности. Но всё равно чувствовал себя одиноким.       Айко замолкает, уставившись в огонь. Пламя мерцает, отбрасывая пляшущие тени на его морду, подчёркивая глубокие морщины у глаз и седину на висках. В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. — И вот однажды… — Айко слегка приподнимает уши, его голос понижается до шёпота, будто он боится спугнуть воспоминание. — Я встретил его. Узумаки.       Он делает паузу, глубоко вздыхает, собираясь с мыслями. — Он нашёл меня в лесу, когда я едва не погиб от голода и новых ран. Высокий человек с ярко‑красными волосами, словно языки пламени, и пронзительным взглядом холодных серых глаз. Его одежда была усеяна странными символами, а в руках он держал блокнот с зарисовками и формулами.       Изуми насторожилась, подалась вперёд, её глаза расширились от любопытства: — Он хотел помочь? — Сначала я так думал, — горько усмехнулся Айко. Его когти непроизвольно сжимаются, царапая циновку. — Узумаки уверял, что поможет мне восстановить справедливость, найти убийцу главы клана. Говорил, что моя сила — «Тени Иллюзорного Зеркала» — ключ ко всему, что её нужно отточить, сделать совершенной. Дескать, он изучает границы возможного, а я стану его величайшим достижением.       Его голос дрогнул, в нём зазвучала горечь: — Его слова ударили в самое сердце. Вдруг, словно вспышка, я тогда вспомнил тот день — мне было шестнадцать лун. Старейшина клана, древний ниннеко с шерстью белее первого снега, повёл меня в святилище Инари. Я шёл за ним, не понимая зачем, пока не увидел камень, высеченный ещё в эпоху первых духов.       Айко прикрывает глаза, будто видит перед собой ту сцену: — На нём были начертаны строки, которые я тогда не смог осмыслить: «Когда Ятагарасу пролетит над луной, окрасившейся в цвет киновари, а кицунэ забудет путь к своему огню, лишь наследник воли древнего Бакэнэко сможет помочь восстановить баланс небес и земли. Ворон и лисица неразлучны, как Аматэрасу и Цукиёми: если пропадёт одно, угаснет и второе. Лишь тот, кто владеет искажением, разорвёт пелену обмана и соединит их вновь. Но если он замешкается хоть на миг — мир забудет, что небо и земля когда‑то были едины». — Старейшина положил лапу на моё плечо, — продолжил Айко дрожащим голосом. — Он сказал, что я наследник древней линии, что во мне сила восстановить равновесие, и напомнил: ворон и лисица — не враги, а две части целого. Велел не дать им разлучиться навсегда. Тогда я не понял смысла этих слов. Отмахнулся от них, как от красивой легенды. Но Узумаки заговорил о пророчестве так уверенно, так точно, будто держал в руках карту будущего. Он пробудил во мне память о Клане, которую я сам старался заглушить.       Айко сжал лапу в кулак, и его когти слегка царапнули циновку. — Он привёз меня в свою лабораторию. Однажды вечером Узумаки развернул передо мной свиток с выцветшими иероглифами и сказал, что пророчество — не просто древние слова, а настоящая карта, инструкция. И что он расшифровал её фрагменты. Показал мне строки про Ятагарасу и луну цвета киновари. Объяснил, что это не метафора: через три года луна действительно окрасится так из‑за редкого сочетания затмения и пылевой бури. Потом указал на слова о том, что кицунэ забудет путь к своему огню, и пояснил: это значит, что некий важный для равновесия человек, связанный с лисами, потеряет связь с источником силы — возможно, его убьют или оборвут его предназначение. — Завершил он словами, что вместе мы сможем исполнить пророчество и переписать судьбу мира. Первые недели были обещающими: он учил меня фокусировать силу, показывал древние тексты, говорил, что я — избранный. Но потом… потом начались эксперименты.       Изуми побледнела, её пальцы невольно сжались: — Эксперименты? — Да, — голос Айко зазвучал глухо, почти безжизненно. — Он вводил мне какие‑то микстуры с металлическим привкусом, заставлял часами стоять перед зеркалами, повторяя одни и те же иллюзии до полного изнеможения. Утверждал, что это необходимо: так моя сила станет абсолютной, я смогу раскрыть истину. Но с каждым днём мне становилось хуже: голова раскалывалась, иллюзии искажались, я начинал путать реальность и вымысел. — И вы всё равно оставались? — тихо спросила Изуми, её голос дрожал от сочувствия. — Я верил, что это ради пророчества, — Айко опустил голову, его уши прижались к голове. — Узумаки убедил меня: только так я раскрою правду о смерти главы клана, восстановлю баланс. Он показывал фрагменты свитков, намекал, что знает настоящего убийцу. Говорил: «Если я помогу ему собрать данные, он даст всю информацию — и вместе мы изменим мир». Но потом он начал давать задания. Велел привести того, кто знает древние руны, или достать свиток из святилища клана Тануки. Я выполнял — сначала неохотно, потом машинально. А потом… потом он велел убить.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Ветер за окном усилился, зашелестел листьями, будто вторя мрачным мыслям. — Я отказался, — продолжал Айко. — Сказал, что не стану убийцей. Тогда он показал записи — те самые свитки о пророчестве. И предупредил: без его помощи я никогда не пойму их смысла. А если не буду слушаться, он расскажет всему миру, кто я на самом деле — беглый преступник, убийца наставника. И тогда даже последний бродячий кот будет плевать мне вслед. — Я сломался. Начал выполнять его приказы. Охотился на тех, кого он называл «помехами на пути к новому порядку». Приводил к нему шиноби, хранителей знаний, даже детей. Каждый раз убеждал себя, что это временно, что, получив нужные знания, я освобожусь и всё исправлю. Но с каждым заданием погружался во тьму всё глубже. — И что же изменилось? — прошептала Изуми, её глаза наполнились тревогой. — Однажды я увидел сон, — Айко выпрямился, и в его глазах вспыхнул огонёк, словно отблеск далёкой надежды. — Мне приснился глава клана. Он стоял во дворе святилища, окружённый лепестками сакуры, и смотрел на меня с болью, но без осуждения. Сказал, что я забыл, кто я есть, что моя сила — не для убийств, а для восстановления справедливости.       Айко провёл лапой по своей шерсти, словно стряхивая невидимую грязь. — В тот момент я понял: Узумаки не поможет исполнить пророчество. Он использует его для своих целей. Он не учёный, ищущий истину, — маньяк, одержимый властью.       За окном снова поднялся ветер — но теперь он не казался враждебным. Он принёс аромат цветущей глицинии и отдалённый звон храмовых колоколов. Айко выпрямился во весь рост, расправил плечи, будто сбрасывая с себя многолетнюю ношу. Его уши прижались к голове, а голос стал глуше, когда он заговорил снова: — А потом он отправил меня за очередной целью, — кот поднял взгляд, его глаза встретились с моими, и в них читалась глубокая вина. — Честно говоря, я бы и не думал, что какие‑то ниндзя всё ещё имеют сердца. Как то было у Лин… Когда я увидел вас двоих… в свете кровавой луны… многое сошлось. И я понял, что я самый большой идиот, что забыл себя. Забыл границы хорошего и плохого. Я был глуп. И мне до сих пор… стыдно, что я был частью всего этого. Я не имею права зваться Бакэнеко.       Я смерил его взглядом, жуя зубочистку, и не скрывал презрения. Закололо в районе сердца, но сказать уже нечего. Уже поздно.       Изуми и Микото переглянулись. Микото шагнула вперёд. Её движения были плавными, полными сдержанной силы — так двигается опытный шиноби, привыкший взвешивать каждое слово. — Ты искупил вину, — тихо сказала она, опуская ладонь на плечо Айко. — Вспомни, как ты помог Шисуи, когда тот был слеп. Ты не просто не бросил его — ты взял на себя всю заботу.       Айко вздрогнул, будто не ожидал, что кто‑то вспомнит об этом. Его уши прижались к голове, а хвост нервно дёрнулся.       Изуми подошла ближе. В её глазах больше не было прежней настороженности — только тихое сочувствие. Она не стала перечислять подробности, а просто мягко кивнула, подтверждая: — Ты поступил правильно.       Микото тоже кивнула, её взгляд смягчился. Она ничего не добавила — просто положила вторую ладонь рядом с первой, слегка сжав плечо Айко в молчаливой поддержке.       В комнате повисла тишина. Айко поднял глаза, в них читалась смесь недоверия и робкой надежды. Его шерсть вдоль хребта чуть пригладилась, а уши чуть дрогнули. Он хотел что‑то сказать, но лишь молча склонил голову, принимая их молчаливое прощение.       Я закатил глаза, но промолчал. Внутри всё ещё кипела злость. Уже поздно жалеть. Но… если они верят — пусть. Время покажет, чего стоят его слова.       Изуми шагнула ближе, её взгляд стал серьёзнее. — Айко, — произнесла она, — если ты действительно хочешь измениться, мы поможем. Но ты должен понять: путь назад к свету будет долгим и трудным. Ты должен быть готов отвечать за свои поступки, учиться доверять и… просить о помощи, когда она нужна.       Кот медленно кивнул, его уши чуть дрогнули. — Благодарю вас, — произнёс он. — Я не подведу. И я докажу, что достоин вашего доверия.       Микото мягко улыбнулась, но ничего не сказала — просто ещё раз ободряюще почесала его за ухом.       Я промолчал, лишь слегка кивнул.       Глупый кот.

***

Я резко распахнул глаза — сон слетел в одно мгновение. В своей спальне я отчётливо слышал всё, что творилось внизу: сначала приглушённый голос Изуми, потом взрыв хохота — звонкий, неудержимый, безошибочно принадлежащий Наруто, — и следом глухой звук удара. Саске.       Прислушался. — Сестрёнка Изуми?! Надо же, как ты располнела! Тебе следовало есть меньше данго! — голос Наруто звенел так, будто он стоял прямо у моей кровати, громкий и раскатистый, как колокол.       Снова звук удара — на этот раз чуть громче. — Балда, она ждёт ребёнка, — холодно отрезал Саске. Его голос звучал ровно, сдержанно, с едва заметной ноткой раздражения, будто он уже в десятый раз объясняет очевидное. — Чего-о?.. Ого‑о‑о, какой у вас огромный кот, можно его погладить? Пожалуйста! — Наруто мгновенно переключился, и я почти представил, как он склоняется к Айко, протягивая руки.       Послышался возмущённый «Мяу‑ч!» — кто‑то явно дёрнул кота за хвост. Затем звон разбитой керамики, топот ног, шуршание, ещё один вскрик Изуми: — Наруто, осторожнее! Это не просто кот...       Я закрыл лицо ладонями. В висках стучало, а в груди нарастало знакомое чувство — смесь усталости и тёплой, почти родственной нежности к этим двум неугомонным генинам.       Медленно сел на кровати. По телу пробежала волна неприятного холода. Пол под ногами казался ледяным, даже сквозь подошву ступней чувствовалась его стылость. Поёжился.       В зеркале напротив отразился я сам: тёмные кудри спутались после сна и торчали во все стороны, под глазами залегли тени после короткой ночи. Поднялся, ступая осторожно, и прошёлся по комнате в поисках одежды. Взгляд зацепился за стул у окна — на нём висела просторная домашняя футболка оверсайз, немного мятая, с закатанными до локтей рукавами, и лёгкие тренировочные штаны. Натянул футболку — она свободно села, прикрывая поясницу, — и быстро переоделся в штаны. Поправил рукава, слегка пригладил кудри ладонями, хотя полностью усмирить их не получилось: несколько прядей всё равно упрямо торчали надо лбом. Подошёл к окну. Утренний свет пробивался сквозь ставни, рисуя на полу косые полосы. Где‑то во дворе запели птицы, но их трели тут же заглушил новый взрыв смеха снизу. Вздохнул, потёр переносицу. Почему именно сейчас? Почему именно эти двое?       Шаги по лестнице отдавались в ушах, будто удары молота. Я приоткрыл дверь и замер на пороге, слушая продолжение утреннего представления. — Эм… не думаю, что он оценит… А Шисуи вчера поздно вернулся с миссии… ещё спит. Может, вы хотите перекусить?.. Только потише… пожалуйста, — голос Изуми звучал устало, но терпеливо. Она всегда умела находить подход к этим двоим. — Мы его подождём! — радостно объявил Наруто, его голос звенел на высокой ноте, почти срываясь на восторженный крик. — Только тихо, пожалуйста… Я приготовлю вам чай, — в её словах слышалась мольба. — И, Наруто, не трогай кота.       Но было поздно. Снова «Мяу‑ч!», звон, грохот, топот — и я больше не выдержал.       С великим усилием отрываю своё тело от перил лестницы, спускаюсь вниз. Каждый шаг отдаётся в голове, но я стараюсь идти ровно, сохраняя достоинство.       Вхожу в комнату и приоткрываю дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. — Ну и что за цирк тут у нас, — мой голос звучит хрипло после сна, но достаточно громко, чтобы перекрыть гам. — Что случилось такого, что не могло подождать хотя бы до завтрака?       Наруто замирает на полушаге, кот проносится между его ног, заставляя его нелепо взмахнуть руками. Он тут же разворачивается ко мне — глаза горят, щёки раскраснелись, волосы торчат во все стороны, как после взрыва фуумаки. На губах — широкая, почти детская улыбка. Саске стоит у стены, скрестив руки, и смотрит на всё это с выражением «я предупреждал». Его чёрные глаза спокойны, взгляд сдержанный, почти отстранённый.       Изуми, покрасневшая и взъерошенная, пытается собрать осколки вазы, одновременно придерживая живот. Её взгляд, встретившись с моим, становится благодарным. — Шисуи‑нии! — Наруто бросается ко мне, чуть не сбивая с ног. Голос его звучит громко, почти оглушительно, с нотками нетерпения и восторга. — Мы пришли попросить тебя провести с нами тренировку! Какаши‑сенсей на миссии, а мы уже неделю без нормальных занятий! — И вообще, — добавляет Саске, делая шаг вперёд. Его голос звучит ровно, без лишних эмоций, но с явным нажимом, — через две недели экзамен на чуунина. Мы не можем терять ни дня. Если не подтянем контроль чакры и тактику, провалим испытание. — Экзамен? — я приподнимаю бровь. — Так скоро? Почему я думал, что это через полгода?.. — Да! — выпаливает Наруто на высокой, почти визгливой ноте. — И я точно стану самым молодым чуунином в истории Конохи! — Если, конечно, перестанешь устраивать хаос в каждом доме, куда заходишь, — хмыкает Саске, его голос звучит низко и сдержанно. — Эй! Я не виноват, что всё вокруг такое хрупкое! Я скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть строгим. — Тренировку, значит? — медленно произношу я. — И что вы готовы делать ради этого? — Всё! — выпаливает Наруто, чуть ли не подпрыгивая на месте. — Отжимания, бег, кунаи метать, печати складывать… — И отрабатывать контроль чакры, — добавляет Саске ровным, рассудительным тоном. — Особенно Наруто. Нам нужно отточить совместные действия — на экзамене будут командные испытания. — Да? А кто вчера взорвал тренировочную мишень вместо того, чтобы поджечь? — Саске приподнимает бровь. — Это был… экспериментальный метод! — парирует Наруто, его голос снова взлетает на пару октав. — Эксперименты — это хорошо, — я поднимаю палец. — Но на экзамене от вас потребуют дисциплины. И если вы хотите пройти — придётся научиться не только атаковать, но и думать, прежде чем действовать. А пока — займётесь уборкой. Приберитесь в гостиной и развесьте одежду, которая ждёт вас на веранде. Таз с вещами уже там.       Наруто застывает с открытым ртом, его голос взлетает на пару октав — громкий, возмущённый, почти визгливый: — Уборкой?! Но мы же ниндзя! Мы готовимся к экзамену на чуунина, а не к конкурсу домохозяек!       Саске лишь слегка приподнимает бровь, его тон сдержанный и рассудительный, с ноткой иронии: — Наруто, чуунин должен уметь всё. В том числе поддерживать порядок. Иначе как мы будем организовывать лагерь на миссии? — Саске прав, — киваю я. — Считай это частью подготовки. Дисциплина начинается с малого. На экзамене важно не только уметь сражаться, но и быстро наводить порядок, распределять обязанности, выполнять даже скучные задачи чётко и слаженно.       Я на мгновение задерживаю взгляд на Саске. В его поведении, в том, как он сразу принимает мои слова и готов действовать, я замечаю знакомую черту — привычку слушаться старших в клане. Даже без Итачи рядом он сохраняет эти устои, воспринимает меня как старшего брата, которому стоит доверять и чьи указания нужно выполнять.       Наруто хмурится, топчется на месте, но уже менее уверенно возражает: — Ну ладно… Но потом — настоящая тренировка? С кунаями, печатями и всем‑всем‑всем? — Обещаю, — улыбаюсь я. — Как только закончите с уборкой — встретимся на кухне, обсудим план полноценной тренировки и начнём отрабатывать техники, важные для экзамена. Но сначала — порядок в доме. — Ладно... — бурчит Наруто, но в его глазах уже мелькает азарт.       Я киваю и направляюсь на кухню. За спиной тут же раздаётся голос Наруто: — Ну что, Саске, кто быстрее соберёт осколки — тот выбирает упражнение на тренировке! — Ты опять? — доносится спокойный голос Саске. — Давай просто сделаем работу нормально.       Присаживаюсь за стол, наливаю себе чаю. Из гостиной доносятся приглушённые голоса — слышно не всё, только обрывки. — Да я просто… просто хочу, чтобы было веселее! — голос Наруто звучит громче обычного. — Веселье — это хорошо, но не тогда, когда из‑за него пропускают осколки, — отвечает Саске. — Да какие там осколки?! Я всё собрал! — Нет, вон под креслом ещё лежит. И возле дивана… — Да ладно тебе, это мелочи! — Мелочи могут стать проблемой. Представь, что будет, если Изуми наступит?       Отпиваю чай, улыбаюсь в чашку. Знакомая картина. Слушаю, как за стеной нарастает и стихает их спор — громкий голос Наруто и сдержанные, чёткие реплики Саске. В какой‑то момент смех прорывается сквозь перепалку, потом снова спор, потом — совместные шаги, шуршание совка.       Какаши‑сенсею надо возвести памятник. Серьёзно, какой же у него запас терпения… Эти двое — как стихийное бедствие: один — ураган, другой — грозовая туча. А он с ними уже сколько месяцев? И не только терпит, но ещё и учит, направляет, находит подход…       Мысленно представляю этот памятник: Какаши в привычной позе, с книгой в руке, а вокруг него — вихрь из оранжевых и чёрных силуэтов.       Звуки уборки становятся отчётливее: шуршание совка, тихие шаги, перестановка мебели. Через несколько минут голоса звучат уже спокойнее. — Вот, смотри — теперь всё чисто, — говорит Саске. — Ага, и даже ни одного осколка на полу! — радостно подхватывает Наруто.       Допиваю чай и встаю из‑за стола. Иду обратно в гостиную. Оба стоят у стены, довольные результатом. Наруто широко улыбается, Саске чуть заметно кивает мне. — Вижу, справились? — спрашиваю, вернувшись в гостиную. — Да! — Наруто вскидывает руку в салюте. — Теперь можно и на тренировку! — Не так быстро, — улыбаюсь я. — У нас ещё одно дело: нужно развесить одежду, что ждёт на веранде. Таз уже там, верёвки натянуты.       Наруто и Саске переглядываются. В глазах обоих тут же вспыхивает знакомый огонёк — не то азарт, не то вызов. — Ладно, — тянет Наруто, нарочито небрежно потягиваясь. — Развесим, без проблем. — Только без спешки и без фокусов, — предупреждаю я. — Аккуратно и ровно. — Конечно‑конечно, — Наруто кивает с преувеличенной серьёзностью, но в глазах пляшут чёртики. — Всё будет идеально.       Я отхожу на веранду — хочу проследить за процессом издалека. Из‑за приоткрытой двери хорошо видно, как Наруто и Саске выходят на веранду. Между ними без слов вспыхивает негласное соревнование: кто быстрее и аккуратнее развесит вещи.       Наруто первым хватает рубашку из таза и с размаху накидывает её на верёвку. Ткань перекручивается, рукав свисает почти до земли. Не дожидаясь замечаний, он тут же сдёргивает вещь и вешает заново — уже ровнее. Саске бросает на него короткий взгляд, чуть прищуривается и ускоряется: его движения чёткие, выверенные, каждая вещь занимает своё место без лишней суеты.       Наруто замечает, что Саске опережает его, и удваивает темп. Он подбрасывает футболку в воздух, ловит на лету и ловко накидывает на верёвку — чуть кривовато, но быстро. Саске, будто приняв вызов, берёт следующую вещь и развешивает её с нарочитой неторопливостью — идеально ровно, без единого перекрута. При этом краем глаза он следит за действиями Наруто.       Тот, заметив это, ухмыляется и решает добавить сложности: делает вид, что бросает вещи на верёвку, кувыркаясь. В процессе чуть не опрокидывает таз с одеждой — но успевает подхватить его в последний момент, громко хохоча. Саске резко делает шаг вперёд, будто готов прийти на помощь, но, увидев, что всё в порядке, лишь качает головой и продолжает развешивать вещи — но теперь чуть быстрее, чем раньше.       Соревнование набирает обороты. Наруто развешивает вещи чуть ли не бегом: хватает по две‑три штуки сразу, накидывает, иногда забывает поправить рукава или подол. Но каждый раз, заметив, что Саске повесил очередную вещь, он ускоряется ещё сильнее. Саске, в свою очередь, старается не отставать — его методичность теперь сочетается с заметным ускорением. Он уже не так тщательно расправляет каждую складку, но всё ещё следит, чтобы вещи висели ровно.       На мгновение они замирают одновременно — оба тянутся к последней вещи в тазу. Их руки почти сталкиваются, и оба отдёргиваются, бросая друг на друга вызывающие взгляды. Наруто первым хватает вещь, с торжествующим возгласом вешает её на верёвку и отступает на шаг: — Ха! Я первый!       Саске молча вешает свою последнюю вещь рядом — ровно, аккуратно — и тоже отступает: — Но у меня ровнее.       Они одновременно отходят на пару шагов, оценивают результат. Одежда висит по всей верёвке: у Саске — безупречно ровно, у Наруто — местами перекошено, но зато развешано чуть быстрее. Оба тяжело дышат, на лицах — смесь усталости и азарта.       Я выхожу на веранду: — Отлично сработано. Оба молодцы. Пойдёмте, обсудим план тренировки — и на полигон.       Наруто радостно подпрыгивает, Саске поправляет рукав, но оба уже смотрят на меня с ожиданием и азартом — готовые к новому испытанию.

***

Солнце только начало подниматься над деревьями, окрашивая небо в нежные розовые и золотые тона. Я потягиваюсь, тру глаза — сон ещё не до конца выветрился из головы. Зеваю во весь рот и опираюсь на ствол дерева, щурясь на двух шиноби перед собой. В висках слегка пульсирует. — Ну что, бойцы… — хрипловато произношу я, потирая переносицу. — Для начала… покажите мне показательный спарринг. Только без фанатизма, без серьёзных техник. Чистый тайдзюцу, работа ног, уходы, контратаки. Хочу посмотреть, как вы двигаетесь… — я зеваю в кулак, — …после всей этой беготни с уборкой.       Наруто тут же загорается, сжимает кулаки и широко улыбается: — Спарринг? Да запросто, даттебайо! Саске, готов получить по заслугам?       Саске слегка приподнимает бровь, поправляет рукав куртки и холодно бросает: — Позер.       Они расходятся на противоположные концы площадки. Я невольно активирую Мангекё Шаринган — хочу разглядеть каждое движение, но даже эта короткая активация отнимает силы. Мир вокруг замедляется, краски становятся ярче, но в затылке тут же отдаёт тупой болью. Рю‑кун бы точно не одобрил.       Наруто бросается в атаку — резко, порывисто. Саске легко уходит в сторону, сбивает его с ритма лёгким толчком. Я наблюдаю за ними полуприкрытыми глазами, почти лениво отмечая прогресс: оба стали быстрее, собраннее после миссии с мечником Кровавого Тумана.       Через несколько минут Наруто, тяжело дыша, отпрыгивает назад.       Я хлопаю в ладоши — и тут же чувствую, как мышцы протестуют против резкого движения: — Достаточно. Вижу прогресс. Оба стали двигаться осмысленнее. Но теперь — усложняем задачу.       Наруто вытирает пот со лба: — Что ещё, Шисуи‑нии?       Я задумчиво потираю подбородок, оглядываю полигон. В голове всплывает идея — не самая простая, зато проверенная. — Сейчас будете отрабатывать командную выносливость. Задача: за час преодолеть пять кругов по маршруту вокруг полигона. На каждом круге — разные условия: первый — бег с уклонениями от кунаев, второй — ходьба по воде вдоль пруда, третий — подъём по деревьям с грузом (возьмите по камню килограммов на пять), четвёртый — отработка синхронных техник (Наруто создаёт клонов, Саске поддерживает огнём), пятый — финальный рывок с имитацией боя против условного противника. И всё это — в постоянном взаимодействии. Помогайте друг другу, прикрывайте, распределяйте нагрузку.       Наруто и Саске переглядываются. На лицах сначала азарт, потом — понимание масштаба задачи. — За час? — Наруто чешет затылок. — Это же… жёстко, даттебайо. — Но выполнимо, — добавляет Саске, оценивающе глядя на маршрут. — Если грамотно распределить силы. — Именно, — киваю я. — Это не просто проверка выносливости. Это тренировка на командную работу, на умение рассчитывать ресурсы, на взаимовыручку. В реальном бою вам придётся действовать так же: долго, упорно, поддерживая друг друга.       Они кивают и начинают. Сначала идут бодро, синхронно, ловко уворачиваются от моих тренировочных кунаев. На втором круге Наруто чуть не проваливается под воду, но Саске вовремя подхватывает его за руку. На третьем Саске спотыкается на подъёме — Наруто тут же подставляет плечо. К четвёртому кругу их движения становятся всё медленнее. Наруто дышит тяжело, клонам удаётся держаться всё меньше времени. Саске выпускает короткие вспышки пламени — уже не такие ровные, как в начале.       На пятом круге они буквально тащат друг друга вперёд. Наруто хрипло выдыхает: — Ещё чуть‑чуть… мы можем…       Саске, с трудом переводя дыхание, кивает: — Да… только попробуй снова споткнуться...       Последний рывок. Они добегают до финиша — и тут же падают на траву, полностью обессиленные. Лежат, тяжело дыша, но на лицах — не разочарование, а удовлетворение.       Я подхожу ближе, сажусь рядом на землю. В теле приятная усталость, но голова уже не болит — похоже, лёгкая активность пошла на пользу. — Отлично сработано, — тихо говорю я. — Вижу, что вы поняли суть. Не просто сила или скорость — а умение держаться до конца, помогать товарищу, распределять нагрузку. Это и есть настоящий дух шиноби.       Наруто, не вставая, поднимает большой палец вверх: — Было жёстко… но круто, даттебайо…       Саске, лежа на спине и глядя в небо, слабо улыбается.       Солнце уже стояло высоко, согревая полигон. Наруто и Саске, отдышавшись после изматывающего круга, переглянулись — в глазах обоих снова горел азарт, но теперь в нём читалась новая глубина: они были готовы показать всё, на что способны. — Шисуи‑нии, — Наруто поднялся на ноги, дыхание ещё сбито, но взгляд твёрдый, — а давай теперь ты с нами спарринг проведёшь? Покажи, как надо на самом деле. Мы готовы.       Саске молча кивнул, встал рядом — его поза была расслабленной, но мышцы напряжены, пальцы чуть подрагивали в предвкушении.       Я вздохнул, потёр затылок: — Ребята… я же говорил — мне нельзя напрягаться. Да и устал я, если честно. — Мы будем осторожны, — твёрдо сказал Саске. — Но хотим проверить себя. Против тебя. — Да, даттебайо! — поддержал Наруто. — Покажи нам предел.       Я посмотрел на них — и вдруг почувствовал, как усталость отступает перед их решимостью. В них было то, что когда‑то вело и меня: жажда роста, готовность идти до края. — Ладно, — медленно поднялся, размял плечи. — Но только без Шарингана. И без серьёзных техник. Чистый тайдзюцу. И сразу останавливаемся, если я скажу. Договорились? — Договорились! — Наруто принял стойку — широкую, открытую, с чуть выставленным вперёд левым плечом. — Работаем синхронно, — бросил Саске, вставая сбоку. Его поза — собранная, экономная: колени согнуты, руки у корпуса, взгляд цепкий, сканирующий. — Начинаем, — я встал в свободную стойку, стараясь не показывать, как тяжело даются даже эти простые движения.       Бой начался плавно, но быстро набрал темп. Наруто атаковал первым — резко, с размашистым ударом правой. Я блокировал, но тут же Саске оказался за спиной — бесшумный, стремительный, с точным тычком в плечо. Я ушёл в сторону, но Наруто уже разворачивался: создал клона, который бросился в лобовую атаку, а сам в этот момент заходил с фланга.       Их движения слились в единый ритм. Наруто создавал хаос — отвлекал, провоцировал, заставлял реагировать. Саске использовал эти моменты: его удары были точными, выверенными, он наносил их в уязвимые точки, появляясь там, где я меньше всего ожидал.       Я едва успевал реагировать. Их комбинации были отточены, слажены, почти идеальны. В какой‑то момент я почувствовал, как внутри просыпается забытое восхищение: они действительно стали командой.       Но затем случилось неожиданное.       Наруто, увлечённый успехом, решил усилить давление. Вместо того чтобы поддержать манёвр Саске, он создал сразу трёх клонов и бросил их в атаку — не по плану, а спонтанно, повинуясь порыву. Саске, готовивший хитрый финт, оказался отрезан от цели. — Наруто! — голос Саске прозвучал резко, холодно. — Мы договаривались на два клона! — Да какая разница?! — выкрикнул Наруто, не оборачиваясь. — Я же давлю! — Ты ломаешь схему! — Саске отпрыгнул назад, пытаясь перестроиться. — Без координации мы — мишень! — Ты вечно со своими схемами! — Наруто развернулся к нему, сжал кулаки. — Иногда надо просто действовать! — А иногда надо думать, а не нестись напролом, как безмозглый таракан! — Саске сделал шаг вперёд, глаза сверкнули гневом. — Что ты сказал?! — Наруто шагнул навстречу, лицо покраснело от злости. — Сам ты… — Хватит! — Саске резко выбросил руку вперёд. — Ты всё портишь! — Я порчу?! Да ты просто боишься проиграть по‑настоящему!       Они стояли лицом к лицу, сцепившись взглядами, кулаки сжаты, дыхание тяжёлое. Воздух между ними словно наэлектризовался — и вот уже Саске сделал резкий выпад, а Наруто, не раздумывая, ответил ударом. Они набросились друг на друга: удары, уклоны, резкие рывки — но теперь это был не спарринг со мной, а настоящая схватка друг с другом.       Я тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу. Ну конечно… Благослови Какаши и его терпение. Как он с ними вообще справляется?       Затем я опустился на корточки, слегка вороша кудри на голове, и окинул взглядом сцену перед собой. Как же я устал... Наруто и Саске замерли на мгновение — оба взъерошенные, с раскрасневшимися лицами, тяжело дышащие. На их одежде виднелись следы пыли, на лбу — капли пота. В глазах ещё горела искра гнева, но уже проступало осознание того, что они зашли слишком далеко.       В этот момент раздался спокойный, но властный голос: — Что здесь происходит?       Мы обернулись. У края полигона стоял Третий Хокаге, в руках — неизменная трубка, взгляд строгий, но не гневный. Его присутствие мгновенно остудило пыл обоих: Наруто и Саске замерли на полуударе, тяжело дыша, но уже не пытаясь атаковать друг друга. — Хокаге‑сама, — я слегка поклонился. — Тренировка вышла из‑под контроля. Ребята увлеклись...       Третий окинул взглядом взъерошенных генинов, затем перевёл взгляд на меня: — Шисуи, мне нужно поговорить с тобой. Немедленно.       Я удивлённо поднял брови: — Случилось что‑то, Хокаге‑сама? — Да. Дело государственной важности. Собирайся.       Я кивнул, повернулся к ребятам: — Тренировка окончена. Вижу, вы поняли главный урок на сегодня: сила без дисциплины — это хаос. Поработайте над самоконтролем.       Наруто опустил кулаки, слегка покраснел: — Прости, Шисуи‑нии. Мы… переборщили. — Да, — Саске тоже расслабил плечи. — Постараемся быть сдержаннее. — Хорошо, — я улыбнулся им ободряюще. — Разберитесь тут немного, приведите полигон в порядок — и можете быть свободны.       Хокаге сделал шаг в сторону: — Идём, Шисуи. Время не ждёт.       Я ещё раз взглянул на Наруто и Саске — они уже начали собирать разбросанные тренировочные снаряды, перебрасываясь короткими фразами. В их движениях читалось новое понимание: они осознали свою ошибку. — До встречи, ребята, — бросил я через плечо, направляясь вслед за Хокаге. — До завтра, Шисуи‑нии! — хором ответили они.       Ох, еще и завтра...       Солнце грело всё сильнее, тени на полигоне удлинялись. Я шёл рядом с Третьим, чувствуя, как тревога смешивается с гордостью: эти двое точно станут выдающимися шиноби. Главное — чтобы они научились держать себя в руках. А пока… пора узнать, какое дело привело Хокаге лично за мной.       Мы свернули в небольшую рощу — здесь было тихо, только шелест листьев нарушал тишину. Третий остановился у старого дуба, оперся на ствол и раскурил трубку. Дым вился в воздухе, словно туман над рекой. — Шисуи, — голос Хокаге звучал устало, — Итачи передал нам последний блок данных об Акацуки. Его работа внутри организации больше не нужна.       Внутри что‑то дрогнуло. Итачи… Живой. Дома. Наконец‑то. — Вы хотите, чтобы я помог ему выйти из игры? — тихо спросил я.       Хокаге помолчал, затем произнёс твёрдо, почти безжалостно: — Тебе нужно убить Итачи.       Я замер. Мир будто замер вместе со мной. Кровь отхлынула от лица, руки невольно задрожали. Медленно поднял взгляд на Хокаге, губы дрогнули, но не смогли вымолвить ни слова...