Записки Орочимару # 2

— Из личного журнала. Лаборатория «А». Седьмое подземное крыло.

Вход № 44. Третий день.

Ее лихо скрутило после дробления сознания. Сложная печать Узумаки, переданная самим Незуми, легла идеально — я проверял каждый контур, каждую линию, каждое переплетение. Она работает. Перестраивает. Дробит.       Она не встаёт. Но дышит. Ровно, слишком ровно для человека, чей разум сейчас напоминает разорванную ткань. Не говорит. Но смотрит.       Ее глаза — медового отлива, приоткрытые, влажные, смотрят всегда. Даже когда я гашу свет. Даже когда в комнате нет ничего, кроме темноты и ее дыхания. Я проверял. Она смотрит. Не на меня. В пустоту. Или сквозь пустоту. Или в то, что видит только она.       Я люблю этот взгляд. В нем есть что-то древнее — нечеловеческое, острое, напряженное. Она ждет. Даже когда не понимает, чего ждет. Ее тело помнит то, что разум стер.       Сознание разодрано печатью. Я не намерен его собирать. Я все еще помню неудачные опыты с Конго Фуса. Алмазные цепи Узумаки — редчайшая техника, что рождается из крови и плоти, связывает чакру, дробит кости. Я заполучил одного носителя. Он умер на столе, но цепи не исчезли — вырвались из мертвого тела, когда я приблизился, и сломали мне руку. Четыре секунды. Четыре секунды тело жило без сознания, без приказа, без мысли — просто знало: надо выжить. Надо убить.       Неприятный опыт. Дорогой. Но полезный. Теперь я знаю: с Узумаки нельзя торопиться. Их тела не сдаются. Даже когда разум уже мертв, плоть помнит. Плоть защищается. Плоть выбирает, кого пускать.

***

Вход № 45. Третий день. Вечер.

Я пытался занять это тело. Вчера. Сегодня. Дважды. Моя техника перерождения — «Небесное Перемещение Души» — всегда работала. Я находил подходящий сосуд, готовил его, ждал. Сотни тел. Сотни жизней, которые я забирал, чтобы продлить свою. Моя душа перетекала из одной оболочки в другую, оставляя старую, как змея оставляет кожу. Я всегда знал, как это делать. Я делал это много раз.       Ничего.       Ее тело — не просто вместилище. Оно — живое. Оно чувствует мое приближение за мгновение до того, как я касаюсь границы. И тогда — откат. Мягкий. Непреодолимый. Как вода, которая расступается перед рукой и смыкается снова.       Я не могу войти. Моя душа скользит по поверхности, не находя трещины, не находя входа. Я чувствую ее чакру — плотную, тягучую, живучую. Она течет в ее теле, как река подо льдом. Но в ней есть примесь. Что-то, чего я не знаю. Что-то, что делает ее чакру непроницаемой. Что-то, что появилось там, на грани, когда ее вытаскивали из-под клинка.       Я сидел над ней часа три. Смотрел на ее лицо. На приоткрытые глаза. На тонкие вены под прозрачной кожей. На тело, которое не сдавалось. Тело Узумаки — редкое, ценное, почти исчезнувшее. У меня уже есть одна — Карин, девочка с красными волосами и живучей чакрой. Но эта — взрослая. Сформированная. Ее тело хранит в себе то, чего нет у девочки. Зрелость. Силу. Красоту.

***

Вход № 46. Четвертый день. Утро.

Она открыла глаза. Смотрит. Не на меня — в потолок. Я провел рукой перед ее лицом — зрачки не двинулись. Не фиксируются. Видит, но не понимает. Или понимает и не показывает.       Я наклонился. Медленно. Ближе. Ближе. Ее дыхание не изменилось. Пульс — ровный. Только когда мое лицо оказалось в сантиметре от ее, что-то дрогнуло. Не она. Ее чакра. Она дернулась, как спящий зверь, который чувствует опасность, но не может проснуться.       Я замер. Ждал. Ничего. Только это короткое движение — и снова тишина.       Я выпрямился. Записал. Реакция на приближение: есть. Сознательная? Нет. Защитная? Да. Техника перерождения не проникает.

***

Вход № 47. Четвертый день. Вечер.

Сегодня я попробовал иначе. Не пытаться занять тело — остаться на границе. Чувствовать. Ждать. Ее чакра течет медленно, как река подо льдом. Там, внутри, что-то есть. Что-то, что я не могу различить. Не стена. Не щит. Что-то, что смотрит на меня изнутри. Спокойно. Немигающе.       Я снял перчатки. Положил ладони на ее виски. Кожа — холодная, сухая. Под пальцами — биение тонких сосудов. Чакра под ладонями — теплая, живая, несмотря ни на что. Я закрыл глаза. Попробовал войти снова. Медленно. Спокойно.       Ни одно тело не сопротивлялось так.       Я чувствовал ее чакру. Она обтекала меня, выталкивала, не давая опоры. Моя душа скользила по поверхности, как по стеклу, не находя трещины. А в глубине — то, что я не мог различить. Что-то, что смотрело на меня изнутри.       Я открыл глаза. Отнял руки. Она лежала, как лежала. Неподвижно. Только слезы — снова слезы — текли по щекам.       Я вытер их пальцем. Поднес к губам. Соленые. Горькие. Живые.       Я записал в журнал:       Чакра Узумаки — автономная защита. Сопротивляется вторжению на уровне тела. Печать не влияет. Примесь неизвестного происхождения. Техника «Небесное Перемещение Души» не проникает. Моя душа не может занять это тело. Впервые.       Ценность образца: высокая. Взрослая особь с активной чакрой Узумаки. Возможность изучения автономной защиты. Возможность выделения неизвестной примеси.

***

Вход № 48. Четвертый день. Ночь.

Свеча догорает.       Я сидел рядом. Смотрел на ее лицо. Красные волосы на подушке — короткие, обрезанные, когда-то, наверное, они были длинными и яркими. Теперь они потускнели, стали цвета старой меди, разметались по подушке тонкими, ломкими прядями. Кожа — белая, почти прозрачная. Под ней — вены, синие ветви, по которым течет чакра, которую я не могу взять.       Ее тело — парадокс. Истощение сделало его почти бесплотным — ключицы выступают, ребра проступают сквозь тонкую ткань рубашки, живот впал. Но под этой худобой угадывается форма, которая не исчезает даже сейчас. Широкие бедра, которые даже голод не смог лишить их округлости. Тяжелая грудь, вздымающаяся при каждом вдохе, сохранившая свою полноту, когда все остальное истончилось. Тонкая талия, которая делает эти бедра еще шире, эту грудь еще тяжелее. Даже сейчас, в этом состоянии, в ней есть что-то, что притягивает взгляд. Не красота — красота ушла вместе с кровью и плотью. Что-то другое. Остаток того, что заставляло идеального шиноби терять голову.       Я провел пальцем по ее ключице — легко, почти не касаясь. Кожа под пальцем была холодной, липкой, но под ней, глубоко, чувствовалось что-то живое. Она вздрогнула. Вся. От плеч до кончиков пальцев. Я усмехнулся. Повторил движение — ниже, по грудине, ощущая под подушечками тепло, которое не исчезло даже сейчас. Ее дыхание сбилось. Я видел, как под тонкой кожей напряглись мышцы, как она попыталась отстраниться. Не смогла. Только эта дрожь. — Какая чувствительность, — сказал я. — Даже сейчас. Даже после всего.       Я провел рукой по ее боку, чувствуя под пальцами ребра, выступающие сквозь тонкую ткань, и ниже — изгиб бедра, который не исчез даже сейчас. Ее тело дернулось. Рефлекс. Инстинкт. Я сжал бедро — сильнее, чем нужно, чтобы она почувствовала. Ее мышцы напряглись. Она попыталась сжаться, свернуться, уйти от прикосновения. Не смогла. Только дрожь. Только слезы, которые потекли быстрее. — Забавно, — протянул я, слизывая с пальца её слезу. — Этот человек двигался быстрее собственной тени. Его Шаринган читал чужие намерения ещё до того, как они рождались в голове. Он мог обратить в прах целый отряд, даже не запачкав рук. А ты… ты просто лежала рядом, дышала, и он уже становился твоим. Ни клинок, ни гром, ни яд — лишь запах твоей кожи оказался сильнее любой печати. Смешно, правда? Настоящий убийца — на поводке у женщины, которая даже не замечала, что держит его.       Я провел пальцем по внутренней стороне ее бедра. Она выгнулась — рывком, судорогой, всем, что осталось от мышц, которые когда-то умели двигаться. Ее рот открылся, но звука не было. Только беззвучный спазм. — Что его держало? — спросил я, убирая руку. — Это?       Я смотрел на ее тело. На эти бедра, широкие, тяжелые, которые даже голод не смог сделать плоскими. На эту талию, тонкую, которая делала их еще шире. На эту грудь, которая вздымалась и опадала, полная, тяжелая, живая. Даже сейчас. Даже в этом состоянии.       Я представил его — идеального Учиху, возвращающегося с миссии, где он убивал. Его руки, еще помнящие вес клинка, сжимают эти бедра. Его лицо, еще хранящее холод шарингана, утыкается в эту грудь. Его дыхание, еще тяжелое от боя, выравнивается, улавливая запах ее кожи. Он засыпает, чувствуя, как ее сердце бьется под его щекой. Медленно. Ровно. Как сейчас. — Тепло, — сказал я. — Он искал тепло. Не любовь. Не нежность. Тепло, которое говорит ему, что он жив. Что он не монстр. Что он может быть человеком, хотя бы на несколько часов.       Я провел пальцем по ее губам. Они были сухими, потрескавшимися. Она вздрогнула. Я надавил сильнее, раздвигая их, чувствуя влагу внутри. — Он целовал тебя? — спросил я. — Целовал эти губы, когда возвращался? Когда руки еще пахли кровью, а ты открывала дверь и ничего не спрашивала? Просто впускала его. Просто позволяла ему прижаться к тебе. Просто была здесь. Теплая. Мягкая. Живая.       Я убрал руку. Ее дыхание сбилось. — Ты была его убежищем. Его наркотиком. Его клеткой. Хокаге хотел контролировать его — и сделал тебя его слабостью. А ты хотела быть с ним — и стала его цепью. Он думал, что любит тебя. Может, и любил. А может, это просто печать заставляла его сердце биться быстрее, когда ты входила в комнату. Заставляла его искать твой взгляд. Заставляла его возвращаться. Снова и снова.       Я замолчал. В комнате было тихо. Только ее дыхание. Только треск свечи. — А потом он убил тебя, — сказал я. — И печать спала. Он стал свободен. И теперь он не знает, что делать со своей свободой.       Я провел рукой по ее груди, чувствуя под ладонью тяжесть, ритм сердца, который бился быстрее с каждым моим словом. Ее тело выгнулось. Она пыталась отстраниться, но не могла. Только дрожь. Только ненависть в глазах.       Я убрал руку. Она обмякла. Дыхание выравнивалось медленно, с трудом. Слезы все еще текли.       Я усмехнулся. Записал.

***

Вход № 49. Пятый день. Утро.

Сегодня я провел эксперимент. Снял ограничители на полминуты. Этого достаточно, чтобы ее тело вспомнило, для чего оно рождено.       Цепи. Конго Фуса. Алмазные цепи, что рождаются из плоти, вспыхнули под кожей, как вены, которые засветились изнутри. Она не контролировала их. Тело работало само. Как в ту ночь, когда она была на грани. Как в тот миг, когда что-то внутри сломалось, чтобы потом собраться заново — по моей воле, по моему рисунку.       Она дёрнулась. Вся. От плеч до кончиков пальцев. Я смотрел, как цепи пульсируют под ее кожей, как напрягаются мышцы, как она пытается подняться, приподняться, встать. Не смогла. Ремни держали. Только дрожь. Только судорога. Только боль.       Цепи погасли через двадцать секунд. Тело снова обмякло. Я записал. Зарисовал.

***

Вход № 50. Пятый день. Ночь.

Я наклонился к ее уху. Медленно. Плавно. Ее дыхание сбилось. Пульс участился. Зрачки расширились. — Твой Учиха, — сказал я. — Тот, чье имя ты повторяла. Он не ищет тебя. Он не знает, что ты жива. И никогда не узнает. Ты для него — мёртвая.       Ее дыхание сбилось. Грудная клетка поднялась, опустилась, снова поднялась — и замерла. Пятнадцать секунд тишины. Потом выдох — долгий, прерывистый, с беззвучным стоном, который сотряс все ее тело. — Он жив. А ты лежишь здесь и не можешь даже закричать.       Я замолчал. Откинулся на спинку стула, рассматривая ее лицо в дрожащем свете свечи. И в этой тишине я подумал о том, что могло бы быть.       Если бы он был свободен. Если бы его не держали в Деревне — не цепями, нет, чем-то более тонким. Долгом. Честью. Обещаниями, которые он дал тем, кого уважал. Если бы он мог уйти, бросить всё, пойти по моему следу — мне пришлось бы исчезнуть. Не потому, что я боюсь. А потому, что он — единственный, кто мог бы найти. Единственный, кто не остановился бы, пока не добрался до меня.       Но он не свободен. В Деревне его держат не стены — обязательства. Клан, который ждет от него защиты. Совет, который использует его силу. Хокаге, который знает, что отпустить Шисуи — значит потерять один из главных козырей Конохи. Они поставили его между кланом и Деревней, между долгом и честью. Он нужен им. Слишком ценен, чтобы отпустить. Слишком опасен, чтобы дать волю. Они знают: если он узнает, что она жива — что я держу её здесь, — он разнесет всё. И тогда — бойня.       И они не могут этого допустить. Слишком много поставлено на карту. Его сила — их сила. Его имя — их щит. Поэтому они держат его. Не цепями. Долгом. Обещаниями. Тем, что он никогда не нарушит.       А я… я пользуюсь этим. Его честью. Его верностью. Его слепотой к тому, что происходит за стенами, которые он сам для себя построил.       Я посмотрел на ее тело. — Стоило ли оно того? — спросил я. Не ее. Себя. — Да. Стоило.       Она не ответила. Не могла. Но я услышал, как простыня под ее рукой скрипнула — пальцы сжались. Сильнее, чем в прошлый раз.       Я улыбнулся. Записал. И это.

***

Вход № 51. Шестой день. Глубокая ночь.

Я наклонился к ее уху еще раз. — Ты хочешь знать о нем? Тот, кого ты держала. Кто вложил в тебя клинок. Кто смотрел, как ты умираешь, и не мог остановиться.       Ее дыхание стало чаще.       Я провел пальцем по ее губам. Они дрожали.       Я провел рукой по ее груди, чувствуя под ладонью тяжесть, ритм сердца. Ее тело выгнулось. Она не могла отстраниться. — Он не придет за тобой, — сказал я. — Никогда. Ты для него — мертвая. Цепь, которую он разорвал. Ты умрешь здесь, на этом столе, и он никогда не узнает.       В ту же секунду, когда слово слетело с губ, ее тело выгнулось дугой, с такой силой, что деревянный стол под ней застонал. Её рука взметнулась вверх. Пальцы сомкнулись на моей шее. Крепко. Ногти царапали. Пальцы сжимались. Пытались задушить.       Она смотрела на меня. В этих медовых глазах не было страха. Не было боли. Только ненависть. Ко мне.       Я не дышал. Пять секунд. Десять. Я мог бы стряхнуть её. Я не двигался. Я смотрел на неё — на её лицо, искаженное ненавистью, на её тело, которое выгнулось, несмотря на печать, на её пальцы, которые сжимали мою шею, хотя силы уже уходили. — Вот она, — прошептал я. — Та, кого он боялся потерять. Та, кто держала его. А теперь ты здесь, бессильная перед неумолимой судьбой.       Её губы шевельнулись. Кровь выступила на нижней губе. — Я… убью… тебя, — прошептала она.       Я засмеялся. Сначала тихо — воздух с трудом проходил через сжатое горло. Потом громче. Смех разнёсся по лаборатории, отражаясь от стен, от стеклянных банок с образцами, от металлических инструментов. — Хорошо, — сказал я, когда смог говорить. — Хорошо. Копи ненависть. Она тебе пригодится.       Я взял её руку и медленно разжал пальцы. Она не сопротивлялась. Не могла. Но я чувствовал, как её пальцы дрожат, как они пытаются сжаться снова. — И знаешь, — сказал я, глядя ей в глаза, — ты была хорошей печатью. Может быть, даже лучшей, чем я думал. Ты делала его слабым. Ты делала его человеком. А теперь ты — моя. И я сделаю из тебя что-то новое. Что-то, что не будет его держать. Что-то, что будет его убивать.       Я отпустил её руку. Она упала на простыню. Но я видел: пальцы не разжались до конца. Они остались чуть согнутыми, готовыми сжаться снова. — А до тех пор — лежи, — сказал я, не оборачиваясь. — Жди. Копи ненависть. Она станет твоей силой. Сильнее, чем была раньше.       Она не ответила. Не могла. Но я услышал, как простыня под её рукой скрипнула — пальцы сжались. Сильнее, чем в прошлый раз.       Я улыбнулся. Записал.       Мне нравится этот момент — грань, на которой сознание ещё существует, но уже не управляет. Когда тело становится вместилищем, а воля — только тенью. Когда остаётся только ненависть. Ко мне. Чистая. Беспомощная. Бесконечная.       Я продолжу наблюдение.