Ирьенин сердца III

— Что?.. — наконец выдохнул я, не веря своим ушам. — Убить Итачи? Вы… вы серьёзно?       В горле встал ком. Перед глазами вспыхнули образы: Итачи в детстве, его сдержанная улыбка, наши тренировки на закате, разговоры о клане и деревне… Я запустил пальцы в свои спутанные после бессонной ночи кудри, сжал пряди, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Боль от натяжения волос немного отрезвила, но не могла заглушить шок. — Хокаге-сама… — мой голос дрожал, срывался. — Я… я не могу. Он мой друг. Он столько сделал для Конохи. Зачем?..       Хокаге поднял руку, жестом останавливая меня. Его взгляд смягчился, но в нём читалась та глубокая усталость, которая бывает только у людей, принимающих невозможные решения. — Послушай меня внимательно, Шисуи. Я не прошу тебя по-настоящему убивать Итачи. Речь идёт о симуляции. Мы разыграем его смерть.       Я выдохнул — так глубоко и судорожно, будто только что вынырнул из-под воды. Плечи опустились, напряжение понемногу отпускало тело, но внутри всё ещё бушевали эмоции. — Ты выследишь его, — продолжил Хокаге, затягиваясь трубкой, — вступишь с ним в бой на глазах у кого-то из Акацуки. И «убьёшь» его. Но на самом деле он останется жив. — Жив, — эхом повторил я. — Но… — Но живым он сможет остаться только ценой своего имени и лица.       Я замер. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как гранитная плита. — Объясните, — выдохнул я.       Хокаге сцепил пальцы. В свете полуденного солнца его лицо казалось вырезанным из старого пергамента — морщины стали глубже, тени под глазами — темнее. — Итачи прекратит внедряться в Акацуки, Шисуи. Он вернётся в Коноху. Навсегда.       Я моргнул, не веря. — Но как? Акацуки… они же не оставят его в покое. Он слишком ценен для них. — Именно поэтому мы и разыграем его смерть, — кивнул Хокаге. — Если Акацуки увидят, что Итачи Учиха погиб от твоей руки, у них не будет причин искать его. Организация не станет мстить за мёртвого. А если и попытаются — мы всегда сможем сказать, что тело уничтожено, и доказательств не останется. — Но… — я запустил пальцы в волосы, пытаясь осмыслить. — Как он вернётся? Под своим именем? Его же узнают.       Хокаге потянулся к своему рукаву, достал небольшую шкатулку из тёмного дерева. Открыл. Внутри на бархатной подушке лежала печать — небольшая, замысловатая, с тончайшими линиями, которые, казалось, двигались, если смотреть на них слишком долго. — Это печать смены облика, — тихо сказал Хокаге. — Разработана Лин специально для таких случаев. Когда её активируют, она накладывает на лицо и тело человека иллюзию, неотличимую от реальности. Итачи будет выглядеть как другой человек. Дышать, есть, спать — всё в этом образе. — На него наденут чужое лицо, — прошептал я. — Навсегда? — Пока мы не будем уверены, что опасность миновала. А это может занять годы. Итачи поселится в отдалённом районе Конохи под новым именем. Будет работать, жить обычной жизнью. Никто не узнает.       Я смотрел на печать, и внутри всё переворачивалось. — Но его брат… Саске… — Саске-кун будет знать правду, — твёрдо сказал Хокаге. — Когда придёт время. Когда он повзрослеет и сможет хранить тайну. Итачи сможет наблюдать за ним издалека. Возможно, даже общаться — очень осторожно, под новой личиной. Но для всех остальных Итачи Учиха будет мёртв. — А девушка? — вдруг спросил я, и в голове что-то щёлкнуло. — Изуми? Она…       Хокаге медленно кивнул. — Она ждёт ребёнка. Итачи давно знает. И именно это стало последней каплей. Он согласился на этот план не ради деревни, не ради клана — ради них. Ради того, чтобы его сын или дочь росли в безопасности. Чтобы Изуми не стала вдовой, даже не успев стать женой.       У меня перехватило дыхание. Итачи — отец. Итачи, который всю жизнь носил маску бесстрастного гения, окажется с ребёнком на руках под чужим именем, в чужом доме. — Он сможет их видеть? — спросил я хрипло. — Жить с ними? — Да. Под новым лицом. Он станет другим человеком для всех — но для них будет мужем и отцом. Никто не заподозрит, что тихий сосед с окраины — тот самый Итачи Учиха, который якобы погиб от твоей руки.       Я молчал, переваривая. Это было чудовищно и одновременно прекрасно. Потерять имя, лицо, прошлое — но обрести будущее. Семью. Дом. — Значит, вы сначала решили напугать меня до смерти, — произнёс я тихо, почти беззвучно, глядя на шкатулку. — Чтобы проверить мою реакцию?       Хокаге вздохнул, выпустил кольцо дыма, которое медленно поплыло в воздухе. — Прости, Шисуи. Я не хотел тебя так пугать. Но мне нужно было увидеть твою искреннюю реакцию. Увидеть, что ты по-настоящему дорожишь Итачи. И я увидел. Теперь я уверен: ты сделаешь всё возможное, чтобы спасти его.       Я поднял взгляд на Хокаге. В его глазах читалась та же усталость, что и во мне. Усталость от решений, которые приходится принимать. — А старейшины… — я произнёс это почти шёпотом, пальцы непроизвольно сжались в кулак. — Они ведь никогда не примут меня таким, какой я есть, да? Для них я всегда буду угрозой. После той миссии… они видят во мне лишь то, что может вырваться наружу. Им неважно, что я сдерживаюсь, что контролирую себя.       Хокаге медленно кивнул, стряхнув пепел с трубки: — Ты прав, Шисуи. Старейшины настороженно относятся к тебе. Но я вижу больше. Я вижу шиноби, который готов пожертвовать всем ради деревни. Вижу друга, готового рискнуть жизнью ради другого. И вижу человека, который носит в себе столько боли, что хватило бы на десятерых, но продолжает идти вперёд. — Но этого недостаточно для них, — горько усмехнулся я, снова запустив руку в кудри и взлохматив волосы.       Хокаге задержал на мне взгляд, потом медленно кивнул. — Да, Шисуи. Поэтому с тобой пойдёт агент АНБУ. Старейшины настояли на этом условии. Ты знаешь, что после той миссии твои перемещения ограничены. Пересекать границу Страны Огня без присмотра тебе не разрешат.       Я сжал челюсти. Знал. Знал это всё. После смерти Лин, после всех этих отчётов и комиссий — они держали меня под колпаком. Не то чтобы не доверяли — скорее, боялись, что в любой момент я сорвусь. И этот страх они маскировали под заботу о моём здоровье. — Кто? — спросил я глухо. — Агент будет ждать у восточных ворот. Дату и время узнаешь позже. Её задача — контролировать, чтобы ты не отклонялся от маршрута и не предпринимал самостоятельных действий за пределами оговоренного плана. Вмешиваться в бой она будет только в крайнем случае. — Она? — я поднял бровь. — Да. Опытный полевой агент. Она будет держаться в тени, наблюдать со стороны. Твоё дело — выполнить миссию и вернуться.       Я кивнул, хотя внутри всё кипело. Наблюдатель. Контролёр. — И ещё одно, Шисуи. — Хокаге помедлил, подбирая слова. — Ты должен понимать, что после этой миссии твой статус в деревне изменится. Для всех, кроме горстки посвящённых, ты станешь тем, кто убил Итачи Учиха. Твоё имя будут шептать с ужасом. Твой рейтинг в списках АНБУ вырастет — но не как героя, а как опасного шиноби, способного на убийство друга. Старейшины, возможно, даже повысят твой ранг в оперативных сводках, но это будет ранг убийцы.       Я замер. Об этом я как-то не подумал. — Братоубийца, — тихо сказал я. — Вот кем я стану. — Для внешнего мира — да. Ты должен будешь носить это клеймо. Молчать. Не оправдываться. И делать вид, что это правда.       Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри всё снова сжимается. Сначала Лин, теперь Итачи. Даже понарошку — убивать друга. И жить потом с этим взглядом. — А если я не справлюсь? Если эта ноша окажется слишком тяжёлой?       Хокаге посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Тогда ты сломаешься. И мы потеряем не только Итачи, но и тебя. Но я верю, что ты справишься. Потому что ты — Шисуи Учиха. Тот, кто всегда находил свет даже в самой глубокой тьме. — Свет, — горько усмехнулся я. — Вокруг меня только тени. — Значит, будешь светить из теней. Как и многие до тебя.       Я молчал, переваривая. Потом кивнул. — Я понял, Хокаге-сама. — Тогда готовься, Шисуи. Через три дня ты выступишь. И помни: от этой миссии зависит не просто судьба Итачи. От неё зависит, сможет ли маленький Учиха появиться на свет в мире, где ему не будет грозить опасность.       Я развернулся и зашагал прочь. В голове шумело, перед глазами всё плыло. Итачи — отец. Итачи — с ребёнком на руках. Итачи — под чужим именем, в чужом доме, но живой. Настоящий. Счастливый. А я — его убийца. Навеки в памяти тех, кто не знает правды.       Впервые за долгое время в груди шевельнулось что-то, похожее на надежду — но теперь она была горькой, приправленной страхом и одиночеством.

***

Никогда прежде не видел Фугаку таким.       После доноса тот молчал минут десять — десять тягучих, вязких минут, будто время само замедлило ход, сдавливая воздух в комнате до почти осязаемой плотности. Я сидел напротив него, невольно втягивая голову в плечи, чувствуя себя крошечным под тяжестью этой тишины. Руки сами собой сжались на коленях — пальцы так сильно вцепились в ткань штанов, что костяшки побелели.       Фугаку сидел неподвижно, лишь пальцы его безостановочно потирали переносицу — сначала едва заметно, потом всё резче, всё отчаяннее, словно пытались стереть не кожу, а саму мысль, что терзала его изнутри. Я ловил каждое его движение, каждую мелочь: как дрогнули веки, как на мгновение приоткрылись губы, будто он хотел что‑то сказать, но тут же сжал их снова.       В глазах — буря. Не просто шок. В них смешались отцовская боль и холодный расчёт Главы Клана. Я видел, как внутри него идёт борьба — два начала рвут его на части: отец хочет вскочить, закричать, потребовать объяснений, броситься спасать сына, Глава Клана должен оставаться на месте, взвешивать, просчитывать последствия, держать лицо.       Я невольно задержал дыхание, когда заметил, как дрогнули его плечи — едва заметно, почти неуловимо, — а потом он резко сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел куда‑то сквозь стол, сквозь стены, будто видел не комнату, а будущее, в котором Итачи не вернётся под своим именем. Не вернётся как его сын. Не вернётся тем самым героем, которым Фугаку его растил, лелеял в мечтах, готовил к роли опоры клана.       Словно в очередной партии в карты, карту Итачи сдали в «бито». Живой сын — да. Но не боец. Не козырь. Не аргумент в политической игре с Деревней. Потерян как фигура, сохранён как человек. И это противоречие разрывало его изнутри.       Он моргнул — медленно, тяжело, будто каждое движение давалось с усилием. Дыхание стало неровным: короткие вдохи, долгие паузы, снова короткие вдохи. Ладонь на мгновение легла на грудь, будто пытаясь унять боль, что сжимала сердце.       И вдруг — вспышка. В глубине его глаз, за пеленой боли и смятения, на мгновение проступил Шаринган. Три томоэ закружились в алом ореоле, будто сама ярость и отчаяние пробудили додзюцу против воли владельца. Этот взгляд, острый и пронзительный, словно лезвие, полоснул по мне — холодный, чужой, полный древней силы, что таилась в клане Учиха.       Я замер, не в силах пошевелиться. По спине пробежал ледяной озноб, пальцы на коленях непроизвольно сжались ещё сильнее. Меня напугало не само появление Шарингана — я знал, на что способны глаза Учиха, — а то, как он появился: непроизвольно, неуправляемо, вырвавшись наружу из‑за глубины эмоций, которые Фугаку больше не мог сдерживать. Это был не расчётливый взгляд стратега, не холодный взор Главы Клана — это была чистая, необузданная боль отца, потерявшего контроль хотя бы на миг.       Шаринган исчез так же внезапно, как и появился, снова уступив место измученному взгляду. Фугаку моргнул, глубоко вдохнул, будто приходя в себя, и на мгновение прикрыл глаза рукой.       Я сидел, боясь пошевелиться. В груди что‑то сжималось — не страх, а острая жалость пополам с беспомощностью. Хотелось сказать что‑то утешительное, но я понимал: никакие слова здесь не помогут. Я был лишним свидетелем чужой боли, и от этого становилось ещё тяжелее.       Наконец, резко, порывисто, Фугаку подрывается на ноги. — Убирайся, — голос звучит хрипло, глухо, почти шёпотом, но в нём столько силы, что я невольно вскакиваю на ноги, отступая на шаг. — Я должен побыть один.       Я киваю, не решаясь поднять взгляд. Горло сдавило — не от обиды, а от понимания глубины его боли. Разворачиваюсь и иду к двери, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить эту хрупкую тишину, которая сейчас для Фугаку дороже любых слов.       Выхожу наружу. Улица Клана встречает меня лёгкой прохладой — ветер едва касается кожи, шевелит волосы. Воздух здесь кажется чище, свободнее, но в то же время в нём будто витает отголосок того напряжения, что царило внутри. Тени от домов ложатся на землю резкими, чёткими линиями — как складки на лице Фугаку, как разлом между его ролями Отца и Главы.       Остановившись у стены, я прислоняюсь к ней плечом и закрываю глаза. В ушах всё ещё звучит этот хриплый голос, перед глазами — искажённое болью лицо и та вспышка Шарингана, которая показала мне глубину его страданий. Впервые я вижу настолько уязвимого Фугаку. И от этого зрелища внутри всё переворачивается: если даже такой человек, воплощение силы и власти, может так страдать, то что говорить обо всех остальных?       Мир содрогнулся.       Нет, это не мир. Это моя голова.       Боль пришла не постепенно — она взорвалась, выстрелив из глубины затылка раскалёнными иглами прямо в левый глаз. Потом в правый. Потом сразу в оба. Воздух кончился. Я пытаюсь вдохнуть, но грудную клетку сдавливает стальным обручем. Свет уличных фонарей превратился в рваные лезвия, режущие сетчатку. Каждый звук — далёкий лай собаки, чей-то смех за углом — ввинчивается в виски раскалённым сверлом.       Ноги подкосились. Я сползаю по стене вниз, царапая штукатурку ногтями, и меня выворачивает желчью прямо на мостовую. Только не здесь, только не сейчас… мне надо… к Рюичи.       Собраться. Нужно просто собраться. Это просто мигрень. Просто перенапряжение после разговора. Это пройдёт.       Я рву себя с места, заставляя тело подчиняться. Мысль о нём — единственный якорь. Остатки чакры пульсируют где-то в животе, и я хватаюсь за них, как утопающий за соломинку. Шуншин. Всего один прыжок. Только бы хватило сил не размазаться по стене.       Рывок — и мир схлопывается в воронку.       Я вываливаюсь из пространственного искажения прямо посреди его кабинета. Колени подкашиваются, и я встречаю холодный кафель лицом, даже не успев выставить руки. Голова взрывается новой волной боли от удара. Кажется, я что-то разбил локтем — по полу растекается противно пахнущая жидкость. — Рю… — мой голос — жалкий хрип.       Дверь распахивается с такой силой, что врезается в стену, срывая петли. Он врывается в кабинет спустя полминуты — запыхавшийся, с безумными глазами, явно почуявший мою чакру ещё на подходе к больнице. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица и глубоко посаженными глазами за тонкой оправой очков. Сейчас эти глаза расширены от ужаса. Его лицо белое, как мел. Он окидывает взглядом кабинет, находит меня — скорчившегося на полу в луже разбитой склянки, сжавшегося в комок, пытающегося закрыться руками от несуществующего света. — Шисуи! — кричит он, подлетая.       Я пытаюсь поднять на него взгляд, но веки словно налиты свинцом. А когда всё-таки открываю глаза — мир окрашивается в красный.       Шаринган.       Он активируется сам. Без моего желания, без контроля. Просто глазные яблоки полыхнули алым, и в тот же миг боль в затылке стала нестерпимой — будто кто-то проворачивает там раскалённый штырь. — Твою мать, — выдыхает Рюичи, застывая надо мной. — Шисуи, смотри на меня. Смотри!       Я смотрю. И вижу, как его лицо вытягивается, потому что в моих глазах начинает вращаться рисунок. Сначала просто три томое — обычный Шаринган. Потом они сливаются в причудливый узор — Мангекё. А следом узор меняется снова, становясь ещё сложнее, ещё страшнее. Вечный Мангекё загорается сам, помимо моей воли, и от этого хочется выть — глаза горят, плавятся, вытекают. — Не может быть, — шепчет Рюичи, опускаясь на колени прямо в лужу. — Шисуи… твои глаза…       Я не могу ответить. Меня выгибает от боли, и он перехватывает моё падающее тело, прижимает к себе, не давая расшибить голову об пол. — Тихо-тихо-тихо, — бормочет он, и руки его трясутся. — Я здесь. Я вижу.       Он не даёт мне провалиться в беспамятство. Его пальцы — кончики горят зелёным — ложатся мне на виски, потом на закрытые веки. Чакра проникает внутрь, растекается по каналам, ищет очаги. Я зажмуриваюсь сквозь боль, пытаясь не стонать от каждого его прикосновения, отзывающегося в глазах новой вспышкой. — Ну давай, — шепчет он, скорее себе, чем мне. — Где же ты… что у тебя…       Тишина затягивается. Кристаллы гудят ровно. Его дыхание становится всё тяжелее.       Потом пальцы замирают.       Рюичи хмурится. Убирает руки, снова прикасается, вливает чакру глубже, в самые корни зрительных нервов. И вдруг — резко отдёргивает ладони, будто обжёгся. Сидит неподвижно, глядя на меня расширенными глазами. Я вижу в них отражение своих глаз — они всё ещё горят алым, хотя я не пытаюсь их активировать. — Нет, — тихо говорит он. — Нет-нет-нет… — Что? — хриплю я. — Чакра… она перестраивает каналы. Не так, как при обычном Мангекё. Глубже. Это… — он запинается, сглатывает. — Шисуи, это твой Вечный Мангекё. Я думал, что когда он пробудился в прошлый раз, адаптация уже прошла. Но нет. Похоже, каждый раз, когда ты испытываешь сильное перенапряжение или эмоциональный всплеск, глаза реагируют заново. Чакра перестраивает зрительные нервы, меняет структуру. А организм не успевает привыкнуть. Отсюда мигрень. Отсюда эта боль. И отсюда — вот это, — он кивает на мои полыхающие глаза. — Они сходят с ума, Шисуи. Вместе с тобой.       Я смотрю на него, пытаясь осознать. Вечный Мангекё. Мои глаза. То, что даёт силу, за которую другие убьют. И то, что сейчас разрывает мне голову изнутри, живя собственной жизнью. — То есть… это просто побочный эффект? — выдавливаю я. — Не просто. — Рюичи проводит рукой по лицу, и я вижу, как дрожат его пальцы. — Шисуи, я не знаю, как это лечить. Потому что это не болезнь. Твои глаза работают так, как должны. Просто… просто твоё тело не поспевает за ними.       Он замолкает. Смотрит куда-то в сторону, в стену. Встаёт, подходит к столу, дрожащими руками достаёт из ящика пачку сигарет. Закуривает прямо в кабинете — то, что он запрещает делать всем пациентам. Глубоко затягивается, и сизый дым плывёт к потолку, смешиваясь с тусклым светом кристаллов. — Я не знаю, — повторяет он глухо, глядя в одну точку. — Неврология Клана никогда не сталкивалась с таким. У нас есть записи о Мангекё, но Вечный… это легенда. Свитки, древние тексты, обрывки знаний, которые никто не проверял веками. — Он затягивается снова, и я вижу, как ходуном ходит его кадык. — А я даже не могу гарантировать, что в следующий раз твои сосуды выдержат.       Он тушит сигарету в первой попавшейся банке — кажется, там были какие-то травы. Подходит к двери, поворачивает ключ. Щелчок замка звучит глухо, но надёжно. — В общем так, — говорит он, не оборачиваясь. — С сегодняшнего дня у меня больше нет пациентов. Ни одного. Скажу всем, что срочные исследования, эпидемия, карантин, плевать. — Он всё-таки поворачивается, и в глазах его — сталь, смешанная с отчаянием. — Ты остаёшься здесь. Затемню всё, принесу воды. Никакого света, никаких звуков, никаких разговоров. Лежи и не дёргайся. — Рю, но Фугаку-сама… — К чёрту Фугаку! — рявкает он, но тут же берёт себя в руки, проводит ладонью по лицу. Голос срывается на хрип: — Шисуи, пожалуйста. Просто заткнись и лежи. Дай мне время подумать. Дай мне порыться в свитках, в книгах, в старых записях, которые тащили из Страны Молний три поколения назад. Там должно быть что-то. Должно быть.       Он подходит к кушетке. Опускает руку мне на плечо — осторожно, почти невесомо. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах — тени бессонных ночей, которые только начинаются. — Поспи, — тихо говорит он. — Я буду здесь. В углу, за столом. Если станет хуже — просто позови.       Я закрываю глаза. Боль понемногу отступает, забиваясь в дальний угол сознания. Сквозь опущенные веки слышу, как он возится у стола — шелестят страницы, глухо стукаются о дерево тяжёлые фолианты, позвякивает стекло. Пахнет пылью, старым пергаментом и сигаретами — терпко, горько, успокаивающе.       Щелчок зажигалки. Ещё одна сигарета. Тихий выдох. — «…нервные окончания зрительного бугра… реакция на перегрузку чакрой… синхронизация с сосудистой системой…» — бормочет он себе под нос, перелистывая страницу. — Где же это было, где… чёрт, тут всё на древнем диалекте, половину иероглифов никто не читал сто лет…       Я проваливаюсь в сон под этот шёпот, под запах табака, под тихое шуршание страниц.       Где-то за стенами кабинета остаётся мир с его войнами, интригами и клановыми дрязгами. А здесь — только тишина, полумрак, старые книги и человек, который клянётся найти способ меня спасти.       Рюичи прав. Завтра будем думать.       А сегодня — просто спать.

***

Пробуждение было тяжёлым.       Я не сразу понял, где нахожусь. Темнота, запах сигарет и старых свитков, тихое шуршание страниц где-то справа. Голова гудела, но уже не взрывалась — тупая, ноющая боль пульсировала в висках, напоминая о себе при каждом движении глаз. — Очнулся? — голос Рюичи хриплый, уставший.       Я поворачиваю голову. Он сидит за столом, заваленном стопками книг и развёрнутыми свитками. Очки сдвинуты на лоб, под глазами тёмные круги, пальцы желтые от никотина. Пепельница (обычная консервная банка) переполнена окурками. В кабинете не проветривалось всю ночь — дым висит слоями, смешиваясь с пылью вековых фолиантов. — Сколько я спал? — голос сел окончательно, превратился в хрип. — Шесть часов. — Он трёт переносицу, надевает очки обратно. — Для тебя это минимум. Как голова? — Жива. — Это не то, что я спросил.       Я приподнимаюсь на локтях. Мир не плывёт, не двоится — уже прогресс. Осторожно открываю глаза шире. Красной пелены нет. Шаринган не активен. — Отпустило, — выдыхаю я. — Почти.       Рюичи кивает, но в глазах его — тень. Он откладывает свиток, который изучал, и подходит к кушетке. Садится на край, и я замечаю, как он осунулся за эти часы. Щетина, мешки под глазами, осунувшиеся скулы. — Я нашёл кое-что, — говорит он тихо. — Немного. Почти ничего. Но достаточно, чтобы понять: это не лечится.       Я молчу. Жду. — Вечный Мангекё — это не просто эволюция глаз. Это перестройка всей чакро-системы, ориентированной на зрительные центры. Твои глаза теперь — основной потребитель чакры в организме. Они забирают львиную долю, и когда случается выброс — эмоциональный или боевой — они активируются первыми. Иногда против твоей воли. — Он снимает очки, протирает стёкла дрожащими пальцами. — В древних текстах это называют «Проклятием Света». Носители Вечного Мангекё либо сходили с ума от постоянной боли, либо учились жить в полной изоляции от внешних раздражителей. Либо...       Он замолкает. — Либо что? — Либо слепли. Когда сосуды не выдерживали.       В кабинете повисает тишина. Где-то за окном начинается утро — первые лучи солнца пытаются пробиться сквозь плотные шторы. Для меня этот свет сейчас — враг. — И что мне делать? — спрашиваю я. — Просто сидеть в темноте до конца жизни?       Рюичи смотрит на меня долгим взглядом. Встаёт, подходит к окну, отдёргивает штору ровно настолько, чтобы увидеть улицу. Там уже просыпается Квартал — первые прохожие, торговцы, патрульные. Жизнь, которая идёт своим чередом. — Тебе нужно научиться контролировать это, — говорит он, не оборачиваясь. — Не глаза — они-то как раз работают идеально. А свою реакцию на внешние раздражители. Ты должен чувствовать приближение приступа раньше, чем он начнётся. Ловить тот момент, когда чакра начинает перестраивать каналы. И купировать это. — Как? — Понятия не имею. — Он поворачивается, и в глазах его — усталая обречённость. — Этому нигде не учат. Носителей Вечного Мангекё в истории Клана было, может быть, пять человек. И никто из них не оставил инструкций. Либо потому что не успели, либо потому что...       Он не договаривает. Но я понимаю.       Потому что они сошли с ума. Или ослепли. Или погибли раньше, чем смогли записать свой опыт. — Но ты не один, — добавляет он жёстче. — Я буду рядом. Буду изучать дальше. Буду искать любую зацепку. Но ты должен мне помочь. — Чем? — Наблюдать за собой. Записывать каждое изменение, каждую боль, каждую вспышку. Когда включается Шаринган, что этому предшествует, сколько длится, как отпускает. — Он подходит к столу, берёт чистый свиток и протягивает мне. — Будешь моим подопытным. В хорошем смысле.       Я смотрю на свиток. Потом на него. На его осунувшееся лицо, на трясущиеся руки, на очки в тонкой оправе, за которыми прячутся глаза человека, который не спал ночь, пытаясь спасти друга. — Спасибо, — говорю я просто.       Он отмахивается, но я вижу, как дёргается его кадык. — Спасибо потом скажешь. Когда мы разберёмся с этим. А пока — лежи. Ещё хотя бы пару часов. Я пока схожу за водой и хоть какой-то едой. И вымету этот чёртов кабинет, потому что дышать уже нечем.       Он идёт к двери, но на пороге останавливается. Не оборачиваясь, говорит: — Шисуи... ты справишься. Ты всегда справлялся.       И выходит.       Я остаюсь один в полумраке. В руках — пустой свиток для записей. Где-то за стеной — начинающийся день, клановые дела, Фугаку, Итачи, миссии.       Где-то там — моя жизнь, которая теперь будет другой.       Я закрываю глаза и пытаюсь прислушаться к себе. К тому, как пульсирует кровь в висках. К тому, как чакра течёт по каналам. К тому, как где-то глубоко, на самом дне сознания, дремлют мои глаза, готовые в любой момент вспыхнуть алым.       Проклятие Света.       Что ж. Будем учиться с ним жить.

***

Вечер опустился на Квартал незаметно.       Сквозь плотные шторы не пробивается уже ничего — только тонкая полоска оранжевого света под дверью, где коридорные лампы зажглись на ночь. Где-то далеко слышны голоса — смена караула, последние посетители покидают больницу, медсёстры расходятся по домам.       Я так и пролежал весь день на кушетке. Иногда проваливаясь в тревожную дремоту, иногда тупо глядя в потолок, иногда делая пометки в том самом свитке, который оставил Рюичи. «14:23 — лёгкая пульсация в правом виске. Шаринган не активировался. Прошло через 10 минут. Предшествовало: шаги в коридоре, громкий разговор». «16:40 — резкая вспышка боли в затылке. Длилась секунды три. Глаза дёрнулись, но не включились. Предшествовало: хлопнула дверь в соседнем кабинете». «18:15 — опять пульсация. Тишина. Может, просто усталость?»       Рюичи заходит без стука — он теперь вообще не стучит, ему плевать. В руках поднос с едой и высокий стакан воды. Сбрасывает всё на тумбочку у кушетки, плюхается в своё кресло, закидывает ноги на стол. Рубашка на нём измятая, рукава закатаны до локтей — видно худые, жилистые руки с выступающими венами. Поверх небрежно наброшен белый халат — казённый, больничный, но он его носит как мантию, даже сейчас, когда на улице вечер. — Поешь, — командует он, вытаскивая сигарету. — А то смотреть на тебя страшно. Одни глаза остались. Кстати о глазах — как они? — Нормально, — я приподнимаюсь, беру стакан. Вода холодная, обжигает горло. — Было пару раз, но без активации. Я записал. — Молодец, — в голосе его усталая гордость. Он смотрит на меня поверх очков — тем самым взглядом, который я называю «врачебным». Так он смотрит на пациентов, когда пытается понять, что у них внутри ещё болит, кроме того, на что они жалуются. Сейчас этот взгляд направлен на меня, и от него не по себе. — Будешь старательным пациентом — получишь леденец. — А если не буду? — Получишь диагноз «симулянт» и путёвку на миссию в Страну Моря. Там сейчас сезон дождей, знаешь ли. Гниль, сырость, никакого солнца. Для твоих глаз — идеально. — Он затягивается, выпускает дым к потолку. — Если не считать, что тебя там убьют на второй день.       Я усмехаюсь. Пью воду. Есть не хочется совсем, но я заставляю себя взять рисовый колобок и пожевать. Рюичи следит за мной всё тем же изучающим взглядом — отмечает, как я жую, как глотаю, не кривлюсь ли от боли. От этого взгляда невозможно спрятаться. Он видит слишком много. — Что нашёл? — спрашиваю я с набитым ртом. — Ничего нового. — Он стряхивает пепел в банку, которая уже давно забита под завязку, и его плечи опускаются ещё сильнее. Меланхолия во всём облике — в том, как он сутулится, как медленно двигается, как надолго зависает в одной позе. — Перерыл всё, что у меня есть. Написал запрос в Архивы Клана — официальный, под легендой, что изучаю редкие неврологические патологии. Жду ответа. Если повезёт, через пару дней принесут свитки, которые никто не открывал со времен Второй Войны. — А если не повезёт? — Тогда пойдем в библиотеку Хьюга. — Он говорит это так буднично, будто предлагает сходить в магазин за рисом, но в голосе — глухая усталость человека, который уже придумал сто планов и ни один не кажется ему достаточно хорошим. — У них есть раздел по додзюцу. Не только Бьякуган. Трофеи, обмен знаниями, старые долги. Попрошу Миюки — она с ними хорошо контачит. — Миюки? — я поднимаю бровь. — Та симпатичная ирьёнин из приёмного покоя?       Рюичи давится дымом, кашляет, злобно зыркает на меня. Но даже в этом злом взгляде — только усталость и желание, чтобы я уже заткнулся и дал ему думать дальше. — Во-первых, она замужем. Во-вторых, она просто коллега. В-третьих, — он тычет в меня сигаретой, — не отвлекайся от темы. Я тут, между прочим, жизнь тебе спасаю, а ты... — А я рад, что ты ещё можешь краснеть. В твоём возрасте и с твоим стажем курения — это медицинское чудо.       Он отвечает неприличным жестом. Но в уголках губ дрожит усмешка. На секунду мелькает тот Рюичи, которого я знал до всего этого — въедливый, язвительный, вечно невыспавшийся, но живой. Потом усмешка гаснет, и он снова утыкается в свиток, поправляя сползающие очки.       Вечер тягучий, тёплый, пропитанный табачным дымом и близостью другого человека. Мы сидим в полумраке — я на кушетке, он в кресле — и молчим. Иногда перебрасываемся парой фраз. Иногда Рюичи читает вслух особо идиотские пассажи из древних свитков, и мы вместе ржём над тем, как наши предки лечили головные боли заговорами и прижиганием пяток. Но смех у него короткий, обрывистый — он тут же возвращается в свою меланхолию, будто смеяться слишком энергозатратно.       Где-то за стеной гудит больничная жизнь. Смены, дежурства, ночные вызовы. Но сюда, в этот прокуренный кабинет, не доносится ничего, кроме приглушённых звуков. — Рю, — говорю я вдруг. — М? — Он поднимает голову от свитка, и в свете кристаллов очки его блестят. Взгляд снова изучающий, сканирующий — он уже проверяет мои зрачки, даже не осознавая этого. — Ты правда думаешь, что я справлюсь?       Он молчит долго. Снимает очки, протирает стёкла — уже в сотый раз за день. Смотрит куда-то в стену, где висит старая карта чакро-каналов человека. Потом переводит взгляд на меня. — Знаешь, — говорит он тихо, и голос его звучит глухо, как из пустого колодца, — когда я еще учился на ирьенина, у меня был пациент. Старик, лет семьдесят. Ветеран ещё Первой Войны. У него отказали ноги — полностью, наглухо. Чакропроводящие каналы в пояснице разрушились после отравления. Я ему сказал: «Извините, джи-сан, это навсегда. Ходить вы больше не будете». — Он затягивается, медленно выдыхает, и дым стелется вокруг его усталого лица. — А он посмотрел на меня — знаешь, как смотрят старики, которые видели больше, чем мы все вместе взятые — и говорит: «Мальчик, я воевал с ниндзя из Ивагакуре голыми руками, когда у меня кончилась чакра. Я тонул в море и выплыл. Я терял друзей, семью, родину. И ты хочешь сказать, что какие-то ноги меня остановят?»       Пауза. Сигарета догорает, он тушит её в банке. — Он умер через полгода. От инфаркта, во сне. Но до самой смерти он выбирался во двор, садился на веранду и смотрел на небо. Сам. Ползком, на локтях, но сам. — Рюичи снова смотрит на меня, и в этом взгляде — вся его усталость, но где-то на дне теплится что-то упрямое. — Ты, Шисуи, посильнее старика будешь. У тебя глаза есть. Голова на плечах. И я рядом. Так что да. Думаю, справишься.       Я молчу. В горле ком. — А теперь жри давай, — он кивает на нетронутый рис. — А то остынет. И спать ложись. Завтра будет тяжёлый день. — Почему? — Потому что я решил, что с завтрашнего дня мы начинаем тренировки. — Он надевает очки, и в их стёклах отражается тусклый свет кристаллов. — Буду выводить тебя на приступы. Контролируемо, малыми дозами. Свет, звук, эмоциональные нагрузки. Чтобы ты учился ловить этот момент и гасить его до того, как глаза включатся. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Он пожимает плечами, и в этом жесте — бесконечная усталость человека, который уже перебрал все варианты и остановился на единственном возможном. — Но других вариантов у нас всё равно нет. Либо так, либо ждать, когда тебя скрутит в неподходящий момент. Например, на миссии. Или перед Советом. Или перед Фугаку, когда он будет говорить что-то важное.       Я вздыхаю. Беру рисовый колобок, откусываю. — Ты жуткий человек, Рю. — Я невролог. Это хуже.       Мы молчим. Где-то в коридоре часы бьют десять вечера. Шторы плотно задёрнуты, в кабинете полумрак, пахнет табаком и пылью. Рюичи снова утыкается в свиток, я жую рис и смотрю на него.       Странное чувство — быть не одному. Когда рядом есть кто-то, кто не боится твоих проклятых глаз. Кто готов рыться в древних текстах, дышать табачным дымом и говорить, что ты справишься. Даже если сам он выглядит так, будто вот-вот развалится на части. — Рю, — зову я. — М? — Он поднимает голову, и снова этот взгляд — изучающий, внимательный, врачебный. Даже сейчас, в полумраке, даже уставший до полусмерти, он продолжает наблюдать, анализировать, искать симптомы. — Ты лучшее, что случалось со мной в последнее время.       Он не поднимает головы от свитка. Но я вижу, как у него дёргается уголок губ. И как на секунду исчезает эта вечная меланхолия из глаз. — Спи давай, пациент. Завтра пытать буду.       Я улыбаюсь. Закрываю глаза.       Голова не болит. Впервые за долгое время — просто не болит.       Может, и правда получится.

***

Утро ворвалось в кабинет не светом — шторы по-прежнему плотно задёрнуты, — а звуками. Где-то в коридоре грохнула тележка, послышались торопливые шаги, приглушённые голоса. Больница просыпалась.       Я открыл глаза и сразу поморщился — не от боли, а от привычки ждать её. Но нет. Только лёгкая тяжесть в затылке, знакомая каждому, кто когда-либо спал не на своей подушке.       Рюичи сидел в том же кресле.       Он не ложился. Пепельница на столе превратилась в маленький вулкан окурков, некоторые упали мимо и валялись на полу среди скомканных листов. Сам он откинулся на спинку кресла, голова свесилась набок, очки съехали на кончик носа и чудом держались. Во сне он выглядел ещё более измождённым, чем с открытыми глазами — тёмные круги провалились, губы приоткрыты, дыхание неровное.       На коленях у него лежал раскрытый свиток — самый древний из тех, что он притащил вчера. Видимо, уснул за чтением.       Я тихо сел на кушетке. Прислушался к себе. Глаза за закрытыми веками не пульсировали, чакра текла ровно. Осторожно, очень осторожно я позволил себе открыть веки чуть шире, впуская больше полумрака.       Ничего.       Ни боли, ни рези, ни вспышек. — Рю, — позвал я шёпотом.       Он дёрнулся во сне, но не проснулся. Свиток сполз с колен и с тихим шорохом упал на пол.       Я поднялся. Ноги слушались, голова не кружилась. Сделал шаг, второй — подошёл к столу, поднял свиток. Развернул край — иероглифы плясали перед глазами, древние, полустёртые, с пометками на полях, сделанными явно рукой Рюичи: «проверить источник», «возможно, искажение», «сравнить с текстом № 14». — Ты чего встал?       Голос хриплый, спросонья. Рюичи открыл глаза и теперь смотрел на меня мутным, несфокусированным взглядом. Потом моргнул пару раз, нашарил очки на носу, поправил их — и взгляд мгновенно стал цепким, врачебным, сканирующим. — Как голова? Глаза? Пульсация? — он уже садился ровно, растирая шею затёкшей рукой. — Всё нормально. Впервые за... даже не помню когда.       Он смотрел на меня ещё несколько секунд, потом медленно кивнул. Встал, потянулся — хрустнули суставы, — и подошёл к умывальнику в углу. Плеснул водой в лицо, провёл мокрыми руками по волосам. — Это хороший знак, — сказал он, не оборачиваясь. — Значит, организм начинает адаптироваться. Или просто приступ был не таким сильным, как в прошлый раз. — Или я просто выспался в тишине без дурацких звуков и света. — Или так. — Он вытер лицо полотенцем, повернулся. — Но расслабляться рано. Сегодня мы начинаем выяснять, что именно тебя ломает. — Тренировки? — Диагностику, — поправил он, надевая халат поверх мятой рубашки. — Мне нужно понять, что конкретно провоцирует приступы. Свет? Звук? Эмоции? Потому что если мы ошибаемся — в следующий раз тебя может накрыть в самый неподходящий момент.       Я молчал, наблюдая, как он собирает разбросанные свитки в стопку. Движения его были медленными, экономными — он явно не выспался, но продолжал работать на автомате. — И как ты собираешься это проверять?       Рюичи замер на секунду. Потом повернулся и посмотрел на меня тем самым взглядом — усталым, но с искоркой безумия. — Для начала — свет. Самый простой раздражитель. — Он подошёл к выключателю у двери. — Сейчас здесь темно. Я включу лампу. Твоя задача — смотреть на неё и отслеживать свои ощущения. Как только почувствуешь хоть малейшую пульсацию — говори. Не когда заболит, а когда только начнётся.       Я сглотнул. — А если глаза активируются? — Значит, будем гасить. — Он пожал плечами. — Я рядом. В крайнем случае вырублю тебя чакрой и будешь спать дальше. — Утешил. — Я не утешать сюда пришёл. — Он щёлкнул выключателем.       Лампа под потолком зажглась не сразу — сначала тускло, потом разгораясь до обычного больничного света. Для любого другого человека — обычное утро. Для меня — будто кто-то ткнул раскалёнными спицами в глазницы.       Я зажмурился. Дыхание перехватило. — Терпи, — голос Рюичи звучал спокойно, почти отстранённо. — Открывай глаза. Медленно. Не все сразу, приоткрой чуть-чуть.       Я послушался. Сквозь ресницы свет проникал тусклыми полосами, но даже этого хватало, чтобы в висках запульсировало. — Есть пульсация? — спросил он. — Да... слабая... — Хорошо. Это нормально. Теперь смотри на лампу. Прямо. — Ты издеваешься? — Шисуи. — В голосе появились стальные нотки. — Я знаю, что делаю. Смотри.       Я открыл глаза.       Свет резанул по зрачкам, заставил слёзы выступить мгновенно. Голова отозвалась тупой, ноющей болью, но — странное дело — она не перерастала в ту самую, адскую. Просто болела. Как после бессонной ночи. Как после долгого чтения при плохом освещении. — Что чувствуешь? — Рюичи подошёл ближе, взял меня за подбородок, всматриваясь в зрачки. — Глаза болят. Голова... терпимо. — Шаринган?       Я прислушался к себе. Глаза не спели активироваться, хотя раньше на такой свет отреагировали бы мгновенно. — Нет. Спокойно.       Рюичи кивнул, отпустил меня и отошёл к столу. Сделал пометку в свитке. — Прогресс. Вчера на такой свет ты бы уже корчился. — Он закурил, выпустил дым в сторону. — Значит, острая фаза прошла. Теперь звук.       Он достал из ящика стола колокольчик — обычный, дверной, на пружинке. — Готов? — Рю... — Не ной. Я рядом.       Он позвонил.       Звук был негромким, но для моих ушей — будто кто-то ударил в гонг прямо в черепе. Я дёрнулся, зажал уши. — Терпи, — повторил Рюичи. — Анализируй. Глаза?       Я попытался отвлечься от звона, прислушаться к глазам. Они пульсировали, но вяло, нехотя. Боль в висках нарастала, но оставалась в пределах терпимого. — Не включаются, — выдохнул я. — Отлично. Ещё раз.       Он позвонил снова. И снова. И снова. Каждый удар колокольчика отзывался в голове, но с каждым разом — чуть слабее. Будто организм привыкал, адаптировался, понимал, что это не угроза. — Достаточно, — сказал Рюичи, откладывая колокольчик. Он достал новую сигарету, но не закурил — просто крутил в пальцах, глядя на меня сквозь очки. — Теперь эмоции. — В смысле? — В прямом. — Он прищурился. — Свет ты пережил. Звук — пережил. Но в прошлый раз тебя накрыло не от света и не от звука. Ты пришёл от Фугаку. После разговора. После того, как он тебе что-то сказал — или показал. И после встречи с Третьим, с его приказом. — Рюичи глубоко затянулся. — Я прав?       Я молчал. Воспоминания накатили липкой волной: лицо Фугаку, искажённое болью, вспышка его Шарингана, чужая боль, ворвавшаяся в мою голову. А потом — Хокаге, его спокойный, усталый голос, приговор, завёрнутый в слова о благе деревни. — Прав, — сказал я тихо.       Рюичи кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Значит, дело не в раздражителях. Свет и звук — это больно, но терпимо. А вот эмоции... — Он потушил сигарету, хотя выкурил только половину. — Твой Вечный Мангекё включается не на угрозу извне. Он включается на то, что внутри. На чужую боль. На отчаяние. На груз, который ты тащишь на себе.       Он подошёл ближе. Сел на край кушетки, рядом со мной. В кабинете было тихо — только гудение кристаллов и далёкие звуки больничной жизни за дверью. — Шисуи, — сказал он тихо, и в голосе его не было врачебной отстранённости. Только усталость и что-то очень похожее на страх. — Ты слишком много берёшь на себя. Клан, Фугаку, Итачи, теперь ещё этот приказ... Ты тащишь всё это в себе, а твои глаза — они как зеркало. Они отражают то, что у тебя внутри. И когда внутри становится слишком много — они сходят с ума.       Я смотрел в пол. На стыке кафельных плиток скопилась пыль — Рюичи давно не мыл пол в кабинете. — И что мне делать? — спросил я. — Перестать чувствовать? — Нет. — Он покачал головой. — Чувствовать — это нормально. Но научиться отпускать. Не тащить всё в одиночку. Делиться. Сбрасывать нагрузку. — Он помолчал. — Поэтому мы и начнём с эмоций. Я буду рассказывать тебе то, что вызовет отклик. А ты будешь учиться не проваливаться в это с головой.       Я поднял на него взгляд. — И кто будет рассказчиком? Ты? — А почему нет? — Он усмехнулся криво, устало. — Думаешь, у меня нет историй, от которых хочется выть? Я, знаешь ли, не только свитки читаю. Я людей лечу. Иногда — не спасаю. Иногда — теряю. И это всё тоже остаётся внутри.       Он замолчал. Потом достал новую сигарету, закурил — глубоко, с каким-то отчаянным выдохом. — Но начнём с малого. Миюки уже здесь, я видел. Пусть зайдёт, расскажет что-нибудь житейское. А ты слушай и следи за собой. — Миюки? — я поднял бровь. — Та симпатичная из приёмного? — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Рюичи, но в уголках губ дрогнула усмешка. — И да, она. Если ты сможешь спокойно выслушать историю про её кота, не словив приступ — значит, прогресс есть.       Он подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул в коридор: — Миюки! Зайди на секунду, если не занята!       Через минуту в кабинет вошла молодая женщина в белом халате — та самая, из приёмного покоя. Симпатичная, с живыми карими глазами и короткой стрижкой. Увидев меня на кушетке, она удивлённо подняла брови, но профессиональная вежливость взяла верх. — Рюичи-сан? Вызывали? — Да. — Он кивнул на меня. — Вот, пациент. Жалуется на головные боли. Расскажи ему что-нибудь. — Что рассказать? — Что угодно. Про мужа, про детей, про то, как ты вчера дежурила. Любую бытовую историю.       Миюки посмотрела на него как на сумасшедшего, но привычка подчиняться старшим взяла верх. Она повернулась ко мне, улыбнулась: — Ну... вчера у нас такое было... Привели ребёнка, лет пяти, с ожогом чакры. Оказалось, он пытался повторить технику отца — Катона, представляете? Малыш вообще не должен был мочь её активировать, а он взял и поджёг себе руку...       Я слушал. Сначала просто слова, потом начал представлять: маленький мальчик, горящие глаза, испуганные родители, суета в приёмном покое. Миюки рассказывала живо, с жестами, с эмоциями — как ребёнок орал, как отец ругался, как мать плакала, как в итоге всё обошлось лёгким испугом и парой дней в больнице.       Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Внутри шевельнулось что-то тёплое — человеческое, живое. И вдруг я понял: голова не болит. Совсем. — Стоп, — сказал я. — Хватит.       Миюки замолчала, вопросительно глядя на Рюичи. Тот сделал пометку в свитке и кивнул ей: — Спасибо. Иди.       Когда она вышла, он повернулся ко мне. В глазах его — впервые за долгое время — мелькнуло что-то похожее на надежду. — Понял? — спросил он. — Что? — Чужая бытовая история — не больно. А разговор с Фугаку — больно. Потому что ты пропускаешь через себя чужую боль. Особенно если этот человек тебе дорог. Особенно если ты чувствуешь ответственность. — Он затянулся сигаретой. — Твои глаза — не просто додзюцу. Это твоя эмпатия, ставшая проклятием. Ты слишком хорошо чувствуешь других. И когда чувствуешь слишком сильно — они включаются.       Я молчал, переваривая. — И как мне этому научиться? Не чувствовать? — Нет. Чувствовать, но не тонуть. — Он устало потёр переносицу. — Различать, где твоя боль, а где чужая. Где ты можешь помочь, а где — только сделать хуже, если провалишься. Это не тренировка глаз, Шисуи. Это тренировка души. — Звучит пафосно. — Я невролог, а не философ. — Он усмехнулся. — Просто знаю, что у шиноби с такими глазами, как у тебя, обычно две дороги: либо стать монстром, который никого не жалеет, либо сгореть, пытаясь спасти всех. Тебе повезло — у тебя есть я. Я не дам тебе сгореть.       Он подошёл к окну, отдёрнул штору.       Свет ударил в глаза — яркий, полуденный, беспощадный. Я зажмурился, но не отвернулся. — Ну что, пациент? — Рюичи стоял в проёме, подставив лицо солнцу, и в этом свете его измождённость казалась почти красивой — как у статуи, которую время сделало только ценнее. — Пойдём наружу? Покажу тебе мир, в котором полно людей с их болью. И ты будешь учиться не сгорать.       Я сглотнул. Кивнул. — Пойдём.       Он протянул руку, помогая мне встать с кушетки. Пальцы у него были холодные, но хватка — крепкая, надёжная. — Только без глупостей, — сказал он. — Если станет плохо — сразу говори. — А если не скажу? — Тогда я сам замечу. Я же невролог. — Он усмехнулся. — Это хуже, чем ты думаешь.       Мы вышли в коридор.       Больница гудела, как растревоженный улей: тележки, голоса, шаги, чей-то плач из палаты, запах лекарств и антисептика. Для обычного человека — обычный день. Для меня — какофония, от которой заломило виски.       Но я не закрыл глаза. Не зажал уши. Просто шёл, чувствуя рядом локоть Рюичи, и учился дышать.       День тянулся бесконечно. Рюичи водил меня по больнице, как экскурсовод по минному полю: сначала в тихие отделения, потом в приёмный покой, потом в коридор, где орали дети. Каждый раз он останавливался, смотрел на меня, делал пометки в свитке. — Реакция есть, но слабая, — бормотал он. — Хорошо. Очень хорошо.       К вечеру я вымотался так, будто провёл десяток боев. Голова гудела, но это была обычная усталость, а не та адская боль. Мы вернулись в кабинет, и Рюичи разрешил мне прилечь. — Прогресс, — сказал он, падая в кресло. — Ещё пара недель таких тренировок — и ты сможешь спокойно ходить по улице без риска свалиться в припадке. — Пара недель? — простонал я в подушку. — А ты думал, это быстро? — Он закурил, устало прикрыв глаза. — Расслабься. Сегодня мы закончили. Можешь поспать, я пока поработаю со свитками.

***

Я уже проваливался в сон, когда в дверь постучали. Настойчиво, с короткими промежутками — этот ритм я узнал бы из тысячи. — Открывай давай, Рюичи, я знаю, что ты там не спишь! — раздался знакомый голос. — И Шисуи, если ты там, тоже выходи!       Рюичи чертыхнулся, но на губах его появилась улыбка. Он встал и открыл дверь.       На пороге стоял Йоширо Хьюга — светловолосый, с неизменной лёгкой небритостью и прищуренными глазами, в которых плясали чёртики. Короткие светлые пряди слегка растрёпаны, будто он только что снял повязку после дежурства. Он был одет в расстёгнутую рубашку поверх чёрной майки, потёртые джинсы и выглядел так, будто только что вышел из модного бара, а не с ночного патруля. От него пахло табаком, дешёвым одеколоном и вечерней улицей. — О, так ты не один! — воскликнул он, увидев меня на кушетке. — Шисуи, уродец, ты чего тут разлёгся? Опять глаза шалят? — Йоширо, — я приподнялся, усмехаясь. — А ты чего здесь забыл? Ночное патрулирование? — Ага, сейчас, — он вошёл, хлопнул Рюичи по плечу, потом меня слегка толкнул в бок, усаживаясь на край кушетки. Пружины жалобно скрипнули под его весом. — Просто мимо проходил, увидел свет в окне. Дай, думаю, зайду, проведаю своих любимых Учих. А то вы тут, небось, опять страдаете оба, вместо того чтобы жить нормально. — Мы работаем, — Рюичи поправил очки, усаживаясь обратно в кресло. Очки блеснули в тусклом свете кристаллов, отражая горы свитков на столе. — Ага, работаете, — Йоширо покосился на заваленный свитками стол и переполненную пепельницу, из которой торчали окурки, словно надгробные плиты на миниатюрном кладбище. — Рю, ты когда последний раз спал? Не отвечай, я по глазам вижу — неделю назад. А ты, Шисуи, — он повернулся ко мне, — вообще доходяга. Кожа да кости. Лин бы тебя прибила за такой видок.       При упоминании Лин в комнате повисла тишина. Йоширо дёрнул щекой, но тут же натянул улыбку — кривоватую, нарочито беззаботную, за которой, как за рваной шторой, угадывалось что-то тёмное и невысказанное. — Ладно, проехали. — Он хлопнул ладонью по колену, поднимаясь. — Я чего пришёл-то. Вы оба мне нужны. Срочно. По очень важному делу. — По какому? — насторожился Рюичи, хотя в глазах его уже мелькнуло понимание.       Йоширо театрально развёл руками: — Вытаскивать вас в люди! Шисуи вон уже неделю из больницы не вылезает, ты, Рю, вообще в свитках зарылся с головой. А жизнь проходит, пацаны! — Он хлопнул ладонью по стене, и с потолка посыпалась мелкая известковая пыль, закружившись в луче света. — Короче, собираемся. Идём в «Красный фонарь». Танцовщицы, выпивка, музыка. Всё, как я люблю. — Йоширо, у Шисуи мигрень, ему нельзя в шумные места, — начал Рюичи, но в голосе его не было обычной врачебной твёрдости — скорее усталая обречённость человека, который уже понял, что спорить бесполезно. — А мы потихоньку, — отмахнулся тот. — Если что — выведу на воздух. Но сидеть в четырёх стенах и киснуть — это последнее дело. Тем более, — он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, что он тут же спрятал за привычной усмешкой, — ты, Шисуи, сам меня с Рю познакомил, и с тех пор мы, можно сказать, кореша. А кореша должны друг друга поддерживать. Даже если один из них — упрямый баран с шаринганом. — Да пошел ты... — беззлобно огрызнулся я. — О, заговорил! — Йоширо довольно ухмыльнулся. — Значит, живой. Рю, тащи свою аптечку, мы уходим.       Рюичи вздохнул, посмотрел на меня. Я пожал плечами: — А почему бы и нет? Всё равно спать не дадут. — Вот и договорились! — Йоширо вскочил, чуть не сбив Айко, который как раз выбирался из-под пледа. Кот возмущённо фыркнул, выпустил когти, но Йоширо ловко отпрыгнул. — О, и ты тут, рыжий! Тоже пошли. Будешь за нами приглядывать.       Айко фыркнул ещё раз, но спорить не стал. Лишь встряхнулся, распушил хвост и с достоинством направился к двери, всем своим видом показывая, что соглашается только ради всеобщего блага.

***

Через полчаса мы уже шли по вечерним улицам Конохи. Закат догорал за крышами домов, окрашивая небо в глубокий фиолетовый с алыми прожилками, будто кто-то размазал по небу огромный кровоподтёк. Фонари только начинали зажигаться, отбрасывая на мостовую дрожащие жёлтые пятна, в которых плясали ночные мотыльки. Где-то вдалеке лаяла собака, ей вторил детский смех — кто-то ещё не спешил домой.       Йоширо шагал впереди, закинув руки за голову, насвистывая какую-то мелодию — то ли из модного нынче кабаре, то ли просто блатную песенку, которую подхватил в портовых районах во время миссий. Короткие светлые волосы то вспыхивали в свете фонарей, то тонули в тени. Он двигался легко, пружинисто, будто весь этот вечерний город принадлежал ему одному.       Рюичи шёл рядом со мной, курил, щурясь на догорающий закат. Сизый дым тянулся за ним, как шлейф, смешиваясь с запахом вечерней пыли и цветущих где-то во дворах вишен. Время от времени он поглядывал на меня — профессиональным взглядом врача, отмечая каждый мой шаг, каждое движение. — Он всегда такой? — спросил я у Рюичи, кивая на Йоширо. — Судя по всему всегда, — усмехнулся тот. — Но ты же его знаешь лучше меня. — Знаю, — кивнул я. — Мы с ним... все сложно. Но сейчас вроде даже нормально.       Йоширо обернулся, будто услышав, и крикнул, перекрывая вечерний гомон улицы: — Эй, вы чего там шепчетесь? Идите быстрее, а то всё сакэ без вас выпью! — Иди-иди, пропойца, — крикнул я в ответ. — Тебе лишь бы выпить. — А то! — он подмигнул, и в свете фонаря я увидел его лицо — всё ещё молодое, красивое той породистой красотой, которая когда-то сводила с ума пол-Конохи. — Ты, Шисуи, хоть и отбил у меня Лин, но пить с тобой я всё равно люблю. Не пропадать же добру.       Я хмыкнул. В словах его не было горечи — только лёгкая, привычная уже ирония. И где-то глубоко на дне — благодарность за то, что мы всё ещё можем вот так идти рядом и говорить об этом.       Улица постепенно менялась. Дома становились ниже, огни — ярче, воздух — гуще от запахов жареной лапши, соуса терияки и дешёвых духов. Где-то заиграла музыка — глухой бас, отдающий в груди даже на расстоянии. Мы свернули в переулок, увешанный неоновыми вывесками, мигающими розовым и голубым. — Почти пришли, — бросил Йоширо через плечо.       Айко на моём плече насторожил уши, принюхиваясь к новым запахам. Его янтарные глаза горели в темноте, как два маленьких фонарика.

***

«Красный фонарь» встретил нас тяжёлой волной баса, ударившей в грудь, когда Йоширо толкнул тяжёлую дубовую дверь. Внутри было темно, хоть глаз выколи — только разноцветные огни сцены да редкие лампы над столиками разрывали полумрак на рваные куски. Воздух дрожал от музыки, густой и вязкой, как сироп, смешанный с табачным дымом и терпким запахом алкоголя.       Мы прошли внутрь, лавируя между столиками. Йоширо уверенно вёл нас куда-то в глубину зала, кивая знакомым — а знакомых у него здесь, кажется, была половина посетителей. Бармен, здоровенный мужик со шрамом через всю щёку, при виде него одобрительно кивнул и махнул рукой в сторону лучшего столика — в углу, откуда открывался идеальный вид на сцену. — Садитесь, — Йоширо рухнул на стул, закидывая ногу на ногу. — Сейчас нас обслужат по высшему разряду.       Я опустился на соседний стул, Рюичи сел рядом. Айко спрыгнул с моего плеча, устроился на подоконнике ближайшего окна, откуда мог наблюдать и за нами, и за залом.       Сцена в центре зала была залита багровым светом. Там, под медленную, тягучую музыку, танцевала девушка — длинные чёрные волосы струились по обнажённым плечам, полупрозрачное кимоно развевалось при каждом движении. В свете софитов её кожа казалась фарфоровой, а тени на лице делали взгляд глубоким и загадочным.       Йоширо присвистнул: — Хороша! Но я видел и лучше. В Стране Чая есть такие клубы — там танцовщицы с чакрой работают, иллюзии создают. Вот это уровень. — Ты много где был, — заметил Рюичи, закуривая. — Хватало. — Йоширо откинулся на спинку стула, крутя в пальцах пустую рюмку, которую уже успел где-то раздобыть. — В отличие от некоторых, я не привязан к Клану так сильно. Хьюга — они строгие, но если умеешь договариваться, можно получить свободу. — А ты умеешь договариваться? — усмехнулся я. — Ещё как. — Он подмигнул, и в этом подмигивании было что-то от прежнего Йоширо — того самого плейбоя, который менял женщин как перчатки и никогда не знал отказа. — Ветвь моя не главная, но и не самая отстойная. Золотая середина. Мне не нужно сидеть в поместье и охранять главных — я могу ездить по миссиям, собирать информацию, налаживать связи. И, конечно, посещать такие заведения. — И менять женщин? — не удержался я.       Йоширо на мгновение замер, но тут же рассмеялся — громко, чуть наигранно: — А то! Только сейчас как-то... не до того. — Он махнул рукой, подзывая официантку. — Эй, красавица! Нам бутылочку сакэ и чего-нибудь покрепче! И закуски!       Девушка — молодая, с ярко накрашенными губами и короткой стрижкой — кивнула и упорхнула. Йоширо проводил её взглядом, но в глазах его не было прежнего огонька. — Знаешь, Шисуи, — сказал он вдруг тише, глядя куда-то в сторону сцены, — после Лин я понял, что все эти... — он покрутил рукой в воздухе, — все эти фифы были просто пылью. Красивой, яркой, но пылью. А она была... — он запнулся, сглотнул. — Ладно, проехали.       Рюичи молча налил сакэ в три рюмки. Протянул одну Йоширо, вторую мне, третью взял сам. — За Лин, — сказал он тихо, но твёрдо. — За Лин, — эхом отозвались мы.       Выпили. Сакэ обожгло горло, разлилось теплом в груди. На сцене сменилась танцовщица — теперь под медленный джаз выступала блондинка в алом платье, разрезанном до бедра. — Эх, — Йоширо хлопнул ладонью по столу, — хватит киснуть! Мы в лучшем клубе Конохи, а сидим как три покойника на поминках. — Он вскочил, схватил меня за руку. — Пошли танцевать! — Ты с ума сошёл? — я попытался выдернуть руку, но Йоширо держал крепко. — Я не умею... — Научишься! — заржал он. — Рю, а ты чего сидишь? Давай с нами!       Рюичи только покачал головой, поправил очки: — Я лучше посижу, посмотрю. И за Айко присмотрю. — Трус! — бросил Йоширо и потащил меня в толпу.       Музыка здесь была громче, басы вибрировали в груди, разноцветные огни мелькали, выхватывая из темноты танцующие тела. Пахло потом, духами и чем-то сладковатым — то ли кальян, то ли ещё какая-то дрянь. Йоширо двигался легко, раскованно, будто всю жизнь только и делал, что танцевал в таких местах. Я же чувствовал себя деревянным, но через пару минут поймал ритм и расслабился. — Видишь, может же, когда хочет! — крикнул Йоширо, перекрывая музыку. — А то сидишь там, как статуя!       Я только отмахнулся, но в груди разливалось что-то тёплое и лёгкое — не только от сакэ. Впервые за долгое время я просто двигался, ни о чём не думая. Ни миссий, ни боли, ни приказов. Только музыка, свет и этот ненормальный Хьюга, который выделывал такие коленца, что девушки вокруг начали поглядывать на нас с интересом.       Через пару танцев к нам подошли две девицы — одна темноволосая, в облегающем чёрном платье, другая — рыжая, в ярко-красном. Йоширо тут же переключился на них, закружил в танце, что-то шептал на ухо, отчего они звонко смеялись. Я отошёл к стене, перевести дух.       Ко мне подплыла рыжеволосая — та, что была с подругой Йоширо. Она улыбнулась, чуть прикусив губу: — А ты чего такой скучный? Танцевать не любишь? — Люблю, — ответил я, — но сегодня не настроен. — Может, настроение поднять? — она шагнула ближе, положила руку мне на пах. От неё пахло сладкими духами и вином.       Сердце пропустило удар. Я вежливо, но твёрдо убрал её руку: — Извини, не сегодня...       Она надула губы, но тут же переключилась на какого-то парня рядом. Я вернулся за столик.       Рюичи сидел, задумчиво глядя на сцену и попивая сакэ. Айко дремал на подоконнике, но, услышав мои шаги, приоткрыл один глаз. — Сдался? — мурлыкнул он. — Натанцевался, — я плюхнулся на стул. — Йоширо там уже вовсю общается с двумя. — Вижу. — Рюичи кивнул в сторону танцпола, где Йоширо действительно кружился с обеими девицами сразу, и те визжали от восторга. — Он быстро переключился. — Это его способ не думать о Лин, — сказал я тихо.       Рюичи кивнул, затянулся сигаретой: — Знакомая тактика. Шум, веселье, новые лица — чтобы заглушить пустоту внутри. Только пустота всё равно никуда не девается. Прячется, ждёт своего часа. — Ты тоже так делал?       Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом перевёл глаза на дым, уходящий к потолку: — Делал. И знаешь что? Не помогало. Помогает только время и те, кто рядом. — Он кивнул в сторону Йоширо. — Он скоро вернётся. Такие, как он, не умеют долго быть на людях. Слишком много надо играть.       Я допил сакэ, налил ещё. На сцене началось новое выступление — девушка в маске танцевала с веерами, и каждое её движение отзывалось в такт музыке, завораживало. Публика затихла, глядя на неё.       Йоширо действительно вернулся через полчаса, раскрасневшийся, с растрёпанными волосами, но довольный. Плюхнулся на стул, схватил рюмку, опрокинул в себя. — Хорошо здесь, — выдохнул он. — А вы чего сидите? Рю, ты бы хоть с кем-нибудь познакомился.       Рюичи усмехнулся: — Я на работе. Наблюдаю за пациентом. — Ах да, точно. — Йоширо перевёл взгляд на меня. — Как голова, пациент? — Жить буду. — Ну и отлично. — Он налил себе ещё. — Слушайте, а давайте сделаем это традицией? Раз в месяц собираться вот так. Забывать про кланы, про миссии, про всё. Просто быть собой. Потому что... — он запнулся, подбирая слова, — потому что кроме вас у меня никого не осталось. Все эти... друзья, подружки — они разбежались, как тараканы, когда Лин не стало. А вы остались. И я это ценю. Даже если вы, Учихи, — он ткнул пальцем в меня, потом в Рюичи, — даже если вы иногда бесите меня до скрежета зубовного. — Взаимно, — усмехнулся я. — Ага, — поддержал Рюичи.       Мы чокнулись и выпили. Айко спрыгнул с подоконника, подошёл к столу, потянулся и запрыгнул ко мне на колени. — Вы как дети, — мурлыкнул он. — Но дети, которых я готов терпеть. Хотя бы потому, что вы кормите меня рыбой. — Айко! — возмутился Йоширо. — Мы тут, между прочим, о важном говорим! — О важном вы будете говорить завтра, с похмелья, — парировал кот. — А сейчас вы просто трое идиотов, которые нашли друг друга. И это, знаете ли, уже немало.       Мы переглянулись и рассмеялись. Где-то в глубине зала сменилась музыка — теперь играло что-то медленное, тягучее. Пары вышли на танцпол.       Йоширо задумчиво посмотрел на сцену: — Лин любила такие медляки... Мы с ней иногда сюда заходили. Она всегда тащила меня танцевать, хотя я упирался. А потом смеялась, что у меня две левые ноги.       Рюичи тихо сказал: — Она была удивительной, — тихо сказал Рюичи. — Я видел её пару раз в больнице. Она всегда улыбалась, даже когда было больно.       Я молчал.       Слова застряли где-то в горле — твёрдым, колючим комом, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть наружу. Челюсти свело так, что зубы, кажется, скрипнули. Язык превратился в кусок ваты, сухой и бесполезный.       Йоширо покосился на меня, но ничего не сказал. Только отвернулся, давая мне эту минуту — или эту стену.       А стена была. Каждый раз, когда кто-то произносил её имя, внутри всё сжималось. Мысли разбегались, как тени от света, стоило только попытаться собрать их в слова о Лин. Я не мог — просто не мог сейчас открыть рот и начать рассказывать. Всё, что было связано с ней, лежало где-то так глубоко, что даже прикасаться к этим воспоминаниям казалось невозможным. — Шисуи? — голос Рюичи прозвучал мягко, с той осторожной интонацией, с какой спрашивают у раненого, можно ли прикоснуться.       Я мотнул головой. Отрицательно. Не сейчас. Не здесь. Не могу.       Он кивнул и не стал настаивать. Просто закурил ещё одну сигарету.       А внутри меня всё кричало. Хотелось рассказать, как она смеялась, когда я впервые увидел ее. Как она злилась, если я смеялся над ее неуклюжестью. Как пахли её волосы — почему-то я помнил этот запах отчётливее всего, хотя прошло столько времени. Но рот не открывался.       Я мог думать о Лин. Мог видеть её во сне. Мог просыпаться с мокрым от слёз лицом. Но говорить о ней — вслух, при других, словами, которые сделали бы её реальной и одновременно навсегда ушедшей — это было за гранью возможного. Слишком больно. Слишком страшно. Слишком похоже на то, что придётся признать всё окончательно.       Айко, нарушая тишину, склонил голову набок: — Судя по вашим рассказам, она была замечательной. — Ещё бы, — усмехнулся Йоширо. — Она обожала животных. Особенно кошек.       Мы помолчали, каждый о своём. Потом Йоширо поднял рюмку: — За Лин. — За Лин.       Выпили. На сцене танцевали, в зале смеялись, а мы сидели втроём с котом на коленях и чувствовали, что в этой безумной жизни есть место для простого человеческого тепла. — Знаете, — сказал вдруг Йоширо, глядя на нас, — я ведь никогда не думал, что буду сидеть вот так с Учихами и чувствовать себя... почти счастливым. Спасибо вам, придурки. — Тебе спасибо, — ответил я. — За то, что не дал мне сдохнуть на неделе на улице. — А ты не дал мне убить тебя, — усмехнулся он. — Так что квиты.       Рюичи поднял рюмку: — За дружбу, которая возможна даже между Хьюга и Учихами. — За это можно выпить, — кивнул Йоширо. — За дружбу, — сказал я. — Мяу, — поддержал Айко, ловко подцепив лапой свою рюмку и опрокинув содержимое в рот.       Мы чокнулись. Стекло отозвалось тонким звоном, потонувшим в гуле музыки. За соседним столиком кто-то заказал ещё выпивки, на сцене началось новое выступление, а мы просто сидели и смеялись — трое парней и один кот, которые наконец-то перестали быть врагами и стали чем-то большим.       Ночь только начиналась.

***

А дальше всё понеслось в калейдоскопе.       «Красный фонарь» гудел, как растревоженный улей, а мы стали его эпицентром. Йоширо, окончательно растерявший остатки хьюговской чопорности, заказал ещё две бутылки и устроил соревнование — кто быстрее выпьет рюмку, стоя на руках. Его светлые волосы растрепались и падали на лицо, рубашка наполовину выбилась из брюк, воротник расстёгнут до середины груди. На щеке — развод от чьей-то помады, сам он то ли не замечал, то ли ему было плевать.       Рюичи, к всеобщему удивлению, не только принял вызов, но и победил, после чего заявил, что «неврологи вообще-то тренируют вестибулярный аппарат». Его неизменные очки съехали набок, рукава рубашки, и без того закатанные до локтей, окончательно измялись, на манжете темнело пятно от пролитого сакэ. Когда он поправлял очки, пальцы слегка дрожали — то ли от выпитого, то ли от напряжения, но улыбался он так, как я не видел его улыбающимся никогда.       Айко, окончательно охмелевший, вскарабкался на барную стойку и исполнил что-то среднее между танцем и кошачьей арией под восторженные вопли публики. Его рыжая шерсть вздыбилась, придавая ему сходство с крошечным львом, хвост хлестал из стороны в сторону в такт несуществующей музыке. Ему кидали монеты, и он ловко собирал их лапой прямо в воздухе, каждый раз кланяясь с преувеличенной грацией. — Этот кошак зарабатывает больше меня! — возмущался какой-то пьяный чуунин из толпы. — Это потому что я талантлив, — парировал Айко, грациозно спрыгивая со стойки и приземляясь прямо на плечи Йоширо. — Вперёд, Хьюга, неси меня к новым победам!       Йоширо носился по залу с котом на плечах, размахивая бутылкой и требуя налить всем за его счёт. От него разило перегаром и потом, смешанным с дорогим парфюмом, который он явно наносил утром, но который к этому часу превратился в едва уловимый шлейф. Бармен со шрамом только качал головой, но наливал — уважал щедрых клиентов.       Какую-то девушку Йоширо пытался учить танцевать вальс, но сбился на третьем шаге, запнулся о собственную ногу, и они вдвоём рухнули на диван, хохоча до слёз. Он лежал на спине, раскинув руки, глядя в потолок, и смеялся — громко, заливисто, по-настоящему. Её подруга строила глазки Рюичи, но тот только поправлял очки и задумчиво курил, глядя куда-то в потолок с видом умудрённого жизнью философа. Кончик сигареты тлел в его длинных пальцах, дым вился вокруг лица, смешиваясь с запахом алкоголя и чужих духов.       Я танцевал. Со всеми подряд. С незнакомками в блёстках, с каким-то здоровенным мужиком из АНБУ, который оказался на удивление пластичным, с самим Йоширо, когда тот наконец отпустил свою вальсирующую даму. Моя футболка, ещё утром бывшая просто свободной, теперь висела мешком, пропитанная потом и чужими духами, рукава закатаны неравномерно — один выше, другой ниже. Волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, падали на лицо, и я то и дело откидывал их резким движением головы. Музыка била по ушам, разноцветные огни мелькали, тело двигалось само, и впервые за долгие месяцы я не думал ни о чём.       Где-то в три утра нас попросили успокоиться, потому что мы распугали половину посетителей. Но когда мы предложили купить выпивку всем оставшимся, нас простили и даже подсадили за наш столик местных завсегдатаев. Два торговца оружием, пара куноичи в увольнительной и один странный тип в маске, который оказался звукорежиссёром и в итоге сводил нас за кулисы, где мы наблюдали, как танцовщицы готовятся к выступлению.       Айко, к тому моменту уже изрядно набравшийся, попытался ухаживать за главной звездой — высокой брюнеткой по имени Ран. Он сидел у неё на коленях, жмурясь и мурлыча, когда она гладила его по голове, и косился на нас с таким выражением, будто говорил: «Видали? Я ещё ого-го». Йоширо утверждал, что это его заслуга — потому что он договорился. — Я король, — заявил он, развалившись на диване в компании двух девушек, которые кормили его виноградом. Одна поправляла ему волосы, другая держала бокал, а он довольно щурился, как сытый кот. — Король ночной Конохи! — Ты пьяный идиот, — поправил Рюичи, но в его голосе звучала непривычная теплота. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, одной рукой обнимая какую-то девушку, задремавшую у него на плече, другой сжимая почти потухшую сигарету. — Это одно и то же, — отмахнулся Йоширо и чокнулся с котом, который всё ещё сидел у Ран на коленях.       Я вышел на улицу — проветриться. Ночь встретила меня тёплым ветром, пахнущим цветущей сакурой и жареными каштанами с уличных лотков. Где-то вдалеке играла музыка, смеялись люди, а над крышами висела огромная луна — жёлтая, как лимон, почти полная. Воздух был густым, сладким, пьянящим без всякого сакэ.       Коноха спала не полностью. В окнах горели огни, где-то лаяли собаки, патрули АНБУ бесшумно скользили по крышам. Но здесь, в переулках района развлечений, жизнь била ключом. Из открытых дверей баров доносились обрывки песен, пахло дымом, сладким ликёром и жареным мясом.       Я закурил — редкость для меня, но сегодня можно было всё. Голова не болела, глаза не жгло, и внутри было странное, давно забытое чувство лёгкости. — Эй, красавчик, — окликнула меня девушка из соседнего заведения, — заходи, у нас сегодня живая музыка! — В другой раз, — улыбнулся я, проведя рукой по растрёпанным кудрям. — Обещаешь? — Обещаю.       Она махнула рукой и скрылась в дверях. Я усмехнулся, стряхнул пепел, раздавил окурок каблуком и вернулся внутрь.       Вернувшись в клуб, я застал идиллию: Йоширо дремал, положив голову на плечо какой-то девушке, та осторожно гладила его по светлым волосам, разбирая спутанные пряди. Его губы чуть шевелились во сне — кажется, он что-то бормотал. Рюичи курил, задумчиво глядя на сцену, где Ран танцевала с веером. Девушка, спавшая у него на плече, уже ушла, и он остался один, но в его одиночестве не было грусти — только умиротворение. Айко спал, свернувшись клубком и тихо похрапывая, его усы подрагивали во сне.       Я сел рядом с Рюичи. От него пахло табаком, сакэ и чужими духами — смесь, которая должна была казаться отвратительной, но почему-то воспринималась как часть этой ночи. — Хорошая ночь, — сказал я. — Да, — ответил он, не отводя взгляда от сцены. — Такие запоминаются надолго.       Мы помолчали. Потом он повернулся ко мне. В свете софитов его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости — усталое, но просветлённое. Очки он снял и теперь вертел в пальцах. — Шисуи, ты в порядке? По-настоящему?       Я задумался. Внутри была пустота — но не та, выматывающая, а светлая. Как после долгой болезни, когда наконец понимаешь, что выжил. — Кажется, да, — ответил я. — Впервые за долгое время. — Это хорошо, — кивнул Рюичи. — Тогда поехали дальше. — Куда?       Он посмотрел на часы — половина пятого утра. Потом перевёл взгляд на окно, за которым уже начинало светлеть небо. — Скоро рассвет, — сказал он. — Но перед этим... нам нужно кое-куда сходить.       Я знал, куда. И, кажется, Йоширо тоже знал, потому что он вдруг открыл глаза и сел, стряхивая с себя сон. Девушка рядом что-то прошептала, но он только чмокнул её в щёку и поднялся, на ходу поправляя одежду. — Да, — сказал он тихо. — Пора.       Мы разбудили Айко, попрощались с Ран и остальными, расплатились по счетам (оставив щедрые чаевые) и вышли на улицу.       Летняя ночь встретила нас свежестью. После спёртого воздуха клуба улица казалась раем — ветер обдувал разгорячённые лица, приносил запахи травы и цветов. Где-то уже пели первые птицы, предвещая рассвет, но звёзды всё ещё горели ярко.       Мы шли по пустынным улицам, минуя спящие дома, тёмные витрины, редкие фонари, отбрасывающие жёлтые пятна на брусчатку. Наши шаги звучали по-разному: тяжёлая, уверенная походка Йоширо, чуть шаркающая — Рюичи, моя — ровная, но какая-то отстранённая. Тени наши сливались и расходились, плясали на стенах домов.       Йоширо нёс бутылку — последнюю, недопитую. Рюичи курил на ходу, иногда закашливаясь. Айко сидел у меня на плече, притихший и серьёзный, только изредка вздыхал. Сакэ выветрилось, оставив только усталость и странную ясность в голове.       Город заканчивался. Впереди был холм, поросший старыми вишнями. Там, среди теней и тишины, спали те, кто уже не проснётся.       Мы поднимались молча. Тропинка вилась между деревьями, гравий хрустел под ногами, где-то ухнула сова. Воздух здесь пах иначе — сыростью, прелыми листьями, чем-то вечным и печальным.       Кладбище встретило нас открытыми воротами. Кому придёт в голову их запирать? Мёртвые не убегают. А те, кто приходит к ним, всегда найдут дорогу.       Мы шли между рядов, мимо старых надгробий и новых памятников. Йоширо уверенно вёл нас к дальнему углу, где под старой вишней стояла гранитная плита. Его походка стала ровнее, трезвее — алкоголь окончательно выветрился, осталась только решимость.       Я знал это место. Знал каждую трещинку на камне, каждую букву в имени. Лин.       Ее гроб был пуст. Тело исчезло после той миссии. Никто не знал — куда, как, почему.       Мы остановились у плиты. Йоширо молча поставил бутылку на камень, достал три рюмки, разлил. Одну поставил рядом с бутылкой — для неё. Его руки дрожали — первый раз за ночь.       Рюичи закурил и положил сигарету на край плиты. Дым потянулся к небу, тая в предрассветной мгле. Он стоял, чуть ссутулившись, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на горизонт, где уже занималась заря.       Айко спрыгнул с плеча, подошёл к могиле и осторожно положил лапу на холодный камень. Просто сидел так, закрыв глаза. Его шерсть, ещё недавно вздыбленная и торчащая в разные стороны, пригладилась, и в нём чувствовалась какая-то новая, непривычная серьёзность.       Йоширо первым нарушил тишину. Голос его звучал хрипло, но в нём не было пьяной расслабленности — только голая, обнажённая боль. — Знаешь, — сказал он, глядя на плиту, — я часто представляю, что ты просто ушла. Не умерла, а ушла куда-то, где мы не можем тебя найти. И однажды ночью ты вернёшься. Пройдёшь через эти ворота, поднимешься по тропе и встанешь здесь, рядом с нами. А мы будем сидеть с бутылками, как сейчас, и делать вид, что ничего не случилось.       Он усмехнулся — горько, криво. — Глупо, да? Но это помогает. Иногда.       Я вздрогнул. Не от его слов — от того, как точно они попали в мои собственные мысли.       Рюичи молчал, только дым от его сигареты вился к небу, смешиваясь с предрассветной дымкой.       Айко вдруг заговорил — тихо, почти шёпотом: — Я не знал её, как вы. Но я знаю вас. И я вижу, что она оставила в вас что-то важное. Что-то, что не даёт вам сломаться до конца. Это называется любовь, да? — Да, — ответил я. — Это она.       Я сделал шаг вперёд, к плите. Провёл пальцами по холодному камню, по буквам имени. Пальцы дрогнули, когда я коснулся последней буквы.       Я скучаю по тебе. Каждый день. Каждую ночь.       Ветер качнул ветви вишни, осыпая нас лепестками. Они падали на плиту, на бутылку, на наши плечи — белые, нежные, словно она сама касалась нас. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Среди толпы мне мерещится ее силуэт. В шуме голосов — ее смех. Я оборачиваюсь, а там... пустота. И каждый раз думаю: где же она?       Йоширо поднялся с земли, подошёл и встал рядом. Его рука легла мне на плечо — тяжёлая, тёплая. — Я тоже, — тихо сказал он. — Я тоже ищу её везде. И не могу найти.       Мы молчали. Потому что это было правдой. — Но есть кое-что ещё, — сказал я, и голос мой дрогнул. — То, о чём я никому не говорил.       Йоширо напрягся. Рюичи замер с сигаретой у губ. — После того, как её не стало, я хотел уйти. Бросить всё — клан, миссии, Коноху — и просто искать. Искать её тело, искать ответы, искать хоть что-то. Я готов был сжечь всё дотла, пустить по ветру, лишь бы найти правду.       Я замолчал, собираясь с мыслями. Лепестки вишни падали на лицо, на губы, и я их не смахивал. — Но Хокаге... дал мне понять, что я нужен деревне больше. И если я сбегу, если брошу свой пост... — я сглотнул. — Он не угрожал. Он просто напомнил. Напомнил, что я — Учиха Шисуи, ниндзя Конохи. Что у меня есть долг. Что я не могу просто взять и уйти, потому что меня слишком крепко держат. — Держат? — переспросил Йоширо. — Как пса на цепи, — ответил я. — Привязали к Конохе, чтобы я не сорвался на её поиски. Чтобы не бросил всё и не пустился в бега. Чтобы я оставался здесь, выполнял миссии, улыбался на Советах и делал вид, что всё в порядке.       Рюичи сжал моё плечо — крепко, до боли. — Шисуи... — Я больше не знаю, где правда, а где ложь, — сказал я, глядя на плиту. — Я умираю каждый день по кусочкам. И продолжаю врать всем, включая себя. Что я в порядке. Что я справлюсь. Что всё будет хорошо.       Тишина повисла над кладбищем. Тяжёлая, как гранит.       Я скучаю по ней. До сих пор. И по ее поцелуям, после которых расставание казалось невозможным.       Йоширо вдруг выругался — грязно, отчаянно, в голос. Размахнулся и швырнул пустую рюмку в темноту. Где-то вдалеке звякнуло стекло. — Сколько можно?! — крикнул он в небо. — Сколько ещё мы будем здесь стоять?!       Рюичи молча налил ещё сакэ в оставшиеся рюмки. Протянул одну мне, одну Йоширо. Третью поставил на плиту. — Прощай, — сказал он тихо. — И спокойной ночи. Хотя бы на эту ночь.       Мы выпили.       Мы пошли вниз, оставляя за спиной кладбище, пустую могилу и призраков прошлого. Солнце уже золотило верхушки деревьев, обещая жаркий день. Где-то внизу просыпалась Коноха — слышались первые голоса, стук открываемых ставен, запах свежего хлеба из пекарен.       Я обернулся на мгновение. Вишня на холме стояла в розовом облаке лепестков, и в первых лучах солнца она казалась живой. Тёплой. Почти настоящей.       Я отвернулся и пошёл дальше. Вниз, в новый день. Чтобы снова надеть маску, снова стать тем, кем меня хотят видеть. Но внутри осталась эта ночь. И пустая могила. И любовь, которую не смогли убить.       Короли ночной Конохи возвращались в свои замки.       Прощай. И спокойной ночи.       

***

Рассвет разлился над Конохой золотом и розой, когда мы спустились с холма. Город просыпался — первые лавки открывали ставни, пекари вытаскивали горячий хлеб, где-то уже слышались крики торговцев. Обычное утро. Для всех.       Для нас — конец ночи, которую мы утащим с собой в свои тёмные углы.       Йоширо хлопнул меня по плечу на развилке. Глаза у него покраснели, светлые волосы висели сосульками, но в лице появилось что-то новое — усталое, но спокойное. — Увидимся, Учиха, — сказал он просто. Не «красноглазик», не «придурок». Просто — увидимся. — Увидимся, Хьюга, — кивнул я.       Он развернулся и побрёл в сторону своего квартала, чуть пошатываясь, но держа спину прямо. Каким-то чудом в нём всё ещё жила эта хьюговская выправка, даже после ночи в стриптиз-клубе и сакэ с котом.       Рюичи остановился у поворота к больнице. Закурил последнюю сигарету, глядя на меня сквозь утреннюю дымку. — Ты как? — спросил он коротко. В его голосе не было врачебной озабоченности — только человеческая. — Нормально, — ответил я. — Впервые за долгое время. — Это не то, что я спросил, — усмехнулся он, но настаивать не стал. Просто кивнул и пошёл в сторону больницы, помахав на прощание рукой.       Айко на моём плече зевнул, показав острые клыки. — Я в тебя верю, — мурлыкнул он. — Но сейчас мне нужно поспать. Часов двенадцать. Не буди. — Даже если мир рухнет? — Особенно если мир рухнет, — парировал кот и тут же засопел, уткнувшись носом мне в шею.       Я шёл домой через пустые утренние улицы. Ноги гудели, глаза слипались, от одежды разило так, что даже я сам морщился. Но внутри было странное, давно забытое тепло. Словно я снова стал человеком, а не просто инструментом.       Дома я скинул футболку прямо на пороге, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений. Айко свернулся клубком в изголовье и тихо похрапывал.

***

Писк пейджера ворвался в сон, как нож.       Я сел на кровати, не сразу понимая, где я и который час. За окном было светло — солнце уже перевалило за полдень. Айко недовольно завозился, прикрыл уши лапами.       Пейджер пищал на тумбочке, настойчиво, требовательно. Я протянул руку, поднёс к глазам.       Код миссии: S.       Уровень приоритета: максимальный.       Явка: через час, кабинет Хокаге.       Цель: Итачи Учиха.       Задача: ликвидация.       Я смотрел на эти символы, и они расплывались перед глазами. Итачи. Тот, кого я мог назвать братом. Тот, с кем мы сидели на крыше, обсуждая клан и деревню. Тот, чьи глаза горели той же болью, что и мои. — Шисуи? — сонный голос Айко. — Что там?       Я не ответил. Просто сидел, сжимая пейджер в руке, и смотрел в стену.       Вспомнились слова, сказанные ночью: «Как пса на цепи». Вот она, цепь. Дёрнули — и я бегу. Не важно, что внутри. Не важно, что я только начал дышать. Не важно, что просят убить того, кто мне дорог.       Потому что я — Учиха Шисуи, ниндзя Листа. И мой долг — выполнять.       Я встал. Прошёл в ванную, умылся ледяной водой. Посмотрел на себя в зеркало — осунувшееся лицо, тени под глазами, спутанные кудри. И глаза. Мои проклятые глаза, которые сейчас были спокойны. Пусты. — Король ночной Конохи, — прошептал я своему отражению. — А теперь иди убивать.       Одевался быстро, механически. Чистая форма, свежий жилет, кунаи в пояс. Айко сидел на кровати и смотрел на меня жёлтыми глазами. — Ты вернёшься? — спросил он тихо.       Я остановился у двери. Обернулся. Подошёл, провёл рукой по его пушистой голове. — Всегда возвращался, — ответил я. — Это не ответ. — Другого нет.       Я вышел в коридор. За спиной тихо мяукнул кот — то ли прощание, то ли проклятие.       Улица встретила меня полуденным зноем и гулом деревни. Люди сновали туда-сюда, смеялись, торговались, жили. Для них этот день был обычным. Для меня — днём, когда я должен был убить брата.       Я шёл к резиденции Хокаге, и каждый шаг отдавался в груди глухой болью. Но лицо моё было спокойно. Маска надета. Короли ночной Конохи возвращаются в свои замки. Чтобы стать пешками в чужой игре.