Два Учиха

В последнее время я все чаще размышляю. О том, почему люди могут поднять меч. Не только на врага. На брата.       Может быть, всё дело в том, что брат — это тот, кто знает тебя настоящего. Тот, кто видел твою слабость, твой страх, твои ночные кошмары, когда вы спали в одной комнате. И когда наступает момент, ты поднимаешь меч не потому, что ненавидишь. А потому, что он — единственный, кто может подтвердить: ты стал другим. Или остался тем же. И это знание тяжелее любого клинка.       Итачи смотрел на меня своими бездонными глазами, и я всегда знал: он видит больше, чем говорит. Он никогда не осуждал. Он просто ждал. Ждал, когда я сам скажу. Или когда мне придётся показать.       Теперь он ждёт другого. Ждёт, когда я подниму руку. И я знаю: он не уклонится. Не потому, что слаб. А потому, что понимает — иногда смерть от руки брата — единственная смерть, которую можно принять без сожаления. В ней нет предательства. В ней есть только долг, который оба выбрали много лет назад, даже не зная об этом.       Может быть, поэтому люди поднимают меч на брата. Потому что никто другой не сможет ударить так, чтобы было правильно. Чтобы в последний момент в глазах мелькнуло узнавание: «Да, это ты. Я знал, что будет так». И это страшнее, чем любой враг. Враг — он чужой. А брат — это зеркало, которое ты разбиваешь, чтобы не видеть себя прежнего.       Но я не разобью. Я сделаю вид. Я подниму меч — и опущу его так, чтобы все увидели кровь. А потом спрячу его там, где никто не найдёт. И буду жить с этим. Смотреть в глаза тем, кто скажет «спасибо, братоубийца». И молчать. Потому что правда — это тоже меч. Иногда острее, чем сталь.       Итачи, наверное, знает. Он всегда знал, что я не смогу. Что я притворюсь. Что я выберут ложь, чтобы оставить ему жизнь. И это — моя слабость. Моя любовь, которая не умирает, даже когда приказывают убить. Его сила — в том, чтобы принять эту ложь и исчезнуть. Моя — в том, чтобы остаться и нести её всю жизнь.       Может быть, именно за это мы и поднимаем меч. Не чтобы убить. Чтобы спасти. Даже если спасение выглядит как предательство. Даже если мир никогда не узнает правду.

***

Лунный свет серебрил кроны вековых деревьев, когда я ступил на поляну, утопающую в цветущих белых азалиях. Лес спал, укрытый ночной прохладой, и только редкие светлячки вспыхивали в траве, словно крошечные звёзды, упавшие с небес. Где-то вдалеке ухнула сова — единственный свидетель этой битвы, которой суждено было войти в легенды.       В груди тяжело пульсировала чакра. Не от страха — от предчувствия. Я знал, что должен сделать сегодня. Знал, что выбора нет.       Рука сама собой легла на рукоять меча. Ями но Чигири. Я добыл его в той схватке на верхнем этаже Рю‑но‑Така, когда багровое сияние угасающего минерала освещало наши израненные тела. Амонодзяку смотрел на меня без страха, и я понял: право владеть этим клинком доказывают не убийством, а силой духа. Тот бой стоил мне трёх рёбер и полугода восстановления — но меч того стоил. Говорят, его лезвие выковано из метеоритного железа, упавшего с неба тысячу лет назад, и впитало в себя свет тысячи лун. Он не просто режет плоть — он разрезает саму чакру, оставляя раны, которые не заживают годами. И ещё говорят, что он поёт, когда чувствует кровь своего истинного хозяина.       Но есть то, чего не говорят легенды. То, что знаю только я.       Этим клинком я пронзил Лин.       Я до сих пор помню тот миг — как сталь вошла в её тело, как её глаза расширились от неверия, как кровь хлынула на мои руки. Помню, как долго потом не мог прикоснуться к мечу. Как он лежал в углу комнаты, завернутый в ткань, а я обходил его стороной, боясь даже взглянуть на проклятое лезвие. Помню, как ночами мне снилась её кровь на этом клинке — багровая, густая, бесконечная.       Прошли месяцы, прежде чем я смог снова взять его в руки. И до сих пор, когда пальцы смыкаются на рукояти, я чувствую тот холод. Не стали — смерти.       Я чувствовал его песню сейчас — низкую, тягучую, полную той же тоски, что разрывала мне грудь. Меч знал. Меч всегда знал.       Итачи стоял по ту сторону поляны. Чёрный плащ Акацуки с красными облаками делал его силуэт почти невесомым, растворяющимся в ночи. Луна светила ему в спину, отбрасывая длинную тень, и в этом свете его глаза казались двумя бездонными колодцами, в которых утонули все звёзды. Двадцать лет — но взгляд его был взглядом старика, познавшего слишком много боли.       Мне двадцать один. Мы оба слишком молоды для той ноши, что несём.       Краем глаза я заметил движение в глубине леса. Наблюдатель из Акацуки замер на ветке старого дуба — чёрный силуэт, почти невидимый в ночи. Они следили за своим человеком.       Я выдохнул. Медленно. Тихо. Чтобы даже ветер не услышал. — Ты знаешь, зачем я здесь, — мой голос прозвучал глухо, как из-под земли. Я не спрашивал. Я утверждал. — Знаю, — Итачи кивнул. В его голосе не было страха. Только та же вселенская усталость, что жила во мне. — Ты пришёл убить меня. За предательство. За то, что я сделал. — За то, кем ты стал.       Он усмехнулся. Криво, горько. — Я всегда был тем, кто я есть, Шисуи. Ты просто не хотел этого видеть. — Видел. — Я сжал рукоять меча, и в этот миг пальцы на мгновение онемели — старая память, въевшаяся в кожу. — Всегда видел. И всегда надеялся, что ты одумаешься. — Надежда — опасная вещь для шиноби. — Знаю.       Мы замолчали. В тишине было слышно, как где-то далеко течёт ручей. Как ветер шелестит листвой. Как бьётся моё сердце — слишком громко, слишком отчаянно. — Я не хочу этого, Итачи, — сказал я тихо. — Ты знаешь. — Знаю, — он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. — Но выбора нет. — Выбора нет, — эхом повторил я.       И исчез.       Шуншин. Даже не хлопка — только лёгкое колебание воздуха, будто сама ночь вздохнула. Итачи развернулся, вскидывая руку с кунаем, и встретил пустоту. Краем глаза он уловил моё движение справа и поставил блок за мгновение до того, как мой кулак врезался в его предплечье.       Удар. Глухой, тяжёлый, от которого задрожали деревья. Итачи отлетел на несколько метров, врезался спиной в ствол старого дуба, но тут же ушёл в сторону — туда, где только что стоял, в землю вонзились сюрикены, пущенные с такой силой, что камень брызнул осколками. — Ты стал быстрее, — Итачи поднялся, отряхивая плащ. В его голосе не было удивления — только констатация факта. — А ты... — я запнулся, глядя на него. Он был бледнее обычного. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. — Ты болен. — Не твоё дело. — Ты мой друг. Всё, что с тобой, — моё дело.       Он ничего не ответил. Только смотрел на меня своими чёрными глазами, и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны.       Я выхватил Ями но Чигири. Меч отозвался низким гудением — той самой песней, которую слышал только я. Лезвие вспыхнуло в лунном свете, отбрасывая причудливые тени на траву. Но в этом свечении мне почудилось что-то ещё — багровый отблеск, отголосок той ночи, когда клинок утопал в крови Лин.       Я отогнал видение. Не сейчас. Не здесь. — Красивый меч, — заметил Итачи, глядя на лезвие. — Я помню, ты получил его от Амонодзяку. Тот бой вошёл в легенды. — В легендах много чего, — ответил я глухо. — Правда обычно совсем другая. — Как и сейчас?       Я не ответил. Только крепче сжал рукоять.       Мы снова сцепились. Тайдзюцу Учиха — это танец, где каждое движение отточено до автоматизма, где тела помнят друг друга лучше, чем разум. Я всегда был чуть быстрее, чуть резче, и сейчас это преимущество чувствовалось. Итачи двигался так, будто его что-то сковывало — то ли болезнь, то ли что-то другое. То ли он тоже не хотел этого боя.       Блок. Уклон. Разрыв дистанции. Снова блок. Снова уклон.       В наших движениях была пугающая синхронность — будто мы танцевали под музыку, которую слышали только вдвоём. Мой удар встречал его блок, его выпад парировал мой уход. Никто не мог достать другого по-настоящему.       В глазах обоих вспыхнул алый свет — обычный Шаринган. Мир вокруг изменился: краски стали ярче, тени глубже, каждое движение стало предсказуемым за мгновение до того, как оно будет сделано. Я видел Итачи насквозь. Знал каждую его следующую атаку. И всё равно не мог заставить себя ударить в полную силу. — Ты сдерживаешься, — сказал я, парируя его удар. — Так вот каков великий предатель? Не хочет убивать того, кто был ему братом? — А ты? — он ответил ударом в корпус, который я едва успел блокировать. — Ты тоже сдерживаешься. Я вижу это в каждом твоём движении. — Я делаю то, что должен. — Как и я.       Мы замерли друг напротив друга, тяжело дыша. В свете луны его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и мёртвым одновременно. — Помнишь, — вдруг сказал Итачи, — как мы впервые тренировались вместе? Ты разбил мне губу, а потом извинялся целый час. — Помню, — я усмехнулся. — Ты тогда сказал, что я слишком мягкий для Учиха. — А ты ответил, что я слишком твёрдый. — Мы оба ошибались. — Мы оба были правы.       Резкий хлопок — и пространство между ними взорвалось дымом. Я использовал дымовую шашку, чтобы скрыть манёвр, и когда белая пелена рассеялась, Итачи увидел перед собой не одного — трёх меня. Клоны. Все трое рванули в атаку с разных сторон.       Итачи уходил в глухую оборону. Блок. Уклон. Уход в сторону. Ещё блок. Ещё уклон.       Он отбрасывал клонов одного за другим — те лопались, как мыльные пузыри, оставляя после себя лишь клубы дыма. Но настоящий я был неуловим. Я появлялся то справа, то слева, то сверху, используя свой легендарный Шуншин так, как умел только я. Моя скорость зашкаливала — даже Шаринган Итачи едва успевал фиксировать перемещения.       Я видел, как он устаёт. Видел, как болезнь высасывает из него силы. Видел, как ему тяжело дышать. И от этого внутри всё переворачивалось.       Краем глаза я заметил наблюдателей. Один приближался, явно заинтересованный затянувшейся схваткой. Чёрный силуэт замер на ветке старого дуба, и даже в темноте я почувствовал его нетерпение — лицо в маске, один из Акацуки. Его чакра была скользкой, холодной, чужой.       Другой находился дальше — в ста метрах за моей спиной, там, где она привыкла держаться все эти дни. Девушка из АНБУ. Я не видел её, но знал: она там, замерла неподвижно, не вмешивается, только наблюдает. Её маска лисы смотрела мне в затылок, и я чувствовал этот взгляд тяжелее, чем взгляд любого врага. Она ждала. Как всегда. На случай, если я сорвусь. — Прости, Итачи, — прошептал я, и в этом шёпоте было всё.       Я активировал Мангекё.       Мир вокруг замер. Краски сгустились, тени стали глубже, и я увидел то, что обычно скрыто — нити судьбы, тянущиеся от каждого живого существа. Говорят, Ями но Чигири дарует своему хозяину способность видеть эти нити. Говорят, тот, кто владеет мечом, может перерезать любую из них.       Я видел нить Итачи. Тонкую, почти прозрачную, дрожащую на ветру. Она тянулась куда-то вдаль — туда, где ждала Изуми. Туда, где должен был родиться его ребёнок.       Я не смог бы перерезать эту нить. Никогда.       Итачи тоже активировал свой Мангекё. Его узор был привычным, моим — другим. Более сложным. Более глубоким. Узор его напоминал спираль, в центре которой пульсировала точка чистой тьмы. — Вечный Мангекё, — выдохнул Итачи. В его голосе не было страха. Только усталость. Только принятие. — Да, — ответил я. — После бойни на том острове... многое изменилось.       Я не говорил ему главного. Не говорил, что каждую ночь мне снятся кошмары. Что я просыпаюсь с криком, чувствуя, как мои глазницы плавятся. Что ради этой силы я заплатил слишком высокую цену. И что Ями но Чигири — вечный спутник моей вины — теперь поёт мне песню, в которой смешались боль утраты и надежда на искупление. — Что ж, — Итачи поднял руку, и вокруг него начал формироваться скелет Сусаноо. — Покажи мне, на что ты способен, Шисуи.       Я кивнул. И исчез.       Настоящий я. Не клон, не иллюзия — я просто исчез из его поля зрения, хотя его Мангекё должен был видеть даже самое быстрое движение. Итачи развернулся, активируя Аматерасу — чёрное пламя вспыхнуло там, где по расчётам должен был оказаться я.       Пусто. — Быстрее, — раздался мой голос прямо за его спиной.       Он рванул в сторону, разрывая дистанцию, и увидел меня — я стоял на том самом месте, где только что был он сам. Спокойный. С мечом в руке, который тихо пел свою колыбельную. — «Тень Вечности», — объяснил я. — Пространство вокруг меня становится текучим, как вода. Я могу быть везде, где захочу. И нигде одновременно. — Красивая техника, — Итачи усмехнулся. — Для убийцы. — Для того, кто защищает, — поправил я.       Итачи посмотрел на меня странно, но ничего не сказал. Может, понял. Может, всегда знал.       Он активировал свой Сусаноо. Огромный скелет вырос вокруг него, покрываясь плотью и бронёй. В руках великана появились меч и зеркало — Тотсука и Ята-но-Кагами. Бронзовый гигант возвышался над лесом, заслоняя луну, и в его глазах горел тот же свет, что и в глазах Итачи.       Я тоже призвал своего Сусаноо. Он был меньше, изящнее — зелёный, почти прозрачный, с длинным мечом в руке, в котором я узнал Ями но Чигири, увеличенный до размеров великана.       Два исполина сошлись в безмолвной схватке. Удары мечей сотрясали лес, отбрасывали волны чакры, от которых деревья гнулись до земли, но не ломались. В воздухе пахло озоном и гарью, светлячки разлетелись в разные стороны, а луна спряталась за тучи.       Я уклонялся от ударов Тотсуки, используя свою скорость. Мои атаки были быстрыми, но щит Ята отражал их одну за другой. Мы кружили по поляне, выжигая чакру, и я чувствовал, как Итачи постепенно выдыхается. — Ты не можешь уклоняться вечно! — крикнул он, и его голос эхом разнёсся над поляной. В этом крике не было злости. Только боль. — Мне и не нужно вечно, — ответил я, появляясь слева от него. — Только пока ты не выдохнешься.       Я видел, как его Сусаноо начал мерцать — чакра заканчивалась. Болезнь делала своё дело. Он не мог поддерживать полную форму вечно.       Итачи понимал это. Он сделал последнюю отчаянную атаку — меч Тотсука опустился на меня, но я уклонился в последний момент, используя «Тень Вечности». А потом оказался прямо перед ним.       Мой меч вошёл в основание шеи его Сусаноо — туда, где броня была тоньше всего. Зелёный свет вспыхнул, и великан Итачи начал рассыпаться.       Итачи упал на колени. Я стоял над ним, тяжело дыша. Кровь текла из моей разбитой губы, смешиваясь с потом. Ями но Чигири в моей руке всё ещё пел — теперь это был похоронный звон. — Всё кончено, Итачи, — сказал я, поднимая меч. — За предательство деревни, за всё, что ты сделал — я выношу тебе приговор.       Он поднял на меня глаза. В них не было страха. Только покой. Только принятие. И что-то ещё — то, что я не мог прочитать. — Я знаю, — прошептал он. — Делай что должен.       Краем глаза я увидел, как наблюдатель из Акацуки подался вперёд, чтобы ничего не пропустить. Чёрный силуэт на ветке замер в напряжённом ожидании.       Я занёс меч для последнего удара. И в этот миг пальцы на рукояти дрогнули — старая память, старая боль. Перед глазами на мгновение всплыло другое лицо, другая кровь. Лин. Тот миг, когда клинок вошёл в неё. Тот миг, когда мир рухнул.       Я зажмурился, прогоняя видение. Ради него. Ради них. — Прощай, Итачи, — сказал я.       Ями но Чигири опустился.       Лезвие вошло точно в грудь Итачи — ровно туда, где билось его сердце. Наблюдатель видел это отчётливо: как клинок пронзил тело, как кровь хлынула на траву, как Итачи замертво рухнул на землю. Его плащ с красными облаками распластался по поляне огромной кровавой лужей.       Но никто не видел того, что произошло за мгновение до удара. Как тень моего Сусаноо на долю секунды отделилась от меня, формируя вокруг Итачи кокон чистой чакры. Как настоящий Итачи — не тело, а его сущность — перетекла в эту тень. Как на поляне остался лишь искусно созданный клон, в которого я вложил частицу своей чакры и крови, чтобы обмануть любого, кто попытается проверить пульс.       Техника называлась Кагэ но Ики — «Дыхание Тени». Я придумал её сам, в те долгие ночи, когда не мог спать, когда думал, как спасти брата. Она позволяла отделить сущность человека от его физической оболочки на несколько мгновений — ровно настолько, чтобы создать идеальную иллюзию смерти.       Я опустился на колени рядом с телом. Наблюдатель видел, как я склонил голову, как плечи мои затряслись от рыданий. Видел, как я коснулся руки мёртвого друга, как слёзы покатились по моим щекам.       Но он не знал, что эти слёзы были настоящими.       Они жгли. Боже, как они жгли.       Я плакал не для спектакля. Я плакал потому, что в этот миг всё смешалось — старая боль, новая потеря, невыносимая тяжесть того, что мне придётся носить это имя. Убийца брата. Человек, поднявший руку на того, кто был ему дороже всех.       Перед глазами снова встала Лин. Её лицо, её кровь на этом же клинке. Та же рукоять в руках. Та же боль, разрывающая грудь. Я вспомнил, как стоял над её телом, как слёзы смешивались с кровью на моих руках, как я проклинал себя за то, что не смог найти другой выход. И вот теперь снова. Снова я держу этот меч. Снова я стою над телом того, кого люблю. Снова кровь на моих руках — пусть даже не настоящая, но для мира, для меня самого — она настоящая. Она будет сниться мне каждую ночь.       Слёзы душили меня. Они текли по лицу, падали на траву, смешиваясь с кровью клона. Я пытался дышать, но грудь сдавило так, что каждый вдох давался с трудом. Внутри всё горело — смесью вины, боли и безысходности. — Прости меня, — прошептал я, и это была чистая правда. — Прости.       Я просил прощения у Итачи за то, что должен притворяться. У Лин — за то, что не смог спасти. У себя самого — за то, что снова и снова приходится пачкать руки.       Слёзы капали на траву, и каждый раз, когда солёная капля касалась земли, мне казалось, что вместе с ней из меня вытекает часть души. Я не пытался их скрыть. Пусть наблюдатель видит — убийца, оплакивающий свою жертву. Это только добавит правдоподобия.       Но в то же время другая моя часть — та, что была скрыта тенями Сусаноо — уже уводила настоящего Итачи прочь с поляны, в глубину леса, к тайному убежищу, где его ждал медик и чистая одежда.       Я остался один на выжженной поляне. Трава примята, земля в крови — моей и той, что была на клинке, которым я «убил» брата. Вокруг — запах железа, гари и чего-то ещё, неуловимого, что остаётся после прощания.       Он ушёл. Живой. Настоящий. А я остался здесь — с телом, которого не существовало, и правдой, которую никто не узнает.       Я смотрел на клон. Он уже начал распадаться — ткани теряли плотность, черты лица Итачи становились размытыми, неестественными. Ещё немного, и он рассыплется в пыль сам. Но этого нельзя было допустить. Слишком много свидетелей. Слишком много тех, кто мог заметить, что тело не настоящее.       Я поднял руку. Чакра едва теплилась, но на одно дзюцу её должно было хватить. — Катон: Гокакью но Дзюцу.       Огненный шар вырвался из моих уст. Он был меньше, чем обычно — слабее, медленнее, — но этого оказалось достаточно. Пламя накрыло тело клона, жадно пожирая ткань, кожу, волосы. Запах палёной плоти ударил в нос, и меня едва не вырвало.       Я сжигаю брата. Сжигаю его тело. Даже если это всего лишь иллюзия, даже если он жив — для всех остальных он мёртв. И я — его убийца.       Огонь трещал, взметаясь в ночное небо. Искры летели вверх, растворяясь в темноте, и мне казалось, что вместе с ними уходит что-то важное — моя честь, моё имя, моя вера в то, что я делаю правильно.       Когда пламя угасло, на земле остался лишь пепел и чёрное пятно выжженной травы.       Ничего больше.       Я стоял на коленях, глядя на это пепелище, и не мог подняться. Слёзы текли сами — я не вытирал их. Пусть текут. Пусть всё видят. Пусть знают, что внутри меня — пустота.       Я закрыл глаза. Перед внутренним взором стояли два лица — Лин и Итачи. Два человека, которых я любил больше жизни. Одного я убил по-настоящему. Второго — для всех остальных.       Из тени на краю поляны вышел человек.       Я почувствовал его чакру — холодную, скользкую, чужую. Та самую, что маячила на ветке дуба во время боя. Я не поднял головы. Не было сил.       Смогу ли я? Одна схватка с Итачи — и я на пределе. Чакра почти на нуле, левая рука не поднимается, рёбра ноют при каждом вдохе. Если этот тип — боец, я даже не успею активировать Шаринган. — Ты убил Итачи Учиха, — сказало лицо в маске. Голос глухой, искажённый маской.       Он не знает. Он думает, что я правда убил брата.       Я медленно поднялся. Ноги дрожали. Меч на поясе молчал — не пел, не предупреждал. Может, потому что не чувствовал угрозы. А может, потому что я сам уже не чувствовал ничего, кроме пустоты. — Кто ты? — спросил я. — Тот, кому не всё равно на судьбу этого мира.       Он сделал паузу. Я попытался атаковать — рывок, последняя чакра, клинок в щель маски. Мой удар прошёл сквозь него. Как сквозь дым. Как сквозь пустоту. — Плохая идея, — сказал он. — Ты не первый, кто пытается.       Что это было? Пространственно-временная техника? Он пропустил удар сквозь себя… Я не смогу его достать. Ни сейчас. Ни когда-либо. — Ты не сможешь меня ранить, Шисуи, — подтвердил он. — Никто не может.       Он сделал шаг вперёд — Знаешь, в чём проклятие Шарингана? — спросил он. — Не в том, что он сжирает душу. А в том, что он заставляет видеть слишком много. И запоминать. Навсегда.       Он сделал ещё шаг. — Ты будешь помнить это. Каждую деталь. Запах гари. Вкус слёз. Лицо брата. И с каждым годом память будет только острее.       Я молчал. — Я много слышал о тебе, Шисуи. Легендарный Шисуи. Самый быстрый в Конохе. Верный пёс Деревни. Ты убивал за неё. Терял близких за неё. А что Коноха дала тебе взамен? Твою девушку отправили на верную смерть... Брата заставили выбирать... А тебя сделали убийцей. — Замолчи, — прошептал я. — Знаешь, где сейчас Лин? Она жива, Шисуи. Я знаю, где она. — Ты врёшь. — Я никогда не вру. Хочешь узнать — скажу. Но не бесплатно.       Он замолчал. Ветка хрустнула у него под ногой. — Сделка. Ты покидаешь Коноху. Через тридцать дней, в полночь, приходи на старый перекрёсток у реки Накано — там, где руины сгоревшего моста. Я буду ждать. Придёшь один — и я назову тебе место, где она. Приведёшь кого-то из Деревни — и ты никогда её не найдёшь.       Он скрестил руки на груди. — Ты слишком истощён, — закончил он. — Твоя чакра на нуле. Твоё тело — в клочья. А я — неуязвим. Даже если бы ты был в полной силе, ты бы не смог меня коснуться. Что уж говорить о сейчас.       Он растворился в темноте.       Я остался один. С пеплом. С памятью. С мечом, который тихо плакал на поясе.       Я поднял глаза. Куноичи из АНБУ всё ещё была на ветке. Маска лисы смотрела на меня. Она не двинулась с места. Спрыгнула, бесшумно приземлилась в трёх шагах за моей спиной. Своё место. Всегда своё.       Я сделал шаг, и в тот же миг внутри черепа что-то лопнуло. Острая, нестерпимая боль вспыхнула за левым глазом, разлилась по затылку, сжала виски ледяными тисками. Мир качнулся — деревья поплыли, земля под ногами стала ватной. Я не услышал даже собственного выдоха: только нарастающий гул в ушах, который заглушил всё.       Ноги подкосились. Я упал сначала на колени, потом на бок, чувствуя, как холодная трава касается щеки. Глаза закрылись сами. Сознание уплывало куда-то в темноту, в пустоту, в ту самую черноту, где не было ни боли, ни памяти, ни сожжённых тел. — …исуи? — услышал я сквозь шум в ушах. — Шисуи!       Голос куноичи — впервые в нём появилось что-то, кроме равнодушия. Испуг? Беспокойство? Я не мог разобрать.       Тридцать дней… перекрёсток… Лин…       Тьма поглотила меня. Последнее, что я почувствовал, — чьи-то руки, подхватившие меня за плечи, и тихий, почти неслышный вздох над ухом.       Я провалился в беспамятство.

***

Боль. Именно с болью я и проснулся через несколько дней.       Меня экстренно доставили в Коноху после того, как я потерял сознание. Ни шанса на побег... Куноичи из АНБУ, наверное, доложила по инстанциям, и меня подхватили, упаковали и привезли сюда, даже не спросив, хочу ли я в больницу. Хотя, судя по тому, как раскалывалась голова, хотел.       Запах спирта, так въевшийся в моё нутро, отзывался в порывах тошноты, едва сдерживаемой. Больничная палата — белые стены, стерильная тишина, капельница, впившаяся в вену. Рядом никого не оказалось. Деревня ожидала в предрассветной тьме за окном.       Итачи должен будет вернуться другим путём. С другим отрядом. С другим лицом и именем.       Удастся ли мне его узнать? Навряд ли. По крайней мере, не с первого раза.       Я оглядел свой прикроватный столик.       Как мило.       Целая выставка. Кто-то явно постарался.       Первым в глаза бросилась стопка книг. Детективы. Любимый жанр Рюичи, моего лечащего врача. Записка: «Читай, пока лежишь. И не вставай резко. Рюичи».       Дальше — коробка с рисовыми сладостями. На коробке каллиграфическим почерком: «Поправляйся. И не смей больше так пугать Микото». Подпись: Фугаку. Вот это сюрприз. Я ожидал нотаций, выговора, может, даже вызова на ковёр. А получил моти.       Рядом — небольшой букетик полевых цветов. Без записки. Но я узнал: Микото. Она всегда так делала.       Ещё одна вещь — флакон с маслом для волос. И записка: «Для твоих кудрей. Не благодари. Йоширо». Я перечитал три раза. Йоширо? Я не знал, плакать или смеяться. Решил просто отложить флакон в сторону. Подарок есть подарок.       А потом — стопка визиток. Я перебрал их. Некоторые имена были знакомы: коллеги по АНБУ, несколько клановых старейшин, пара джонинов, с которыми я пересекался на миссиях. Но были и другие.       «Ласка, стрип-клуб "Красный фонарь". Всегда рады видеть Шисуи-сама!» — я вытаращился на визитку. Ах да, «Красный фонарь». Мы там действительно были. Йоширо знал там всех, Рюичи выиграл соревнование по питью сакэ на руках, а Айко охмурил главную танцовщицу. Визитка, видимо, оттуда. Рядом — ещё одна: «Таня, помнишь ту ночь? Звони, если что». Я не помнил никакую Таню. И никакую ночь. Третья визитка гласила: «Скидка 20% для постоянных клиентов. Для Шисуи-сама — 30%». Постоянных клиентов? Я не постоянный клиент. Но в тот вечер мы действительно оставили там кучу денег.       Я отложил визитки в отдельную стопку. Решил не думать.       И тут я заметил два предмета, которые лежали отдельно, чуть в стороне.       Первое — маленькая, криво слепленная фигурка из пластилина. Оранжевая. С торчащими ушами и улыбкой до ушей. На обороте корявыми буквами выцарапано: «Братик Шисуи, выздоравливай! А то мне та-а-ак скучно! Наруто». Я рассмеялся. И сразу пожалел — рёбра отозвались тупой болью. Идиот. Милый идиот.       Второе — аккуратно сложенный листок с каллиграфическим иероглифом «здоровье». Рядом — маленький пузырёк с каким-то травяным сбором. Записка без подписи, но я узнал почерк: сухой, чёткий, с идеальным наклоном. Саске. Значит, проведал. Молча. Как всегда. Сбор, наверное, от Микото, но передал через него. Я убрал пузырёк в тумбочку.       На краю тумбы лежали обертки от съеденных рыбных батончиков. Я усмехнулся. Несмотря на своё великодушие, Айко бессилен перед своими же подарками.       Я посмотрел на дверь. Вспомнил, как меня тащили по лесу — чьи-то руки, тяжелое дыхание, запах пота и трав. Это была она. Та самая куноичи из АНБУ, что неотступно следовала за мной в трёх шагах.       Она притащила меня сюда. Не дала умереть.       И в этот раз дверь открылась.       Она вошла бесшумно — в чёрной форме, без маски. Лицо обычное, даже не запоминающееся. Тёмные волосы собраны в низкий хвост, глаза спокойные, почти пустые. Но в них не было равнодушия. Что-то другое — может быть, усталость. Может быть, сожаление. — Ты, — сказал я хрипло. — Это ты меня притащила. — Да, — ответила она. — Я так и не узнал, как тебя зовут.       Она помолчала, потом произнесла: — Накано Такэко. — Такэко, — повторил я. — Спасибо. — Это моя работа, — ответила она. — Работа — следить. А не тащить на себе полутрупа.       Она не ответила. Просто стояла у двери, сложив руки за спиной. — Ты тогда молчала. Даже когда я спрашивал, как тебя зовут. — Не положено.       Я усмехнулся: — А сейчас положено? — Сейчас... — она запнулась. — Сейчас вы сами спросили. И я подумала... что могу ответить.       Я смотрел на неё. В её глазах не было страха, не было жалости. Только странное, почти профессиональное спокойствие. Но что-то в ней было другое — не как у тех безликих агентов, что сменяли друг друга. — Вы нужны Деревне, — сказала она. — И не только Деревне. Вы нужны... людям. Которые оставили это всё.       Она кивнула на столик с подарками. — Мне было приказано следить за вами. Но я не ожидала, что вы... окажетесь таким. — Каким? — Живым, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Несмотря на всё, что с вами сделали, вы всё ещё здесь. И вы всё ещё боретесь.       Я не знал, что ответить. Слова застряли в горле. — Спасибо, Такэко, — наконец сказал я.       Она кивнула и вышла, оставив дверь приоткрытой.       Я остался один. Смотрел на столик, заваленный подарками. Рыбный снек от Айко, пластилиновый Наруто, сбор от Саске, масло от Йоширо, моти от Фугаку, цветы от Микото, книги от Рюичи, визитки из стрип-клуба... И тишина, которая вдруг перестала быть пустой.       Она сказала: «Ты нужен». Не Деревне. Не миссиям. А просто — нужен. Этим людям. И ей, наверное, тоже.       Я закрыл глаза, но мысли не утихали. Они вились вокруг одного — сделки, которую предложил мне тот человек в маске.       Я тогда не знал, верить ли ему. Не знаю и сейчас. Но если есть хоть один шанс, что она жива... что Лин не умерла... Я сжал простыню в кулак. Грудь сдавило.       Но что я скажу им? Всем, кто оставил эти подарки? Фугаку, который прислал моти и, наверное, сам переломал все ногти, пытаясь написать что-то тёплое? Наруто, который слепил эту уродливую, но бесконечно родную фигурку? Саске, который пришёл молча и оставил своё «здоровье» без единого слова? Йоширо, который, несмотря на свой нрав, притащил мне масло для волос? Рюичи, который не спал ночами, пытаясь понять мои проклятые глаза? Микото, которая каждый раз ставит цветы, даже не надеясь на благодарность?       В форточку тихо стукнули. Я повернул голову — рыжая морда с умными жёлтыми глазами просунулась между рамой и стеклом, оглядела помещение, оценила обстановку. Айко всегда так делал — сначала изучал, потом входил. — Можно? — спросил он тихо, вежливо. — Давно пора, — ответил я хрипло.       Кот проскользнул внутрь, аккуратно приземлился на подоконник, поправил лапой сбившийся воротничок — маленький чёрный бант, который он носил по торжественным случаям. Сегодня, видимо, был такой случай. — Прошу прощения за задержку, — сказал Айко, спрыгивая на тумбочку и обходя подарки с видом знатока, оценивающего коллекцию. — Приёмный покой — ужасное место. Кричат, пахнет эфиром, медсёстры пытались меня поймать. Пришлось идти в обход, через чёрный ход и вентиляцию. — Ты всегда знаешь пути, — усмехнулся я. — Знание — сила, — философски заметил Айко, усаживаясь на край кровати.       Он окинул взглядом столик: — О, мои подарки. Рыбный снек, как я просил. Надеюсь, ты не против, что я его уже съел? Я решил не дожидаться твоего пробуждения. Во-первых, рыба не терпит промедления. Во-вторых, кто-то должен был проверить, не отравлен ли он. В-третьих, я был голоден. — Ты всегда голоден, — заметил я. — Это свойство живого организма, — парировал Айко. — А не свойство души. Кстати, детективы от Рюичи — хороший выбор. Я уже пролистал один, пока ты спал. Концовка предсказуема, но стиль приятный. — Он покосился на визитки из стрип-клуба и фыркнул. — Йоширо, конечно, оригинал. Но масло для волос — вещь достойная. У тебя кудри, Шисуи, они требуют ухода. Не будь как Рюичи, который моет голову хозяйственным мылом.       Я невольно улыбнулся. — Ты всегда такой зануда? — Я — ниннеко, — важно ответил Айко, устраиваясь на моих коленях. — Ниннеко не зануды, они носители культуры. А теперь рассказывай, что тебя гнетёт. Твоя чакра гудит, как трансформаторная будка.       Я рассказал. О человеке в маске, о сделке, о том, что Лин, возможно, жива. О том, что через месяц нужно будет выбирать — остаться в Конохе или уйти на перекрёсток у реки Накано.       Айко слушал молча, только иногда поправлял бант лапой. В его жёлтых глазах не было спешки, только спокойное, чуть ироничное внимание. — Ты просишь моего совета? — спросил он, когда я закончил. — Просто слушай. Мне нужно выговориться. — Это понятно, — кивнул Айко. — Но раз ты выговорился, позволь и мне сказать. Ты — не предатель. Ты тот, кто возвращается. Даже когда хочет уйти. Я прожил девять жизней, Шисуи, и в каждой видел таких, как ты. Они всегда выбирали оставаться. Не потому что боялись, а потому что понимали: дом — это не стены. Это те, кто ждёт. Кто приносит моти и цветы. Кто лепит уродливые фигурки. Кто тащит тебя на себе через лес, даже не зная твоего имени.       Он замолчал, потом добавил: — И кто приходит через форточку, потому что знает: тебе страшно одному. — Айко... — Не благодари, — кот отвернулся, делая вид, что рассматривает капельницу. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради рыбы. И ради детективов. И ради того, чтобы кто-то ценил мою культурную программу.       Я погладил его по голове. Он замурлыкал — сначала сдержанно, будто нехотя, потом громче, теплее. — Спасибо, — сказал я. — Спи, — ответил Айко, сворачиваясь клубком. — Завтра подумаешь. И послезавтра. А решение придёт само.       Я откинулся на подушку. В голове всё ещё крутились обрывки: перекрёсток у реки Накано, полночь, его голос — «ты никогда её не найдёшь». Но рядом были эти подарки. Эти люди. Этот кот. И Такэко, которая сказала: «Ты нужен».       Может быть, я останусь. Может быть, я пойду. Но сегодня — я здесь. И это уже что-то.       Я закрыл глаза. Дыхание выровнялось. — Спокойной ночи, Айко. — Спокойной ночи, Шисуи, — тихо ответил кот. — И помни: ниннеко не дарят подарки. Они дарят присутствие. — Я запомню. — Запомни. И купи мне ещё рыбы. Не солёной, свежей. — Хорошо. — И книгу. Не детектив — поэзию. Басё. Для культурного развития. — Хорошо. — И... — Айко, спи.       Кот вздохнул, затих. В палате стало тепло и уютно, как давно не было. Только капельница тикала, отсчитывая секунды до утра. И где-то далеко, за стенами больницы, Коноха спала — та самая Деревня, которая держала меня на цепи. Но в этой цепи, оказывается, было и тепло. И люди, ради которых стоило остаться.       А решение — оно подождёт. До завтра. До перекрёстка. До того момента, когда нужно будет выбирать.       А пока — просто спать.