Спешл: «Изуми, ты запуталась» | Записки Орочимару #3

Спешл: «Изуми, ты запуталась»

POV Изуми.

Становилось невыносимо. Страшно.       Мир словно сузился до размеров этого кабинета. Белые стены давили, белый свет резал глаза, белый халат врача казался саваном. И этот голос — ровный, будничный, будто о погоде сообщают. — Ты беременна, Изуми-чан. Поздравляю тебя.       Поздравляю? С чем?       Сердце сначала остановилось, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Разрыдаться? Хочется. Очень. Упасть на пол, завыть в голос, биться головой об этот стерильный кафель. Но нельзя. Не здесь. Не перед ней.       Это ошибка. Должна быть ошибкой.       Никто не поймёт. Никто не примет. Ни клан, ни деревня. Незамужняя дева, носящая под сердцем ребёнка от предателя.       Время теперь течёт иначе. Каждая секунда длится вечность, каждый вздох причиняет боль, словно пульсирующая в синяке кровь. Оно то несётся галопом, когда я проваливаюсь в забытьё, то тянется, как кленовый сироп, когда я жду — жду хоть какого-то знака. И всё же оно идёт. Даже для меня.

***

Я помню тот день, когда всё началось.       Мне было лет пять, наверное. Я сидела на скамейке в парке, болтая ногами, и рассматривала книжку с картинками — читать я тогда ещё толком не умела. Рядом на дорожке появился мальчик. Чуть старше меня, в тренировочной одежде, с мокрыми после тренировки волосами. Он шёл медленно, глядя куда-то в себя, и даже не заметил меня. — Эй! — крикнула я. — Хочешь поиграть?       Он даже не обернулся. Просто прошёл мимо, растворился в вечерних тенях. Я надула губы и вернулась к книжке. Обидно, конечно. Но я быстро забыла.

***

А потом была та ночь.       Я помню её не всю — кусками, обрывками, как страшный сон. Крики. Взрывы. Огромный лис с горящими глазами, от которого земля дрожала. Я бежала, спотыкалась, падала, искала маму с папой, звала их, пока голос не сорвался.       Их нигде не было.       Я сидела в каком-то переулке, зажав уши руками, и плакала. Рядом горел дом, было жарко и страшно, и я думала, что умру здесь совсем одна. — Не бойся.       Я подняла голову. Надо мной стоял тот самый мальчик из парка. Только теперь в его руках был крошечный свёрток — младенец, который тихо посапывал, будто ничего не случилось. — Пойдём, — сказал он коротко и протянул мне руку.       Я вцепилась в неё мёртвой хваткой. И мы пошли — через огонь, через дым, через этот кошмар. Он привёл меня в убежище, усадил на лавку, укутал в какое-то одеяло. Младенец рядом с ним даже не просыпался. — Твои родители... — начал он, но я уже знала. По его глазам знала. Они были пустые и взрослые, совсем не детские. — Их больше нет, — прошептала я.       Он кивнул. И сел рядом. Просто сел и молчал. Но в этом молчании было столько тепла, сколько я не чувствовала никогда.

***

Потом были годы тихой дружбы.       В академии он всегда был где-то рядом, но никогда — со мной. Отчуждённый, холодный, гениальный — все говорили, что он не от мира сего. Я смотрела, как он тренируется, как легко ему даётся то, что другим стоило огромных усилий, и чувствовала что-то, чему не могла подобрать названия.       Иногда, когда никто не видел, он садился рядом на крыше. Молчал. Смотрел на закат. А потом вдруг говорил что-то — о книгах, о звёздах, о том, почему люди уходят и возвращаются. Я слушала и боялась дышать, чтобы не спугнуть этот момент. — Почему ты со мной разговариваешь? — спросила я однажды. — Ты же ни с кем не разговариваешь.       Он долго молчал. Потом повернулся ко мне, и в его глазах — этих бездонных, чёрных глазах — мелькнуло что-то тёплое. — Не знаю...       Я не сразу поняла, что влюбляюсь. Это случилось незаметно, как рассвет — ты не замечаешь момента, когда ночь сменяется днём, просто вдруг становится светло. И ты понимаешь, что этот свет — он. — Изуми, — сказал он однажды, глядя на закат. — Ты единственная, с кем я могу так молчать и не чувствовать пустоты.       Я повернулась к нему. Солнце золотило его волосы, делало их почти тёплыми. На миг мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное. Но он промолчал. Только взял мою руку и сжал — осторожно, будто боялся разбить.       Мы сидели так до темноты, и это было самым счастливым моментом в моей жизни.       Я не знала тогда, что эти мгновения — всё, что у нас будет. Что потом будут годы разлуки, молчания, ожидания. Что он уйдёт, оставив только пустоту и это воспоминание — его пальцы, сжимающие мою руку, и закат, который никто не мог у нас отнять.       Но в тот момент я была счастлива. По-настоящему. И этого у меня не отнять.

***

Когда он стал чаще пропадать, когда на его лице поселилась вечная усталость, я поняла — что-то изменилось. Он приходил ко мне по ночам, уставший, измотанный, с тенями под глазами, которые не исчезали даже после сна. — Ты можешь мне рассказать, — шептала я, гладя его по голове. — Я никому не скажу.       Он долго молчал. А потом, впервые, рассказал. О клане, о давлении, о грузе, который ему приходится нести. О том, что иногда хочется исчезнуть, стать невидимым, просто чтобы не чувствовать эту боль. — Ты единственная, кто видит меня, а не маску. — Его голос дрогнул. — Я устал притворяться. С тобой я могу быть собой.       Я обняла его, прижала к себе, чувствуя, как он дрожит. Мой сильный, непробиваемый Итачи дрожал в моих руках, как маленький мальчик. — Я всегда буду здесь, — прошептала я. — Всегда.

***

Итачи пришёл глубокой ночью, когда луна уже скрылась за тучами, а ветер гнал по земле последние сухие листья. Я уже не спала — в последнее время сон приходил ко мне редко. Слишком много мыслей, слишком много страха за него, за Шисуи, за всех нас.       Стук в окно был тихим, почти неслышным. Но я узнала бы его из тысячи.       Он стоял на карнизе, в своей обычной форме — тёмная водолазка, жилет, протектор на лбу, развивающийся на ветру. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами тени, которые не исчезали уже много дней. Но сейчас в них было что-то новое. Какая-то страшная решимость, от которой у меня похолодело внутри.       Я распахнула окно, и он шагнул внутрь. Не обнял, не коснулся — просто стоял и смотрел на меня так, будто видел в последний раз. — Изуми, — сказал он тихо. Голос его был ровным, но я слышала, как он дрожит. — Я пришёл попрощаться.       Сердце пропустило удар. — Что значит — попрощаться? — выдохнула я.       Он опустил глаза, но всего на мгновение. — Я ухожу из деревни. Сегодня. Навсегда. — Нет, — я шагнула к нему, схватила за руку. — Нет, Итачи, ты не можешь...       Он мягко освободил свою руку, но не отстранился. Только посмотрел на меня — долго, пронзительно, будто пытался запомнить каждую чёрточку моего лица. — Должен. Так надо. Для Саске. Для тебя. Для Шисуи. — Что значит — для Шисуи? — не поняла я. — Шисуи в больнице, он поправляется... — Именно поэтому. — Итачи говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая бездна отчаяния, что у меня разрывалось сердце. — Старейшины... они боятся. Они больше не могут тронуть Шисуи. Но они знают о нас. И они знают, что ты — моя слабость.       Я замерла. — Сегодня ко мне пришли Хомура и Кохару, — продолжил он. — От имени Совета. Данзо под следствием, но это не значит, что остальные сложили руки. Они сказали: если я хочу, чтобы Саске жил спокойно, чтобы Шисуи больше не угрожала опасность... я должен оставить за спиной пустоту. — Пустоту? — переспросила я, хотя уже поняла. — Ни одного человека, который знает правду обо мне. Ни одной ниточки, ведущей к тому, кем я был. Они боятся, что моя связь с кланом, с вами... что это даст им рычаги давления. Или что это использует кто-то другой.       Он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что мне казалось — я сейчас сломаюсь. — Они приказали убить... меня, — прошептала я. — Да. — Голос его был ровным, но я видела, как дрожат его пальцы. — Они сказали, что это единственный способ защитить миссию. Защитить вас. Если тебя не станет, никто не сможет использовать тебя против меня. Саске будет под защитой клана. Шисуи — под защитой своего имени. А ты...       Он не договорил. — Я должна умереть, — закончила я за него.       Он закрыл глаза. На мгновение его лицо исказилось такой мукой, что мне захотелось броситься к нему, обнять, утешить. Но я стояла на месте, готовая ко всему. — Я должен был сделать это сразу, — продолжал он, открывая глаза. — Войти, не говоря ни слова. Завершить. Чтобы ты даже не поняла, не испугалась. Но я не смог. Я хотел увидеть тебя. Хотел... попрощаться.       Я шагнула к нему, взяла его руки в свои. Они были ледяными. — Делай что должен, — прошептала я. — Если это поможет тебе, поможет Саске, поможет Шисуи... я не боюсь. Я принимаю это.       Он смотрел на меня долго, очень долго. А потом в его глазах вспыхнуло что-то странное — не решимость, не боль, а что-то иное. — Прости меня, — выдохнул он.       А потом я почувствовала, как мир вокруг меняется.       Это было не больно. Это было похоже на сон — самый прекрасный, самый долгий сон в моей жизни.       Я видела нас — взрослых. Видела нашу свадьбу — скромную, тайную, но такую счастливую. Видела наш дом — маленький, уютный, с верандой, на которой мы сидели по вечерам. Видела, как я жду ребёнка, как он гладит мой живот, как в его глазах загорается свет.       Я видела нашего сына. Маленького, с чёрными волосками и огромными глазами — точно такими же, как у Итачи. Видела, как он учится ходить, как делает первые шаги прямо в объятия отца. Видела, как Итачи учит его читать, как они сидят вдвоём, склонившись над книгой. Видела, как Шисуи приходит к нам в гости, как он улыбается, глядя на наше счастье — впервые за долгое время улыбается по-настоящему.       Я видела годы. Много лет. Как мы стареем вместе. Как седина появляется в его волосах. Как морщинки ложатся вокруг его глаз. Как мы всё так же держимся за руки, сидя на той же веранде.       Я видела, как он уходит первым. Как я держу его за руку, смотрю в его глаза и слышу последние слова: «Спасибо тебе за эту жизнь. Я люблю тебя».       А потом всё кончилось.       Я открыла глаза и закричала.       Не от боли — от потери. Целая жизнь, прожитая с ним, только что рассыпалась в пыль. Я всё ещё чувствовала тепло его рук, слышала смех нашего сына, ощущала запах его кожи. Всё это было во мне, каждое мгновение — и всё это исчезло в одно мгновение.       Итачи стоял передо мной. По его лицу текли слёзы — я никогда не видела, чтобы он плакал. В руке он сжимал кунай. Рука дрожала. — Прости, — выдохнул он. Голос его дрожал, срывался, ломался. — Прости меня, Изуми.       Я смотрела на кунай, на его руку, на слёзы. И вдруг поняла, что не боюсь. Совсем. Потому что та жизнь, которую он мне подарил — пусть даже иллюзорная — была настоящей. Настоящей любовью. Настоящим счастьем. — Я люблю тебя, — прошептала я. — Делай что должен. Я понимаю. Старейшины правы — если это поможет защитить Саске и Шисуи... — Нет.       Его голос прозвучал так твёрдо, что я вздрогнула. — Нет, — повторил он. — Старейшины не правы. Они никогда не были правы.       Кунай выпал из его пальцев и со звоном покатился по полу. — Я хотел, — голос его срывался на хрип. — Я должен был. Я всё продумал. Если бы я выполнил их приказ, Саске был бы в безопасности. Шисуи — вне подозрений. Ты... ты бы не страдала. Но когда я увидел тебя в том мире... когда я прожил с тобой эту жизнь... я понял, что не смогу.       Он упал на колени, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись. Я никогда не видела Итачи таким — разбитым, плачущим, потерявшим контроль. — Я не могу отнять у тебя жизнь, — шептал он сквозь слёзы. — Не после всего... этого. Не после того, как я понял, что ты — всё, что у меня есть. Пусть старейшины делают что хотят. Пусть Совет требует моей головы. Я скорее умру сам, чем позволю кому-то причинить тебе вред.       Я опустилась рядом с ним на колени, обняла его, прижала к себе. Он дрожал, как ребёнок, уткнувшись лицом в моё плечо. — Тише, — шептала я, гладя его по волосам. — Тише, любовь моя. Всё хорошо. — Я не могу тебя убить, — повторял он. — Не могу. Пусть они требуют чего угодно. Я найду другой способ. — И не надо, — прошептала я. — Мы что-нибудь придумаем. Вместе.       Мы сидели так долго. Рассвет уже начал пробиваться сквозь шторы, когда он поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них появилась какая-то новая решимость. — Я должен идти, — сказал он тихо, взяв себя в руки. Голос его снова стал ровным, но я чувствовала, чего ему это стоило. — Если я останусь, они найдут способ давить на меня через вас. Через Саске, через тебя, через Шисуи. Я не могу этого допустить. — Я пойду с тобой, — сказала я. — Нет. — Он покачал головой. — Ты останешься здесь. Будешь жить. Будешь ждать. Старейшины думают, что я выполню их приказ позже. Они не будут искать тебя — пока. А когда поймут, что я не вернулся... Шисуи что-нибудь придумает. Он сильный. Он защитит тебя. — А ты? — А я буду там, где должен быть. Чтобы однажды вернуться и сделать ту жизнь реальностью.       Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была такая глубина, что я чувствовала — он отдаёт мне всё, что у него есть. Всю свою душу. Всю свою надежду. — Обещаю, — сказал он. — Я вернусь. — Я буду ждать, — ответила я. — Сколько потребуется.       Он поднялся, подошёл к окну. На пороге обернулся. — Та жизнь, которую ты видела... она будет ждать нас. Я сделаю всё, чтобы она стала реальностью. Чтобы мы смогли прожить её по-настоящему. — Я знаю, — прошептала я. — Я верю в тебе. — Береги себя, Изуми. И знай: что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.       Он исчез в предрассветной мгле, бесшумный, как тень.       Я осталась одна. В комнате пахло им — тем особенным запахом, который бывает только у него. На полу валялся забытый кунай.       Я подняла его, прижала к груди и заплакала. Но сквозь слёзы я улыбалась. Потому что он не убил меня. Потому что он выбрал любовь, а не приказ. Потому что та жизнь, которую он мне показал, — она будет. Обязательно будет.       Я подошла к окну, выглянула на улицу. Рассвет разгорался, окрашивая небо в розовые тона. — Я буду ждать тебя, Итачи, — прошептала я. — Сколько потребуется. Всю жизнь. И пусть старейшины и их приказы катятся к демонам. Ты сделал правильный выбор.

***

В ту ночь, когда он впервые явился ко мне в форме Акацуки, я едва его узнала.       Чёрный плащ с красными облаками — я видела такие в сводках АНБУ. Это была форма смерти. И в ней стоял мой Итачи. — Нет, — выдохнула я, отступая на шаг. — Только не это.       Он смотрел на меня своими чёрными глазами, и в них была такая боль, что у меня сердце разрывалось. Но я не могла подойти. Не могла прикоснуться к этому плащу. — Изуми... — Он протянул руку, но я отшатнулась. — Сними это, — прошептала я. — Пожалуйста. Я не могу... я не могу смотреть на тебя в этом.       Он медленно стянул плащ, отбросил в сторону. Остался в простой чёрной форме, такой знакомой. И только тогда я позволила себе броситься к нему, прижаться, вдохнуть его запах. — Прости, — шептал он в мои волосы. — Прости, что напугал. Но так надо. — Зачем? — рыдала я. — Зачем ты с ними? Они же чудовища! — Иногда, чтобы защитить то, что дорого, приходится становиться тем, кого ненавидят. — Он отстранился, посмотрел в глаза. — Если я буду там, я смогу видеть. Предупреждать. Спасать. — А кто спасёт тебя? — спросила я.       Он улыбнулся — той редкой, почти незаметной улыбкой, которую я так любила. — Ты. Ты уже спасаешь. Просто тем, что ждёшь.

***

Три года мы встречались тайно. Три года он приходил ко мне по ночам, когда деревня засыпала, рисковал всем, чем только можно рисковать. Мы прятались в тени, говорили шёпотом, боялись даже дышать слишком громко. Но эти мгновения были нашими. Только нашими.       Иногда он оставался до утра. Мы лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и я считала удары его сердца. Они были такими живыми, такими настоящими. — О чём ты думаешь? — спросила я однажды. — О том, что время идёт слишком быстро, когда я с тобой. — Он повернулся, посмотрел на меня. — И слишком медленно, когда тебя нет.       Я придвинулась ближе, уткнулась носом в его плечо. — Тогда не уходи. — Не могу, — прошептал он. — Но каждую минуту вдали от тебя я считаю секунды до возвращения.

***

В одну из ночей, когда за окном лил дождь, а мы сидели на полу, завернувшись в одно одеяло, он вдруг сказал: — Иногда мне кажется, что судьба отвела нам слишком мало времени. Что мы встретились слишком поздно. — Или слишком рано, — ответила я. — Может быть, в другой жизни у нас было бы больше.       Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — В этой жизни я не хочу никого другого.       Я прижалась к нему, чувствуя, как по щеке течёт слеза. Он вытер её большим пальцем. — Не плачь, — прошептал он. — У нас ещё есть эта ночь.

***

Та последняя ночь была особенной.       Я почувствовала это, как только он вошёл. Он был бледнее обычного, под глазами залегли такие глубокие тени, будто не спал неделями. Плащ пах гарью и чем-то ещё — чем-то страшным, от чего сжималось сердце. Но когда он посмотрел на меня, весь этот страх отступил. В его глазах было только одно — я.       Он молча обнял меня и долго стоял так, уткнувшись лицом в мои волосы. Я чувствовала, как он дышит — глубоко, прерывисто, будто пытался впитать мой запах, запомнить его навсегда. Его руки, обычно такие уверенные, чуть дрожали, когда он гладил меня по спине. — Изуми, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, что у меня сердце разрывалось. — Я должен уйти. Надолго. Может быть, навсегда.       Мир покачнулся. Я хотела закричать, заплакать, вцепиться в него и не отпускать. Но вместо этого просто смотрела в его глаза — эти бездонные, чёрные глаза, в которых всегда была такая глубина, что можно было утонуть. — Нет, — выдохнула я. — Только не это.       Он улыбнулся — той редкой, почти незаметной улыбкой, которую я так любила. Улыбкой, в которой не было веселья, только бесконечная нежность. — Не плачь, — прошептал он, вытирая большими пальцами слёзы, которые текли сами собой, помимо моей воли. — У нас есть ещё одна ночь. Одна целая ночь.       Я смотрела на него сквозь пелену слёз и пыталась запомнить каждую чёрточку. Линию скул, которая становилась острее с каждым месяцем разлуки. Тени под глазами — следы бессонных ночей и принятых решений. Его губы, такие тонкие, такие сдержанные, которые только со мной позволяли себе эту мягкость.       Он взял моё лицо в ладони — осторожно, будто я была самым хрупким сокровищем в мире. И поцеловал. Не жадно, не торопливо. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю свою любовь, всю боль, всё отчаяние от предстоящей разлуки. — Я буду искать тебя, — прошептала я, когда мы оторвались друг от друга. — Где бы ты ни был, я найду. — Знаю, — ответил он. — И когда-нибудь наши пути снова пересекутся. — Обещай. — Обещаю.       А потом случилось то, что должно было случиться. То, чего мы оба хотели, но боялись произнести вслух. Это было не просто желание — это была потребность быть ближе, чем позволяют объятия. Стать одним целым перед разлукой, которая могла стать вечной.       Он был нежен со мной так, как умел только он. Каждое прикосновение — обещание вернуться. Каждый вздох — молитва. В его глазах, когда он смотрел на меня сверху вниз, было столько любви, что я задыхалась. Не от страсти — от этого света, который он излучал только для меня.       В эти минуты не существовало войны, кланов, долга и предательства. Был только он. Только я. Только наша любовь, которая в этом единении становилась чем-то большим, чем просто чувство. Она становилась частью нас. Навсегда.       Когда всё стихло, мы лежали в тишине, переплетённые, как корни двух деревьев, которые растут рядом всю жизнь. Он гладил меня по волосам, целовал в висок, шептал что-то нежное, бессвязное. И я чувствовала, как его любовь проникает в каждую клеточку моего тела, остаётся там навсегда. — Что бы ни случилось, — прошептал он, когда небо начало светлеть, — знай, что я люблю тебя. Всегда. Даже если меня не будет рядом.       Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Только слезы текли по щекам — не от горя, от переполнявшей меня любви.       Он поцеловал их. Каждую слезинку. Будто прощаясь.       А потом утро пришло. И его не стало.       Я не плакала. Просто сидела на смятых простынях, вдыхала запах, который ещё оставался на подушке, и даже не знала, как внутри меня уже зарождается что-то новое. Не только пустота. Ещё и жизнь. Наша с ним жизнь.

***

Потом были месяцы ожидания. Я перестала выходить из дома, перестала есть, перестала жить. Только сидела у окна и смотрела на дорогу, по которой он мог бы вернуться.       Иногда по ночам я видела его. Не во сне — наяву. Его силуэт в углу комнаты, его глаза, смотрящие на меня с такой любовью, что сердце разрывалось. Я тянулась к нему, но он исчезал, оставляя после себя только пустоту и запах гари. — Ты обещал вернуться, — шептала я в темноту. — Ты обещал.       И где-то глубоко внутри я знала: он вернётся. Обязательно вернётся. И когда это случится, я украду его у всего мира. У клана, у деревни, у Акацуки. Он будет только мой.       Навсегда.       Я не знаю, сколько прошло времени. Дни смешались в одну бесконечную серую ленту. Я перестала их считать, перестала замечать. Только ночи — они были разными. В хорошие ночи мне снился Итачи. В плохие — плащ с красными облаками, который душил меня, пока я не просыпалась с криком.       Шисуи приходил с завидной регулярностью.       Сначала я не открывала. Потом он просто начал входить без стука — дверь всё равно была не заперта. Кому придёт в голову грабить женщину, которая уже давно умерла внутри?       Он приносил еду. Укутывал меня в одеяла. Заставлял пить горячее молоко с мёдом, хотя я не чувствовала вкуса. Молча сидел рядом, иногда часами, и этого молчания было достаточно. Я знала, что он тоже несёт свою ношу. — Ты похудела, — сказал он однажды. — Если так продолжится, я начну кормить тебя насильно.       Я не ответила. Но почему-то в этот день съела чуть больше обычного.

***

Он говорил о ней. О Лин. — Она просила передать, что ждёт тебя. Когда будешь готова.       Я качнула головой. — Я не готова. — Я знаю. — Он поправил плед на моих коленях. — Она тоже знает. Она просто хотела, чтобы ты знала: ты не одна.       Странно. Я никогда не думала о Лин как о ком-то, кто может меня ждать. Мы почти не были знакомы. Но, видимо, Шисуи рассказал ей обо мне. Или она сама захотела. Может быть, она понимала мою боль лучше других — ведь она тоже ждала его возвращения с каждой миссии. — Почему вы все... — начала я и замолчала. — Что? — Почему вы не бросаете меня? Я же никто. Просто обуза.       Он посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом. Таким, от которого у меня сжималось сердце — не от боли, а от чего-то другого. От того, что я давно не чувствовала. — Потому что иногда самое важное, что можно сделать для человека — просто быть рядом, когда ему больно. Ты бы сделала для меня то же самое.       Я не была уверена. Но хотела верить.

***

Ночью мне снова приснился Итачи.       Он стоял на том самом складе, где мы сидели когда-то, и смотрел на звёзды. Я подошла, коснулась его руки. Она была холодной. — Ты долго, — сказал он не оборачиваясь. — Я ждала. Ты не возвращался. — Я всегда возвращаюсь. Просто иногда дорога длиннее, чем кажется.       Я прижалась к его спине, обхватила руками. Чувствовала ткань его формы, его тепло — такое живое, такое настоящее. — Не уходи больше, — прошептала я.       Он повернулся. Посмотрел мне в глаза. И вдруг его лицо начало меняться, расплываться, превращаться в чёрную рябь. — Нет! — закричала я. — Нет, не исчезай!       Я проснулась в холодном поту. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.       Шисуи сидел рядом на полу, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо. Он снова не ушёл, остался на ночь, чтобы я не была одна. — Кошмар?       Я кивнула, вытирая слёзы. Я даже не заметила, когда начала плакать.       Он протянул руку, и я вцепилась в неё, как утопающий в соломинку. — Он сказал, что всегда возвращается, — прошептала я. — Но я боюсь, что однажды... не дождусь. — Дождёшься. — Голос Шисуи был твёрдым. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. — Я не сильная, — всхлипнула я. — Я просто... просто не знаю, как перестать ждать. — И не надо. Жди. Но живи. Ради него. Ради себя. Ради вашего малыша.       Я вздрогнула и прижала руки к животу. Там, под ладонями, теплилась жизнь. Маленькая, почти незаметная, но она была. Частичка Итачи. Частичка нашей любви. — Я боюсь, — прошептала я. — Боюсь, что не справлюсь. Что буду плохой матерью. Что он... что он не захочет возвращаться, когда узнает. — Он захочет. — Шисуи убрал прядь волос с моего лица. — Он будет счастлив. Ты подаришь ему то, чего у него никогда не было. Настоящую семью. — А если я не смогу его полюбить? Ребёнка? — Сможешь. Это же его часть. Ты уже любишь. Просто боишься признаться.       Я задумалась. А ведь он прав. Где-то глубоко внутри, под слоями боли и отчаяния, уже теплилось что-то тёплое. Что-то, что ждало своего часа.

***

В тот вечер таял последний снег. За окном было сыро, темно, и только редкие капли срывались с крыши — весна никак не могла победить эту затяжную зиму. Я сидела на кровати, укутавшись в плед, и смотрела, как Шисуи возится с маленькой печкой-буржуйкой, которую притащил из сарая. В комнате пахло сыростью и чем-то горьким — то ли от дыма, то ли от нас самих.       От Итачи не было вестей уже два месяца. Вороны молчали. Я перестала ждать по ночам, но всё равно просыпалась от каждого шороха.       Шисуи молчал тоже. Он вообще в последнее время говорил мало — только по делу. Лин похоронили три недели назад. Я знала это, но не знала, что говорить. Какие слова тут помогут? Мы оба тонули в своём горе, и каждый пытался за что-то уцепиться. Я — за него. Он — за меня. За эту дурацкую привычку заботиться, которая осталась у него даже после всего. — Сейчас станет теплее, — сказал он, не оборачиваясь. Голос глухой, безжизненный. Движения замедленные, будто каждое даётся с невероятным усилием. — Ты как? — Нормально, — ответила я. Впервые за долгое время это было почти правдой. Почти.       Он разогнулся, отряхнул руки и подошёл к окну. Стоял, глядя на мокрый снег, на чёрные ветки, на пустой сад, и молчал. Я смотрела на его профиль, на эти вечно взлохмаченные кудри, на ссутуленные плечи — и внутри вдруг что-то дрогнуло. Поплыло. Смешалось.       В печке затрещали дрова. Тени заплясали по стенам. И в этом мерцающем свете его силуэт вдруг показался мне другим. Знакомым. Родным. — Шисуи, — позвала я.       Он обернулся медленно, слишком медленно. В свете печки его глаза блестели странно — пусто, отстранённо, будто он смотрел сквозь меня куда-то в бездну. Усталость въелась в каждую черту его лица, сделала его старше, тяжелее. — М? — отозвался он, и в этом звуке не было вопроса. Только покорность. Только готовность сделать всё, что я попрошу, потому что сил на сопротивление уже не осталось. — Иди сюда.       Он послушно подошёл, сел рядом на край кровати. От него пахло дымом, улицей и ещё чем-то неуловимым — тем запахом, который остаётся, когда человек слишком долго носит в себе боль. Он смотрел куда-то в сторону, не на меня.       А я смотрела на него и не видела. Перед глазами плыло. Тени, свет, его чёрные волосы, линия скул — всё смешалось в одно лицо. В одно лицо, которое я так отчаянно хотела увидеть.       Итачи...       Я протянула руку и коснулась его щеки. Холодная. Он даже не вздрогнул. Просто сидел, позволяя мне это, — безвольный, пустой, чужой самому себе.       Он моргнул. В глазах мелькнуло что-то — слабое, далёкое, похожее на удивление. Но он не сказал ни слова. Не поправил. Не остановил.       Я подалась вперёд, притягивая его лицо к себе. Наши губы встретились — сухие, холодные, почти неживые. Я целовала его отчаянно, жадно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось месяцами. Всю боль, всю надежду, всю любовь.       Он не отвечал. Просто сидел, позволяя мне это, и я чувствовала, как под моими губами его кожа остаётся холодной, безжизненной. Как будто я целовала статую.       А потом что-то щёлкнуло. Внутри. В голове. Тени рассеялись, и я увидела.       Чёрные волосы. Но не те. Чёрные глаза. Но не его. Линия скул, подбородок, губы — всё было похоже, но не то. Не то.       Я отпрянула, зажимая рот рукой. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Шисуи... — прошептала я в ужасе. — Шисуи, я... прости... я не...       Он смотрел на меня. В его глазах не было обиды. Не было осуждения. Только та же бесконечная, всепоглощающая усталость, которая, кажется, въелась в него до костей. Он даже не сразу понял, что произошло. Секунду назад он просто сидел, позволяя себя целовать, думая о чём-то своём — о ней, наверное. О Лин. О той, кого больше нет. — Изуми, — сказал он тихо, и голос его звучал ровно, будто ничего не случилось. — Ты... запуталась.       Я замерла. Слова упали в тишину, тяжёлые, как мокрый снег за окном. Он произнёс это без упрёка, без боли — просто констатировал факт. И от этого стало ещё больнее. — Я... — начала я, но он покачал головой. — Не надо объяснять. Я понимаю. Я тоже иногда... смотрю на тебя и вижу её. Её улыбку, её жесты... Это проходит. Не сразу, но проходит. Мы оба ищем в других то, чего нам так не хватает.       Я смотрела на него сквозь пелену слёз и видела не Итачи. Наконец-то видела его — Шисуи. Уставшего, разбитого, но всё ещё здесь, рядом. Того, кто тянул меня из пропасти, хотя сам тонул.       Я разрыдалась. Шисуи прижал меня к себе, гладил по голове, шептал что-то успокаивающее, а я плакала и не могла остановиться. Слёзы душили меня, текли по щекам, падали на его руки, на плед, на этот проклятый диван. Я плакала по Итачи, по себе, по Шисуи, по Лин — по всем нам, потерянным в этом холодном мире. — Я знаю, — шептал он. — Я знаю, как тебе больно. Знаю. Но он вернётся. Он обязательно вернётся.       Я прижалась к нему крепче, чувствуя, как по моим волосам скользят его пальцы. За окном капало с крыши, и в этом звуке было что-то новое. Что-то, похожее на надежду. — Прости меня, — прошептала я. — Прости, что я... — Не надо, — перебил он. — Мы оба не в себе. Это пройдёт. Мы справимся.       Я кивнула, уткнувшись лицом в его плечо. От него пахло дымом и горечью, и почему-то этот запах успокаивал.       За окном капало с крыши. Весна приходила в этот город. Вместе с ней приходила надежда — хрупкая, почти невесомая, но она была.

***

Последние недели тянулись как густой мёд — медленно, сладко, с привкусом горечи где-то на дне.       Я уже почти не выходила из дома. Не своего — он пока стоял на ремонте, окружённый строительными лесами, с заколочеными окнами и горками песка во дворе. Итачи, когда ещё мог, переправил достаточно денег, чтобы восстановить особняк в лучшем виде. Работы шли, но медленно — весна не лучшее время для стройки. А пока я жила у Шисуи. В его старом доме с трещинами на потолке и скрипучими половицами, который за эти месяцы стал почти родным.       Живот вырос до таких размеров, что даже любимый плед Шисуи едва сходился на мне. Я сидела у окна, гладила себя по округлившемуся боку и слушала, как внутри меня живёт кто-то ещё.       Это чувство невозможно было объяснить. Сначала — просто толчки, шевеления, напоминания о том, что я не одна. Потом — что-то большее. Я начала различать настроение малыша. Когда я грустила, он затихал, будто тоже погружался в печаль. Когда Шисуи приносил что-то вкусное и я улыбалась, он начинал толкаться радостно, нетерпеливо. — Ты там слышишь меня? — шептала я, положив руку на живот. — Слышишь, малыш?       В ответ — мягкий толчок. Как будто он отвечал: «Слышу, мама».       Я разговаривала с ним каждый день. Рассказывала об Итачи — какой он, какой был, каким станет, когда вернётся. Показывала фотографии, хотя он ещё не мог их видеть. Читала вслух книги, которые любил Итачи в детстве — Шисуи притащил их откуда-то, старые, потрёпанные, с пометками на полях. — Твой папа умный, — говорила я. — Самый умный. И добрый. Ты будешь похож на него.       Иногда мне казалось, что малыш улыбается. Где-то там, в своей тёплой темноте, он чувствует мою любовь и отвечает на неё.       Шисуи заходил каждый вечер. Приносил еду, проверял, всё ли в порядке, сидел рядом и молчал. Его молчание стало другим — не тяжёлым, как раньше, а уютным, как старый плед. Но иногда я ловила его взгляд, устремлённый в пустоту, и понимала: он всё ещё там. В той комнате, где её больше нет.       Он старался. Очень старался. Улыбался, шутил, заботился. Но стоило мне отвернуться, как его лицо каменело, а глаза становились пустыми. Он мог замереть посреди разговора, глядя куда-то сквозь стену, и только Айко, ткнувшись носом в его руку, возвращал его обратно.       А ещё у него появился спутник — рыжий ниннеко по имени Айко. Шисуи привёз его после той страшной миссии, где погибла Лин. Кот оказался не простым — говорил с достоинством старого профессора и требовал к себе уважения. — Добрый вечер, Изуми-чан, — раздавалось из коридора, и в комнату важно вплывал пушистый рыжий комок. — Сегодня ветрено, советую держать окна закрытыми. Сквозняки вредны для будущего поколения.       Айко усаживался в ногах кровати, свёртывался клубком, но продолжал комментировать происходящее с интеллигентной интонацией. Он любил поесть и всегда выпрашивал у Шисуи дополнительные порции, хотя делал это с таким видом, будто оказывал величайшее одолжение, соглашаясь разделить трапезу. — Шисуи-кун, этот рис явно пересолен, — мог заметить он, лениво облизывая лапу. — Но, учитывая обстоятельства, я готов проявить снисходительность. — Ты просто хочешь добавки, — усмехался Шисуи, но в его усмешке всегда сквозила усталость. — Я хочу, чтобы кулинарные эксперименты не вредили нашему гастрономическому опыту, — парировал кот с достоинством. — И чтобы ты, мой друг, хоть немного поел. Ты сегодня опять пропустил обед.       Шисуи отмахивался, но я видела, как Айко следит за ним, и в его кошачьих глазах читалась тревога.       Иногда Айко забирался ко мне на колени, поверх живота, и начинал мурлыкать. Малыш внутри сразу затихал, будто прислушивался к этому урчанию. — Он чувствует вибрации, — объяснял кот. — Это успокаивает. Кошки вообще обладают терапевтическим эффектом, знаете ли. Особенно такие выдающиеся, как я. Жаль, что некоторым двуногим это не помогает.       Он косо смотрел на Шисуи, который в такие моменты обычно отворачивался к окну.       Я гладила его рыжую шерсть и чувствовала, как тепло разливается по телу. В такие моменты одиночество отступало. — Он сегодня пинался, — сообщала я. — Сильно? — Не очень. Просто напоминает, что он тут.       Шисуи улыбался. Редко, но тепло. На секунду его глаза становились живыми. — Значит, будет сильным. Как Итачи. — Или как я. — Или как ты, — вставлял Айко, не открывая глаз. — Надеюсь, он унаследует моё чувство стиля. И вкус к хорошей еде.       Мы сидели так до темноты. Иногда Шисуи читал вслух — те же книги, что и я. Иногда просто смотрел в окно, пока я гладила живот и чувствовала, как внутри меня пульсирует жизнь. Айко мурлыкал, создавая идеальный фон для этих тихих вечеров. Но когда Шисуи думал, что я не вижу, он застывал, глядя на пустой стул у стены — там, где любила сидеть Лин, когда приходила в гости. Он ничего не говорил, но я знала.       Однажды ночью я проснулась от особенно сильного толчка. Малыш не спал. Он ворочался, толкался, будто хотел что-то сказать. — Что, маленький? — прошептала я, положив руки на живот. — Что случилось?       Он затих. А потом я почувствовала — тепло. Не физическое, а какое-то другое. Оно разлилось по всему телу, заполнило пустоту, которую я носила в себе месяцами. Я поняла: он знает. Знает, что я люблю его. Знает, что мы ждём. Знает, что папа вернётся. — Ты чувствуешь его? — спросила я. — Там, далеко? Он тоже тебя чувствует.       Малыш толкнулся. Один раз. Коротко. Как будто сказал: «да».       Я заплакала. Впервые за долгое время — не от боли, не от страха. От счастья. От того, что я не одна. Что внутри меня — часть его. Часть нас.       Айко, дремавший в ногах, поднял голову, посмотрел на меня янтарными глазами. — Гормоны, — констатировал он с пониманием. — Но слёзы бывают разные. Эти — правильные. Спи, Изуми-чан. Малышу нужен твой покой.       Он снова улёгся, и его мурлыканье заполнило тишину. А в соседней комнате я слышала шаги Шисуи — он снова не спал, ходил из угла в угол. Айко повёл ухом, но ничего не сказал.       За окном светало. Весна окончательно вступила в свои права — снег растаял, на деревьях набухали почки, воздух пах свежестью и надеждой.       Я смотрела на свой живот и думала о том, что скоро, совсем скоро я увижу его. Того, кто рос во мне все эти месяцы. Того, кто станет нашей с Итачи связью навсегда. — Мы справимся, — прошептала я. — Мы все справимся.       И малыш толкнулся в ответ. Как будто соглашался.

***

Сегодня очередной приём. Последний перед родами, сказала врач. Я сидела на краю кровати, пытаясь натянуть тёплые носки, но живот мешал нагибаться. Шисуи, уже по привычке зашедший с утра, вздохнул, опустился на колени и сам натянул мне носки. — Ты как нянька, — усмехнулась я. — Я личный ассистент, — поправил он, завязывая шнурки на моих ботинках. — Неквалифицированный, но... старательный.       Голос у него был ровный, но под глазами залегли тени — он опять не спал. Я уже перестала спрашивать, знала, что ответит «всё нормально».       Айко сидел на подоконнике, наблюдая за нами с высоты своего кошачьего величия. — Шисуи-кун, ты забыл про мою утреннюю порцию, — напомнил он. — Надеюсь, после визита к врачу мы это исправим. — Всему своё время, — бросил Шисуи, завязывая второй шнурок. — Время — понятие относительное, особенно когда речь идёт о гастрономических потребностях, — философски заметил кот. — И о потребности некоторых двуногих перестать изображать из себя ходячую катастрофу.       Шисуи никак не отреагировал, только дёрнул щекой.       Мы вышли на улицу. Весна окончательно вступила в свои права — воздух был тёплым, пахло талой водой и молодой зеленью. Я шла медленно, держась за руку Шисуи, и чувствовала, как малыш внутри притих — ему нравилось это мерное покачивание. Шисуи шёл молча, но я чувствовала, как его пальцы слегка подрагивают. Он смотрел прямо перед собой, но взгляд его был пустым — я уже научилась это замечать.       В холле больницы было шумно. Молодые матери с колясками, беременные женщины, суетливые отцы. Регистраторша за стойкой — полная женщина с добрым лицом — улыбнулась нам. — Изуми-чан? Проходите, доктор уже ждёт. А вы, папаша, присаживайтесь.       Шисуи слегка дёрнулся, но кивнул. Я открыла рот, чтобы поправить, но слова застряли в горле. — Я подожду здесь, — сказал он, опускаясь на скамейку.       Я вошла в кабинет. Та же женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она улыбнулась мне — тепло, почти по-матерински. — Изуми-чан, раздевайтесь, присаживайтесь. Посмотрим, как наш богатырь.       Я устроилась на кушетке, задрала свитер. Живот теперь был огромным — тугим, круглым, с тёмной полоской посередине. Я гладила его, пока врач готовила аппарат. — Давление хорошее, отёков нет, вес набираешь, молодец. — Она водила датчиком по животу, и я слышала знакомый ритмичный стук — сердцебиение малыша. Быстрое, сильное, как барабанная дробь. — Слышишь, мама? — улыбнулась врач. — Здоровый, крепкий. По всем показателям — мальчик.       Я знала. Я всегда знала. Но услышать это вслух было... по-другому. — Можно посмотреть? — спросила я, кивнув на экран.       Врач развернула монитор. И я увидела его. Моего сына. Маленького, сморщенного, с кулачком у лица. Он сосал палец и, кажется, спал. — Он... он такой... — я не могла подобрать слова. Ком подступил к горлу. — Красивый, — закончила за меня врач. — И здоровый. Ты молодец, Изуми-чан.       Я смотрела на экран и не могла оторваться. Он шевельнулся, будто почувствовал мой взгляд, и я рассмеялась сквозь слёзы. — Он знает, что я здесь, — прошептала я. — Конечно, знает. — Врач промокнула мне гель с живота. — Вы сейчас одно целое.       Она взглянула в сторону двери, потом на меня, хитро прищурилась: — А муж-то у вас какой заботливый! Вон как переживает, всё коридор мерит. Таких сейчас днём с огнём не сыщешь... Я понимаю, почему в графе прочерк. У таких, как он, слишком много врагов. Если узнают, что у него ребёнок, малыш может стать мишенью. Вы правильно делаете, что скрываете. Безопасность прежде всего.       Я открыла рот, чтобы возразить, но вдруг поняла: она права. Не в том, что Шисуи — отец. А в том, что прочерк — это защита. Только настоящая причина не в славе Шисуи, а в имени, которое нельзя произносить. В имени человека, за голову которого назначена награда. В имени отца моего сына. — Вы правы, — тихо сказала я. — Так безопаснее.       Врач кивнула, принимая мои слова за согласие со своей версией. — Вот и хорошо. Потом, когда всё устаканится, может, и впишете. А пока — пусть будет прочерк. Главное, чтобы малыш здоровым родился.       Она улыбнулась мне тепло, по-матерински, и я вдруг почувствовала благодарность к этой незнакомой женщине, которая даже не подозревала, насколько сложная правда скрывается за этим прочерком. — Значит, так: через две недели, максимум, ждём богатыря. Если что-то раньше — сразу в родильное отделение. — Спасибо, — прошептала я. — Иди, милая. Отдыхай. Скоро уже.       Я вышла из кабинета на ватных ногах. Шисуи сидел на той же скамейке, крутил в руках памятку для беременных. Увидев меня, вскочил, но на мгновение мне показалось, что он смотрит сквозь меня — куда-то в конец коридора, где никого не было. Потом моргнул, и взгляд сфокусировался. — Ну? Всё хорошо? — Всё отлично, — я улыбнулась. — Мальчик. Через две недели.       Он выдохнул с облегчением. — Слава богу. А то я тут уже думал... — Тебя за мужа приняли, — перебила я. — Врач сказала, какой у меня заботливый муж. И ещё сказала, что понимает, почему в графе прочерк. Мол, у таких известных шиноби, как ты, дети могут стать мишенью. Так что я правильно делаю, что скрываю.       Шисуи замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств — от смущения до понимания. Но где-то в глубине глаз мелькнула тень — он снова подумал о ней. Я знала. Потому что сама так же думала об Итачи. — И ты... не поправила?       Я покачала головой.       Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул. — Ты права. Пусть так и будет. Пока.       Он и сам понимал, что вопрос отцовства в мире шиноби будет требует особого подхода.

***

Когда мы вернулись домой, нас ждал сюрприз. У крыльца стояли двое — Фугаку и Микото. Глава клана выглядел непривычно... мягко. Он мялся, переминаясь с ноги на ногу, пока его жена держала в руках большую корзину, накрытую полотенцем. — Изуми-чан! — Микото шагнула ко мне, забыв о всякой клановой этике. — Как ты себя чувствуешь? Мы принесли бульон, домашние сладости, тёплые вещи для малыша... — Мы... — Фугаку кашлянул в кулак, — мы подумали, что тебе может понадобиться помощь. Знаю, что мы не должны... что никто не должен знать... но...       Он запнулся, и я вдруг увидела в нём не грозного главу клана, а просто будущего дедушку, который отчаянно хочет быть рядом, но не знает как.       Микото уже суетилась вокруг меня, усаживая на лавку, накрывая пледом. — Ты такая бледная! Шисуи, ты хоть кормишь её нормально? — Кормлю, — пробормотал Шисуи, отводя взгляд. — А ты сам когда ел в последний раз? — прищурилась Микото. — На тебе лица нет. Садись тоже.       Фугаку тем временем осторожно, будто боясь спугнуть, присел на край лавки рядом со мной. — Изуми... — начал он тяжело. — Я хотел предложить... вернее, сначала я думал совсем иначе. Хотел, чтобы вы с Шисуи поженились. Для защиты. Чтобы у ребёнка было имя, чтобы клан принял его.       Я замерла. Шисуи, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать, тоже застыл. — Но потом... — Фугаку вздохнул, — Шисуи рассказал мне о разговоре с Хокаге. О том, что Третий давно подсказал ему одну лазейку.       Шисуи кивнул, подходя ближе. — Это Хокаге подсказал. Давно ещё, когда мы обсуждали... как защитить ребёнка, если такое случится. Временное исключение из клановой книги. Формально ты перестаёшь быть Учиха на бумаге, становишься никем. Тогда в графе «отец» можно оставить прочерк без лишних вопросов. А после, когда всё утихнет, когда Итачи вернётся — восстановить. — Никто и никогда не узнает, — тихо добавил Фугаку. — Даже в клановых архивах останется только отметка о временном исключении. Без причины. Без объяснений.       Микото села рядом, взяла мою руку. — Мы не хотели, чтобы ты думала, будто мы отвергаем тебя или малыша. Это просто... защита. Для всех.       Я смотрела на них и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не горькие, как раньше. Тёплые. — Вы... вы правда это сделаете? Для нас? — Ты носишь нашего внука, — твёрдо сказал Фугаку. — Сделаем всё, что в наших силах. Даже если для этого придётся вычеркнуть тебя из списков на время.       Микото обняла меня, и я почувствовала, как её плечи дрожат. Она плакала. Беззвучно, по-матерински. — Я так боялась, — прошептала она мне в волосы. — Боялась, что не смогу быть рядом. Что клан, правила, всё это помешает. А теперь... теперь я могу приносить тебе бульон, вязать распашонки, сидеть с внуком... — И никто ничего не заподозрит? — всхлипнула я. — Никто, — кивнул Фугаку. — Ты просто девушка, которую приютил Шисуи. Бывает. А Микото — добрая женщина, которая помогает будущей матери. Мало ли. А то, что ты когда-то была в клановой книге — сотрётся. Временная формальность.       Шисуи, всё это время стоявший в стороне, вдруг шагнул вперёд и положил руку на плечо Фугаку. — Спасибо, — сказал он просто. — За всё. И за то, что приняли это решение.       Фугаку посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та же тень, что я видела у Шисуи — тень потери. Лин. Он тоже её помнил. — Держись, парень, — тихо сказал он. — Мы все держимся. И помним.       Айко, до этого момента наблюдавший за сценой с подоконника, спрыгнул и важно прошествовал к корзине. — Надеюсь, там есть что-то и для меня? — осведомился он. — Я тоже член семьи, между прочим. И, судя по всему, единственный, кто ещё сохраняет остатки достоинства в этой компании плакс.       Микото рассмеялась сквозь слёзы: — И для вас, Айко-сан, конечно. Там рыбные колобки, я знала, что вы попросите. — Безупречная предусмотрительность, — одобрительно кивнул кот, принимаясь за угощение.       Мы сидели все вместе на веранде, пили чай, ели сладости, и я впервые за долгие месяцы чувствовала, что у меня есть семья. Настоящая. Которая будет рядом, несмотря ни на что.       Малыш внутри толкнулся — сильно, радостно. Ему тоже нравилось это тепло. — Он чувствует, — улыбнулась я, положив руку на живот. — Конечно чувствует, — кивнула Микото, вытирая слёзы. — Он же наш. — Наш, — эхом отозвался Фугаку, и в его голосе впервые за всё время не было ни капли официальности. Только тепло.       Шисуи сидел чуть поодаль, на старой деревянной скамье у стены дома. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая небо в глубокие багровые тона — те самые, что так любил Итачи. Шисуи смотрел на закат неподвижно, только пальцы его чуть подрагивали, когда он гладил Айко, устроившегося у него на коленях. Рыжий кот, насытившись, довольно жмурился, но то и дело поднимал голову и внимательно вглядывался в лицо своего человека — будто проверял, не провалился ли тот снова в ту бездну, из которой его приходилось вытаскивать каждый вечер.       Я смотрела на них со своего места, укутавшись в плед, и внутри разливалась знакомая, тягучая горечь. Шисуи был рядом все эти месяцы. Заботливый, тихий, неизменно готовый помочь. Но иногда, глядя на него, я видела не его, а того, кого с нами нет. Лин.       У неё были такие же рыжие волосы, как у Айко. Я помнила её мельком, но эти мгновения врезались в память. Она появлялась всегда неожиданно, врывалась в пространство, как тёплый ветер. В ней чувствовалась та особая, редкая энергетика Узумаки — живая, искрящаяся, почти осязаемая. Когда она смеялась, казалось, что воздух вокруг вибрирует. Она двигалась порывисто, говорила быстро, жестикулировала так, что нельзя было отвести взгляд. В ней было столько жизни, что она заполняла собой любое помещение, стоило ей только войти.       А рядом с ней всегда был Шисуи. Тихий, спокойный, с вечной тенью в глазах. Он никогда не пытался перебивать её, не соревновался в громкости. Он просто был рядом — как надёжный берег, о который разбиваются волны. И в этом контрасте было что-то невероятно правильное, гармоничное. Она — взрывная, как фейерверк. Он — глубокий, как озеро в безветренный день. Две противоположности, которые так идеально дополняли друг друга.       Я закрыла глаза и вдруг так ясно, почти до физической боли, представила, как они могли бы сидеть здесь вдвоём сейчас. Лин — жестикулируя, что-то рассказывая, может быть, смеясь, и её рыжие волосы развевались бы на ветру, падая на лицо, которое она бы нетерпеливо откидывала. А Шисуи — молча слушая её, изредка касаясь её руки, поправляя выбившуюся прядь. В его глазах вместо той привычной пустоты светилось бы тепло. Она бы заполняла тишину своим смехом, а он бы наполнял её смех глубиной.       Их энергетика была уникальной. Она не просто дополняли друг друга — они создавали новый, особый рисунок, которого не существовало, когда они были порознь. Вместе они были чем-то большим, чем просто Лин и Шисуи. Они были историей, которая только начиналась.       Теперь этой истории не будет.       Я смотрела на Шисуи, и внутри всё сжималось от этой мысли. Он не заслужил такой судьбы. Не заслужил сидеть здесь, с чужим горем, с рыжим котом на коленях, который только напоминает о том, кого нет. Рядом с ним больше нет этой энергии, этого живого, искрящегося тепла. Осталась только тишина. Та самая тишина, которую он когда-то так любил наполнять её голосом.       Он сидел неподвижно, только рука его медленно гладила рыжую шерсть. Взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт, туда, где уже догорал закат. О чём он думал в этот момент? Я не знала. Он не говорил. Он вообще почти ничего не говорил о ней. Но иногда, в такие вечера, когда солнце окрашивало всё в багровый, его лицо становилось особенно отрешённым. Может быть, он вспоминал, как она смеялась. Как заправляла волосы за ухо. Как смотрела на него — так, будто он был самым важным человеком в её жизни.       А может быть, он думал о том, о чём иногда думаю я, глядя на них. О том, каким мог бы быть их ребёнок. Рыжеволосый ураган с чёрными глазами Учиха — или тихий созерцатель с её искрящейся энергией внутри. Две стихии, которые могли бы соединиться в одном маленьком человеке. Она бы учила его смеяться громко и жить полной жизнью, а он — видеть глубину за этой громкостью. Идеальный баланс. Та смесь, какой не было ни у кого.       Я смотрела на его профиль, на эту вечную тень в глазах, и думала: он видит это. Он тоже представляет. Там, в глубине своего молчания, он уже тысячу раз рисовал этого ребёнка. И каждый раз просыпался от того, что рядом никого нет.       Ведь я знала — когда я только переехала, он принёс из книжной лавки две книги. «Уход за новорождённым» и «Пособие для будущих матерей». Купил, чтобы помогать мне, чтобы знать, как правильно заботиться, на что обращать внимание. И сейчас эти книги лежали на его столике, заложенные закладками, с пометками на полях. Он читал их по вечерам, вдумчиво, внимательно, как читал когда-то свитки с техниками.       Но я видела, как иногда его рука замирала над страницей, а взгляд уходил куда-то в пустоту. И я знала: в эти моменты он думал не о моём ребёнке. Он примерял эти знания на себя. На неё. На ту, которой больше нет. Каждая прочитанная глава, каждый совет по кормлению или купанию — всё это ложилось поверх его собственных несбывшихся мечтаний.       Айко вдруг требовательно ткнулся носом в ладонь Шисуи, словно напоминая о себе. Шисуи моргнул, будто возвращаясь из другого мира, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка. Он провёл пальцем по кошачьей спинке, и в этом жесте было столько нежности, что у меня сжалось сердце. Будто он гладил не кота, а воспоминание о ней. Будто это всё, что у него осталось — рыжая шерсть под пальцами и тишина, которую больше некому нарушить.       Я смотрела на закат и думала о том, что её больше нет. Нет этой энергии, нет этого смеха, нет этого урагана, который мог бы разбудить даже самую глубокую тишину. И Шисуи остался один — с этой тишиной, с этой пустотой, с рыжим котом на коленях, который смотрит на него с такой же тоской, с какой, наверное, смотрела бы она.       Закат почти погас, осталась только тонкая багровая полоска на горизонте. Воздух стал прохладным, и я глубже закуталась в плед. Шисуи всё так же сидел, глядя вдаль, и я не знала, видит ли он что-то кроме той угасающей полосы. Может быть, он видел её. Может быть, они были там — вдвоём, такие разные, такие идеальные вместе. Она — смеющаяся, жестикулирующая, живая. Он — спокойный, слушающий, любящий. А где-то рядом бегал бы маленький рыжеволосый малыш с его глазами — живое доказательство того, что ураган и тишина могут создать что-то вечное.       Но Лин не вернётся. Никогда. И Шисуи останется здесь, на этой скамье, с рыжим котом на коленях и с пустотой в глазах, в которой навсегда поселился багровый закат и отзвук её смеха. А книги по уходу за ребёнком так и будут лежать на его столике — купленные для меня, но пропитанные мыслями о ней.

Записки Орочимару #3

Журнал подопытных. День 19.       Подземный коридор разбивается эхом от моих шагов — глухим, ритмичным, неотвратимым. Звук отскакивает от влажных каменных стен, множится, искажается, будто за мной идут ещё десятки невидимых ног. Я чувствую страх в каждом заключённом: они сбиваются к стенам своих жалких убежищ, съёживаются, втягивают головы в плечи, надеясь, что я не к ним. И по сути, они правы — моё внимание сейчас приковано лишь к одному объекту: N 54, также известной как Узумаки Лин.       Она — ходячая синергия всего противоестественного. Начиная от кажущейся недосягаемой прежде чакры, напоминающей энергию богини Инари — редчайший дар, который я ни за что в жизни не упустил бы шанса исследовать, — заканчивая набором уникальнейших знаний в фуиндзюцу. Артистичность и крепкая воля. Красота и сила. Незуми проделал отличную подготовительную работу: два этапа успешно завершены, воля подавлена, нейронные связи перестроены. Но именно мне выпала честь завершить начатое. Довести объект до совершенства.       Он мёртв, этот талантливый безумец. Пал от руки Учихи, как я и предполагал. Но перед смертью успел передать материалы. И теперь объект — мой.       Тьма — удивительный инструмент. Она вытачивает душу, как резец скульптора, обнажая самые сокровенные страхи. И Лин боится темноты. Боится до дрожи, до крика, до потери рассудка. Этот страх — самый изысканный аромат, который я вдыхаю каждый раз, приближаясь к её камере.       Лишь доходя до двери, я слышу этот звук. Не тот приевшийся скулёж, что был раньше. Не монотонный шёпот последних дней. Это нечто иное — предсмертный крик души, которая ещё не знает, что уже мертва. — Шисуи… Подожди… — её голос срывается на хриплый всхлип, прерывается судорожным вдохом. — Прошу, не уходи… Останься со мной. Не оставляй меня одну. Я не хотела этого…       Я замираю у двери, прислушиваясь. В темноте её камеры сейчас разворачивается драма, которую я уже наблюдал десятки раз, но каждый раз она доставляет особое удовольствие. Её страх перед тьмой достиг таких высот, что она видит в ней не просто пустоту, а целый мир призраков. — Прошу, Шисуи… — она задыхается, словно каждое слово даётся через боль, горло саднит, голос дрожит и срывается. — Скажи мне, что я поправлюсь. Скажи мне, что я не умру. Помоги мне…       Она разговаривает с пустотой. С тем, кого здесь нет. С тем, кто, по словам Незуми, и является причиной этого упрямого очага сопротивления.       Я медленно приоткрываю дверь. Свет из коридора падает на её лицо узкой полосой. Она зажмуривается, отворачивается, вжимается в стену — даже этот слабый свет причиняет ей боль после недель абсолютного мрака. И в этом жесте — вся её сущность. Она боится света почти так же, как тьмы. Но тьма — её настоящая стихия страха. Я наслаждаюсь этим контрастом: свет причиняет ей физическую боль, но тьма терзает её душу.       Она сидит в углу, скорчившись, обхватив колени руками. Короткие алые волосы, некогда яркие и ухоженные, теперь спутаны в колтуны, свисают грязными прядями, закрывая половину лица. Кожа приобрела землистый оттенок, под глазами — фиолетовые тени, глубокие, как провалы. Истощение достигло критической отметки — под бледной, почти прозрачной кожей проступают синие вены, будто корни ядовитого растения. Костлявые плечи, острые локти, пальцы, судорожно сжимающие край рваной рубахи. Она так худа, что, кажется, можно пересчитать каждое ребро под тонкой тканью. — Я не могу… не могу больше… — шепчет она, и голос её звучит так, будто она уже на грани потери сознания. — Шисуи, пожалуйста… не оставляй меня здесь… одну… с ними…       Она поднимает голову, и я вижу её глаза — золотистые, но потухшие, словно свет в них угасает с каждым днём. Расширенные зрачки занимают почти всю радужку, придавая взгляду безумное, нечеловеческое выражение. На правой щеке — засохшая дорожка от слезы, на левой — грязное пятно. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. Но в глазах всё ещё теплится что-то. Надежда. Вера в то, что он придёт. И страх. Всепоглощающий, животный страх перед темнотой, которая окружает её. — Они зовут меня… шепчут… говорят, что я должна пойти с ними… — её дыхание снова сбивается, переходит в хриплый кашель. — Но я не хочу! Не хочу умирать! Шисуи, помоги мне… умоляю…       Она сжимается ещё сильнее, втягивает голову в плечи, будто пытается стать невидимой. Её пальцы впиваются в предплечья, оставляя красные следы.       Я делаю шаг внутрь. Запах пота, слёз и страха ударяет в нос — сладкий, опьяняющий аромат страдания. Я вдыхаю его полной грудью. Это лучший парфюм. Она не замечает меня. Её взгляд устремлён в пустой угол, где для неё сейчас стоит ОН. — Они все здесь… — шепчет она. — Мама… папочка… сестра… дедушка… Вы все пришли за мной… Но я не могу… Не могу пойти с вами…       Удар о стену. Глухой, отчаянный. Она бьётся, пытаясь отогнать невидимых демонов. И я знаю, что эти демоны порождены тьмой. Тьмой, в которой я её держу. Каждый её ужас — мой подарок. И это восхитительно. — Шисуи… — бормочет она хрипло, почти неслышно. — Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь… Не уходи…       Я приближаюсь. Присаживаюсь на корточки перед ней, беру за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Её кожа ледяная, дрожит под моими пальцами — мелкая, неудержимая пульсация измученного тела, будто каждое нервное окончание кричит от боли. — Ты всё ещё ждёшь спасения? — шепчу я. — От того, кто тебя бросил? Он не придёт, Лин. Никто не придёт. Только я. И сегодня я сделаю тебя совершенной.       Она не отвечает. Взгляд расфокусирован, глаза смотрят сквозь меня. Но вдруг — едва заметное движение: пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют. Сопротивляется. Даже после двух этапов где-то в глубине теплится искра. — Не трогай меня! — голос срывается на хрип, но в нём звучит вызов. — Уйди! Я не твоя кукла!       Резким движением я хватаю её за запястье — пальцы едва смыкаются вокруг тонкой кости, настолько она истощена. Она пытается вырваться — слабо, почти беспомощно. Но пытается. Её ногти царапают мою руку, оставляя мелкие царапины. — О, как трогательно, — шиплю я, наклоняясь ближе. — Ты всё ещё сопротивляешься. Но это лишь остатки. Скоро они исчезнут. Навсегда. И тьма перестанет тебя пугать. Потому что ты сама станешь тьмой.       Я волоку её по каменному полу коридора. Она пытается идти, но силы на исходе. Каждый шаг оставляет кровавый след — она порезала ступни об острые края камней. Я специально веду её мимо других камер, чтобы она слышала стоны заключённых. Пусть знает, что ждёт тех, кто не подчиняется. И пусть тьма этих коридоров, которую она так боится, становится её единственным спутником.       Мы достигаем тяжёлой железной двери лаборатории. Скрип петель режет слух, словно крик раненого зверя. Я втаскиваю её внутрь.       Яркий свет масляных ламп на мгновение ослепляет её. Она жмурится, пытается прикрыть глаза рукой, но я не даю. Мне нравится видеть, как свет режет её привыкшие к темноте глаза, как она морщится, как по щекам текут слёзы — рефлекторные, не от боли, а от яркости. Это сладкая прелюдия к тому, что будет дальше.       В центре зала уже развёрнут свиток — не тот, что использовал Незуми. Этот глубже, сложнее, безумнее. Иероглифы на нём пульсируют чёрным светом, пожирая пространство вокруг. Центральный символ — иероглиф «Рабство» — огромен, он занимает почти всю середину. Вокруг него, как спутники, вращаются более мелкие печати: «Память», «Боль», «Страх», «Надежда», «Любовь». Каждая из них будет вырвана, переписана, уничтожена.       Я усаживаю её в кресло. Металлические зажимы щёлкают на запястьях, лодыжках, шее. Она вздрагивает от каждого звука. Её глаза мечутся по комнате, ища спасения, но находят только тьму по углам. Тьму, которую она так боится.       Перед началом делаю пометки в журнале: Объект N 54. Текущие показатели: — Вес: 38 кг (критическое истощение) — Пульс: 102 уд/мин (тахикардия) — Давление: 84/52 мм рт. ст. — Температура: 35.6°C — Зрачки: расширены, реакция на свет отсутствует — Психическое состояние: глубокая дезориентация, готовность к подчинению, фиксируются остаточные галлюцинации — Печать Инари: активна. Природа чакры, связанной с этой печатью, остаётся неясной. Энергия, которую она излучает, не поддается классификации и, по-видимому, находится за пределами моего текущего понимания. Феномен требует дальнейшего изучения. — Начинаем, — объявляю я.       Свет вокруг неё меркнет. Не гаснет, а именно меркнет — словно реальность истончается, обнажая изнанку мира. Лин замирает, но внутри неё разворачивается буря. Тьма сгущается, и я вижу, как её глаза расширяются от ужаса. Она боится. Боится именно этого момента — когда свет уходит и остаётся только тьма. Я наслаждаюсь каждой секундой этого страха. Её грудь вздымается часто и неровно, пальцы впиваются в подлокотники кресла, насколько позволяют зажимы. Губы дрожат, беззвучно шевелясь — она молится? Зовёт? Я не знаю, но это восхитительно.       Я наблюдаю за приборами. Энцефалограмма показывает хаотические всплески — нейроны пытаются удержать остатки прежней структуры. Но печать уже взяла контроль.       Иероглиф «Память» загорается ярче. Я чувствую, как он вгрызается в её сознание, вырывая куски прошлого. Мать, отец, сестра, дедушка — все они тускнеют, распадаются на пиксели, на атомы, на ничто.       Она пытается кричать, но звук застревает в горле. Только беззвучный хрип. Её тело выгибается в фиксаторах, вены на шее вздуваются, глаза закатываются.       Иероглиф «Любовь» вспыхивает следом. Здесь сложнее — Незуми писал, что этот очаг сопротивлялся дольше всего. Связан с неким Учихой. Я усиливаю воздействие. — Нет… — выдыхает она, пытаясь сопротивляться. — Шисуи… не надо… пожалуйста…       Но поздно.       Я наблюдаю, как на экране гаснет последний очаг сопротивления. Маленькая точка, связанная с этим Учихой, мерцает и исчезает. Всё. Больше нет ничего.       Она замирает. Дыхание становится ровным, глубоким — сон без сновидений, без мыслей, без воспоминаний. Без него. Лицо разглаживается, уходит гримаса боли, мышцы расслабляются. Только слёзы ещё продолжают течь по щекам — последний рефлекс уже почти мёртвого тела.       Я подхожу к ней, беру за подбородок, поднимаю лицо. Глаза открыты, но они пусты. Золотистая радужка, ещё недавно полная жизни, теперь кажется просто красивым стеклом. Зрачки сужаются до точки, потом снова расширяются — но уже без фокуса. Она смотрит сквозь меня, сквозь стены, сквозь саму реальность. — Кто ты? — спрашиваю я.       Она молчит. Потом губы шевелятся, медленно, механически: — Я… безвольное оружие. — Кто твой хозяин? — Орочимару-сама. — А теперь скажи мне… — я делаю паузу, смакуя момент, — что ты чувствуешь к Учихе Шисуи?       Тишина. Долгая, звенящая тишина. На экранах приборов — ровная линия. Ни единого всплеска. — Ничего, — отвечает она. Голос ровный, лишённый эмоций. — Я ничего не чувствую. — А тьма? — спрашиваю я, наклоняясь ближе. — Ты боишься тьмы?       Пауза. Её глаза скользят по углам лаборатории, где сгущается мрак. Я вижу, как зрачки на миг расширяются — рефлекторно, на уровне уже мёртвых инстинктов. Но ответ приходит ровный, безжизненный: — Нет. Тьма — это просто отсутствие света. Она не может причинить вреда.       Я улыбаюсь. Идеально. Абсолютно идеально. Даже страх — самый глубокий, самый животный — стёрт. Она больше не боится темноты. Потому что она сама стала пустотой.       Но это ещё не всё. В её глазах остаётся какая-то механическая пустота, но я хочу большего. Я хочу, чтобы даже эта механическая оболочка перестала имитировать человека. Хочу стереть последние ошмётки того, что когда-то называлось личностью.       Я подхожу к инструментальному столу. Там, среди скальпелей и игл, лежит тонкий зонд — длинный, с микроскопическими иглами на конце, покрытый древними рунами, пульсирующими тусклым светом. Этот инструмент создан не для физического вмешательства, а для последнего, финального очищения. Он выжигает те центры, где ещё могут теплиться остатки эмоций, воли, индивидуальности.       Я беру его в руку, чувствуя холод металла и слабую вибрацию рун. — Остался последний штрих, — говорю я, возвращаясь к ней. — Самая тонкая работа. Я сотру даже память о том, что ты когда-то была человеком.       Она не реагирует. Смотрит в пустоту.       Я подношу зонд к её виску. Тонкий кончик касается кожи — она даже не вздрагивает. Я медленно ввожу иглу, чувствуя, как она проникает сквозь ткани, сквозь кость, в самую глубину. Руны на зонде вспыхивают ярче, пульсируя в такт чему-то, что я не могу измерить. — Сейчас я коснусь той части, где ещё могли остаться следы, — шепчу я. — Где-то глубоко, под слоями печатей, могла прятаться последняя искра. Я её погашу. Навсегда.       Я активирую печать. Зонд начинает вибрировать, издавая низкий гул, от которого, кажется, вибрирует сам воздух. На лице Лин не отражается ничего — ни боли, ни страха. Только лёгкое подёргивание века, последний нервный импульс умирающего сознания.       Я чувствую, как руны на зонде входят в резонанс с её чакрой. Это длится несколько секунд, которые кажутся вечностью. А потом — всё затихает.       Я извлекаю зонд. На коже остаётся маленькая красная точка — след от укола. Кровь медленно сочится, стекает по виску, по щеке, падает на грудь. Но она даже не моргает.       Я смотрю в её глаза. Теперь в них нет вообще ничего. Даже стеклянного блеска. Они похожи на два чёрных провала, два окна в бесконечную пустоту. Зрачки неподвижны, не реагируют на свет. Радужка потускнела, стала серой. Лицо превратилось в маску — красивую, идеальную, но абсолютно безжизненную. — Встань, — приказываю я.       Она встаёт. Движения плавные, механические, но без малейших признаков воли. Тело подчиняется, как хорошо отлаженный механизм. Ни одного лишнего жеста, ни одной заминки. — Пройдись.       Она делает несколько шагов. Идеально ровно, без колебаний. Как марионетка, у которой обрезали нитки, но она продолжает двигаться по инерции, потому что её научили двигаться. — Повернись.       Она поворачивается. Плавно, точно, безэмоционально. — Как тебя зовут? — Объект N 54, — отвечает она. Голос абсолютно пуст, ни одной эмоциональной окраски, ни одной интонации. Просто звук. — Кто ты? — Оружие. — Чьё? — Орочимару-сама.       Я довольно киваю. Идеально. Абсолютно идеально. Передо мной не человек. Передо мной инструмент. Чистый, пустой, готовый к применению.       Я подхожу к столу, делаю пометки в журнале. Рука не дрожит — только удовлетворение.       Этап 3 завершён. Проведена финальная процедура очищения — точечное воздействие на центры, отвечающие за остаточные проявления личности. Личность полностью ликвидирована. Объект демонстрирует абсолютное подчинение, не проявляет признаков самостоятельной воли, эмоций, страхов, желаний. Функции тела сохранены, рефлексы работают, но сознание — пусто. Объект реагирует только на прямые команды.       Печать Инари: продолжает оставаться активной. Даже после полного уничтожения личности чакра пульсирует с необъяснимой силой. Я не понимаю её природу. Это не просто чакра — это нечто иное, более древнее, возможно, божественное. Энергия течёт сквозь объект, не подчиняясь моим печатям. Объект будет сохранён для дальнейших исследований этого феномена. Возможно, именно эта печать — ключ к чему-то большему.       Текущие показатели объекта: — Пульс: 68 уд/мин (стабилен) — Давление: 90/60 мм рт. ст. — Температура: 36.1°C — Зрачки: расширены, реакция на свет отсутствует полностью — Психическое состояние: отсутствует.       Объект представляет собой чистый лист.       Я откладываю кисть. Смотрю на Лин. Она стоит неподвижно, глядя в пустоту. Короткие алые волосы разметались по плечам, лицо абсолютно спокойно — ни тени мысли, ни проблеска чувства. Она прекрасна. Прекрасна своей пустотой. Идеальный сосуд. Идеальное оружие.       Я медленно обхожу её, рассматривая со всех сторон. Каждая линия её тела совершенна. Каждая клетка пропитана той древней чакрой, которую я так и не смог до конца понять. Идеальное вместилище для моей души. Молодое, сильное, с уникальным даром — такой сосуд позволил бы мне продолжить исследования на десятилетия вперёд. Я мог бы наконец приблизиться к разгадке тайн Учиха, используя тело той, что была так близка к ним. Мечта, которую я лелеял годами.       Я протягиваю руку, касаюсь её щеки. Кожа тёплая, живая. Податливая.       Но в глубине её существа продолжает пульсировать эта загадочная печать. Каждый раз, когда я пытаюсь проникнуть в неё ментально, когда начинаю подготовку к переселению — эта древняя энергия вспыхивает, отбрасывая моё сознание, как волна отбрасывает щепку. Она не подчиняется. Она не позволяет мне взять то, что принадлежит ей по праву. — Что же ты такое? — шепчу я, глядя в её пустые глаза. — Чья сила течёт в твоих жилах, что даже смерть личности не может её погасить?       Печать Инари. Я изучил всё, что смог найти. Древние свитки, легенды, обрывки знаний. Богиня, даровавшая силу ценой чего-то важного. Кто-то когда-то отдал за неё всё — и теперь эта сила не принадлежит ни ей, ни мне. Она просто есть. Живёт своей жизнью. Ждёт чего-то.       Я отдергиваю руку. Внутри закипает знакомое раздражение. Сколько можно биться об эту стену? Я, Орочимару, величайший учёный своего времени, не могу сломать одну-единственную печать на теле пустой куклы.       Но раздражение быстро сменяется азартом. Это вызов. А вызовы всегда манили меня больше, чем лёгкие победы.       И потом — Учиха. Этот клан не даёт мне покоя уже много лет. Их глаза, их генетика, их проклятая любовь и ненависть, которая рождает такую силу. Лин была связана с ними. Носила их печать, их тепло, их боль в себе. Даже теперь, когда личности нет, эта связь осталась — я чувствую её в каждом импульсе её чакры.       Если я смогу подчинить это тело, если смогу разгадать тайну печати — я получу не просто новый сосуд. Я получу ключ к Учиха. Возможность наконец понять, как работает их Шаринган, их Мангекё, их проклятая кровь. Возможность сделать этот секрет своим. — Ты станешь моим мостом, — шепчу я, снова приближаясь к ней. — Моим пропуском в мир, который я так долго хотел познать. Учиха не делятся своими тайнами, но ты... ты уже носишь их внутри. Даже не зная об этом.       Она не отвечает. Конечно, не отвечает. Она вообще больше не реагирует на слова, не являющиеся командами. Только смотрит в пустоту своими мёртвыми глазами.       Я провожу пальцем по её виску, туда, где под кожей пульсирует печать. Чувствую знакомое сопротивление — лёгкое, но неодолимое. — Что ж, — усмехаюсь я. — Поиграем в кошки-мышки. Я всё равно сильнее. У меня есть время. У меня есть терпение. И у меня есть ты.       За стенами лаборатории — вечная тьма. Здесь, под землёй, нет ни дня, ни ночи. Только мой эксперимент. Только моя воля. Только я и моё творение. И эта загадка, которую я обязательно разгадаю. — Завтра, — говорю я, — мы начнём четвёртый этап. Ты будешь учиться убивать. Станешь идеальным оружием. А я буду учиться читать тебя. Понимать эту печать. Искать способ её обойти. Рано или поздно я найду лазейку.       Я гашу свет. Лаборатория погружается во мрак. Я задерживаюсь у двери, наблюдая за ней в темноте. Ни одной реакции. Ни вздоха. Ни дрожи. Она просто стоит, глядя перед собой невидящими глазами. Её силуэт едва различим в темноте — неподвижный, как статуя, как вещь, как инструмент.       Раньше в этот момент она начинала метаться. Кричать. Звать своего Учиху. Плакать от страха перед тьмой. Теперь — тишина. Абсолютная, мёртвая тишина.       И в этой тишине есть особая, изысканная красота. Красота полного подчинения. Красота пустоты. Красота идеального творения.       Но под этой пустотой, под этой тишиной, продолжает пульсировать печать. Живая, древняя, неподвластная. Она словно смеётся надо мной из своего укрытия.       Я улыбаюсь своим мыслям. Пусть смеётся. Я всё равно доберусь до неё. И тогда Учиха откроют мне свои секреты. Все до одного.       Я закрываю дверь. Тьма остаётся с ней. Но она больше не боится. Потому что ей больше нечем бояться. Потому что в ней больше нет ничего, что могло бы испытывать страх.       Кроме этой печати. Она не боится. Она просто ждёт. Чего? Я не знаю. Но это делает эксперимент ещё интереснее.       Завтра будет новый день. Новый этап. Новые открытия. Даже если это займёт годы. Даже если мне придётся изучать этот пустой сосуд до последней чакры.       Я улыбаюсь своим мыслям и ухожу в темноту коридора. Позади — только тишина и пустота. Впереди — бесконечные возможности.       И ничто не нарушает этой идеальной, абсолютной тишины.