Азартная игра I

Сладкие сны обуревали Лин — если это вообще можно было назвать снами. Она не приходила в себя. Просто лежала, дышала, цеплялась за жизнь одному ей ведомым упрямством. Но я видел, как она гаснет. Медленно, по капле — как прогорает свеча, когда в комнате кончается воздух. Я сидел у её койки в полуразрушенном госпитале, смотрел на её лицо — бледное, заострившееся, чужое, — и не чувствовал почти ничего.       Это «почти» пугало больше, чем сама пустота.       Раньше я сгорел бы дотла от одного её взгляда. Раньше моё сердце разорвалось бы от бессилия. Но теперь — тишина. Печать, которую она наложила на меня много лет назад, исчезла, а вместе с ней исчезло и что-то ещё. Что-то, что я считал собой. Я смотрел на её закрытые глаза и пытался понять: то, что осталось, — это любовь? Или только вина за то, что любовь куда-то ушла? Я не знал. И некому было спросить.       За окнами госпиталя, в разрушенных кварталах, Деревня переживала свои первые дни без Хокаге. Старик отдал всё, что имел. Похороны отгремели вчера — тихие, скомканные, без привычной торжественности. Не до церемоний, когда улицы ещё дымятся. Генины рыдали громче всех — они вообще не умели тихо. Наруто стоял у самого гроба, и его лицо было таким, что я отвёл взгляд. Я знал этот взгляд. Я сам так смотрел когда-то.       И снова я не справился.       Осознание пришло не сразу. Только когда я очнулся и встретил холодный, оценивающий взор Данзо. Я лежал, перетянутый бинтами, как мумия, и каждое движение давалось с трудом. Паралитический яд, которым Такэко угостила меня напоследок, всё ещё бродил в крови. Старейшина стоял над моей койкой и смотрел так, будто я был не шиноби, а бракованный инструмент. — Ты провалился, — произнёс он. Голос его был сух, как шелест бумаги. — Едва не попал в лапы Орочимару. Позволил вывести себя из строя. Хирузен мог бы выжить, если бы ты был там, где тебе велено. А теперь ты лежишь здесь — побитый девчонкой. Как кусок мяса. Бестолочь.       Последнее слово он выплюнул, и оно упало между нами, как дохлая муха. Я не ответил. Я вообще не хотел говорить — ни с ним, ни с кем. Медленно, игнорируя боль в перебинтованных пальцах, я потянулся к пачке сигарет, забытой Рюичи на тумбочке. Прикурил короткой вспышкой огненной техники. Затянулся. Дым обжёг лёгкие, но хотя бы что-то почувствовал. — Да пошёл ты, — сказал я, выпуская дым ему под ноги. — Не тебе меня судить. Ты был жив, пока Третий был жив. Теперь — лучше отойди. Все мы знаем, что змея проникла в Коноху по твоим старым каналам. Тем, что ты словно нарочно оставил открытыми.       Данзо ухмыльнулся — тонко, едва заметно. — Деревня в крахе, Учиха. — Данзо не повышал голоса. Он вообще никогда не повышал. Говорил ровно, вкрадчиво, как читал лекцию. Пальцы его, сложенные на набалдашнике трости, чуть постукивали — раз, два, три. Метроном, отмеряющий моё терпение. — Думаешь, меня интересует политика? Я делаю всё, чтобы восстановить баланс. Ты стал опасен. Без Хокаге ты — пёс без цепи.       Он сделал паузу. Губы его дрогнули — не улыбка, так, намёк. — Три раза поднимался вопрос о твоей ликвидации, и знаешь — все три раза именно я его отклонял. — Трость чуть качнулась вправо, влево. Он смотрел на меня не мигая. — Подумай ещё раз, кто твой враг, а с кем стоит дружить.       Я смотрел на него исподлобья. Сигарета тлела в пальцах. Я не затягивался — просто держал, смотрел, как дым тянется вверх, к потолку, где трещины складывались в карту неведомой страны. Потом выпустил струйку — медленно, себе под ноги. — Ты опять ставишь на Лин. — Голос мой был ровным, но внутри всё кипело. — Если она очнётся — она больше не станет этим заниматься. Я не позволю помыкать нашими сердцами ради ваших игр.       Я поднял глаза. Взгляд — тяжёлый, прямой. — И ликвидировать меня вы всё равно не смогли бы. Клан Учиха ещё дышит. И Верхушка всё ещё боится его потенциала.       Он не удивился. Даже не разозлился. Просто улыбнулся — так, как улыбаются старые шахматисты, глядя на доску, где фигуры уже расставлены, а партия давно просчитана до конца. Уголки губ приподнялись — ровно настолько, чтобы это нельзя было назвать ни насмешкой, ни одобрением. — Ты знаешь слишком мало. — Он чуть наклонил голову. Жёсткий воротник плаща скрипнул. — Вспомни своего отца. Ему это не сильно помогло.       Он замолчал. Выдержал паузу — длинную, как приговор. — То дело, — он поднял палец, сухой, с пожелтевшим ногтем, — я лично передал Хирузену. Чтобы ты понимал, в какую игру ты вошёл.       Трость стукнула об пол — раз. Тихо, но отчётливо. — Так что не списывай нас со счетов. Дружи с нами, Учиха. Пока новый Хокаге не назначен.       Он развернулся. Плавно, как танцор — или как палач, который уже всё решил и теперь просто уходит.       Я окликнул его. Слово вырвалось раньше, чем я успел подумать. — Только при одном условии.       Он замер. Не обернулся. Только трость замерла, и тень на стене замерла вместе с ней. — Какое условие мне ставит Шуншин-но-Шисуи? — В голосе его сквозила насмешка, разбавленная любопытством. Он чуть повернул голову — настолько, чтобы я видел край его скулы, седую бровь, блеск глаза из-под повязки. — Реабилитация и помилование Узумаки Лин.       Он расхохотался. Сухо, отрывисто, как кашляет старик, который уже и забыл, когда в последний раз смеялся по-настоящему. — Мог бы попросить что-то более важное. — Он покачал головой, и в этом движении скользнуло что-то почти человеческое — досада? уважение? — Но не уверен, что в этом есть смысл. Она умирает.       Повисла тишина. Я сжал сигарету — пальцы дрогнули, пепел упал на пол. — Впрочем… — он поднял руку, вяло, как отмахиваясь от мухи, — если нам удастся её спасти — я вынесу вопрос на обсуждение. Но поддержку нового Хокаге ты будешь искать сам. Это уже не моя юрисдикция.       Он отвернулся. Шаг. Второй. — Прощай, Учиха.       Трость застучала по кафелю — размеренно, неспешно, как сердце, которое не боится остановиться, потому что его, кажется, и нет вовсе.       А я остался стоять, глядя в спину, которая уже скрылась за поворотом. Сигарета догорела до фильтра. Я затушил её о стену, не чувствуя жжения. Потом усмехнулся — одними уголками губ, без звука.       «Мог бы попросить что-то более важное»? А что может быть важнее человека, который ещё дышит?       С тех самых пор я стал пешкой в игре Старейшин — но именно этот статус, как ни странно, открывал двери. В особую палату. В закрытое крыло, куда не пускали никого без грифа «допущен». В серую зону для неперсонифицированных — проще говоря, для тех, кого вычеркнули из списков живых, но пока не списали в мёртвые. По типу Лин.       Я сидел у её койки. Вокруг — тишина, разбавленная мерным писком приборов. Где-то за стеной, в общих коридорах, стонала и кашляла Деревня, но сюда эти звуки не долетали. Здесь было отдельное пространство — стерильное, холодное, почти могильное.       Я смотрел на неё: всё то же лицо, тот же шрамик на щеке, та же родинка над бровью. Те же черты, которые я когда-то знал наизусть. Но что-то ушло. Что-то, что не фиксировали приборы. Волосы, остриженные неровно, едва до плеч, рассыпались по подушке тусклыми, безжизненными прядями — не было в них прежнего огня. Она дышала ровно, почти незаметно. Грудь поднималась и опускалась так слабо, что, казалось, сама жизнь в ней держится на честном слове.       Я смотрел на неё и не мог оторвать взгляд. Не потому что надеялся. Не потому что верил. Просто не мог. Как заворожённый. Как прикованный. Как человек, который потерял всё и теперь сидит перед единственным, что ещё не рассыпалось в прах.       Где-то глубоко, под слоем вины и пустоты, шевелилось что-то — не чувство, а скорее память о нём. Но я не давал ему хода. Просто сидел. Смотрел. И ждал. Сам не зная чего.       Я даже не заметил, как он вошёл. Шаги Рю-куна всегда были тихими — профессиональная привычка ирьёнина, — но сейчас они просто утонули в мерном писке приборов и вязкой, ватной тишине этой палаты. Он возник из полумрака, как призрак, и молча опустился на стул по другую сторону койки. Только тогда я поднял голову.       Выглядел он скверно. Пол-лица — сплошной багровый отёк, глаз заплыл, бровь рассечена, повязка на лбу насквозь промокла чем-то тёмным. Двигался он тяжело, осторожно, словно после каждого вдоха ждал, что внутри что-то хрустнет. Но я смотрел не на его лицо. Я смотрел на его руки. Длинные, с аккуратными ногтями, руки целителя, которые сейчас лежали на коленях, сжатые в кулаки. Костяшки были сбиты. Под ногтями темнело что-то, что не отмывается простой водой. — Досталось, — сказал я. Не спросил. — Пустяки, — он отмахнулся, но вышло неубедительно. — Один из Суны... дети.       Больше он ничего не добавил. И мне не требовалось. — И что с ним сталось? — спросил я после паузы.       Рю-кун поднял на меня свой единственный пока что видящий глаз. Взгляд был спокойным, ровным — слишком ровным для человека, который только что пережил бой. — Не нашли. Даже не опознали.       Он не отвёл взгляд. Я тоже. Между нами повисло что-то густое, невысказанное — то, что не требовало слов и не выносится наружу. — Дети целы? — спросил я, просто чтобы дать ему возможность ответить.       Он помолчал, и это молчание сказало больше, чем любой ответ. — Почти, — выдохнул он наконец.       Я не стал допытываться. — Долго ты тут собрался сидеть? — спросил он после долгой паузы. — Не могу уйти... — сказал я.       И это было правдой. Боялся, что, если уйду, она перестанет дышать. И никто этого не заметит.       Более того, мой особняк напоминал сейчас руины: крыша просела, второй этаж зияет дырами в небо. Я мог бы ночевать в комнате бабули, но окно выбило взрывной волной, и теперь оттуда дуло так, что зубы стучали. Повсюду валялись осколки — мелкие, острые, они хрустели под ногами и забивались в щели половиц. Я зашёл туда однажды, постоял, посмотрел на этот бардак… и просто вышел.       Убираться было лень. Я только-только отошёл от паралитического яда, каждое движение давалось с болью, а перспектива ползать по полу с веником и тряпкой вызывала тоску.       Рю-кун хмыкнул — негромко, но в этом хмыканье мне послышалось что-то похожее на понимание. Он не стал читать нотаций. Он вообще умел молчать так, что это не давило. Просто сидел напротив — побитый, уставший, но живой, — и его присутствие было единственным, что напоминало: за стенами этой палаты ещё существует что-то. Кто-то.       Так я и прописался здесь: раскладушка, брошенная кем-то из медперсонала, казённый стул, её палата. Спал, не раздеваясь. Ел, когда приносили. Смотрел на неё. Ждал. — Фугаку-сама искал тебя. Нужна помощь по Клану.       Я потрепал волосы. Чёрт. А я ведь только понадеялся на отпуск. Заслужил ведь, казалось бы. Паралитический яд, пробуждение под осуждающим взором Данзо, полная потеря боеспособности почти на неделю, разрушенный дом, бессонные ночи на раскладушке в больничном крыле. Чем не повод для небольшого отдыха? — Скажи, что не нашёл меня, — предложил я.       Рю-кун даже не обернулся, но в его голосе скользнула тень иронии: — Он поднимет на уши всю Деревню. — У него уже есть целый и помилованный Итачи. Зачем ему я? — Снова конфликт с Деревней. Ты должен присутствовать на следующем собрании Кланов. Итачи... ещё не допущен к делам.       Я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Не хочу.       Рю-кун медленно повернулся — всем корпусом, потому что шея, видимо, ещё не вращалась. — Что? — Не хочу, — повторил я с нажимом, чувствуя, как внутри поднимается мелкое, совершенно детское упрямство. — Не хочу собраний. Не хочу переговоров. Не хочу восстанавливать квартал, проверять семьи, таскать брёвна, кланяться старейшинам и делать вид, что мне есть до всего этого дело. Я только-только перестал харкать кровью, Рю-кун. У меня до сих пор осколки в боку болят. Я сплю на раскладушке. Дай мне хоть неделю. Одну. Маленькую. Неделю.       Рю-кун выслушал эту тираду с каменным лицом. Потом вздохнул и поправил сползающую повязку. — Хорошо, — сказал он. — Тогда Фугаку-сама придёт сюда сам.       Я замер. — Что? — Придёт. Сюда. В палату. К этой самой койке. — Он кивнул на Лин. — Будет стоять над тобой и спрашивать, почему ты уклоняешься от обязанностей. А ты будешь сидеть вот так, с этой же физиономией, и пытаться придумать отмазку.       Я представил. Поморщился. — Ты же знаешь — он придёт, — добавил Рю-кун почти ласково. — Ты ему нужен. А когда ты ему нужен, он становится… ну, ты помнишь.       Я помнил. Особенно ту сцену в кабинете, когда он швырял в меня квитанцию за воду и орал, что я позор клана. Представил, как он стоит здесь, в этой серой палате, заслоняя собой единственный источник света, и его густой командирский бас разносится по коридору, пугая медсестёр. Представил, как он смотрит на Лин, потом на меня — и в его глазах читается всё, что он думает о джоунинах, которые прячутся в госпитале, вместо того чтобы работать. — Ладно, — сдался я, чувствуя себя глубоко обиженным и несправедливо притеснённым. — Скажи ему, что приду. Но мне надо покормить чем-то ворон. Они, между прочим, голодные, и кратер возле моего дома лишил их постоянного места жительства. И мне еще нужна койка где-нибудь в пределах клана. Я не могу больше спать на этой раскладушке. — Передам, — кивнул Рю-кун. — Но за ворон... давай сам. Я не буду просить у него мешок птичьего корма. У меня чувство самосохранения ещё есть. — Нет, сделай милость, — буркнул я. — Ты же мой лечащий врач. — Я тебе не секретарь.       Рю-кун закатил свой единственный пока что видящий глаз. Но я успел заметить, как дрогнул уголок его разбитых губ. Кажется, он всё-таки улыбнулся.       Большую часть времени я ждал ответов от Джирайи. Он обещал привести Цунаде в Деревню, и это был единственный козырь, который у меня оставался. Правда, с самой Принцессой Слизней мы расстались не на самой приятной ноте. Но теперь это не имело значения. Объяснить, что происходит с Лин и как это лечить, могла только она.       Рюичи тоже не сидел без дела. Он то и дело склонялся над койкой, вглядывался в её лицо, проверял зрачки, щупал пульс на запястье — осторожно, почти благоговейно, как прикасаются к музейному экспонату. Лин не подавала признаков жизни — в том смысле, в каком их подают нормальные люди. Она дышала. Сердце билось. Но на этом всё. Ни движения, ни стона, ни дрожи век. Рю-кун хмурился, молчал и, я знал, прикидывал свои варианты. Вариантов, судя по его лицу, было немного.       Я выдвинул ящик прикроватной тумбочки и достал тонкую папку — всё, что удалось выудить из больничного архива, пока медсёстры меня не выгнали. Анализы. Справки. Какие-то графики, испещрённые мелким убористым почерком, от которого у меня начинало рябить в глазах. Я честно пытался разобрать хоть слово. Не смог. Медицинский язык — это какой-то особый шифр, недоступный простым смертным.       Я протянул пачку Рю-куну: — Поможешь расшифровать?       Его брови поползли наверх. Он хмыкнул, качнул головой — то ли с сочувствием, то ли с профессиональным интересом, — и взял бумаги. Опустился на стул, склонился над листами, и его лицо стало тем особенным, «рабочим» лицом, которое я видел у него только в операционные часы.       Тишина висела в палате плотная, как вата. Приборы пищали. Я смотрел на Лин и ждал.       Рю-кун водрузил очки на нос, разложил бумаги на коленях и начал читать — не для меня, а скорее для себя, как читают примечания к особенно сложному случаю. — Показатели чакрального фона — ноль целых, три десятых от нормы. Тенкецу не блокированы, но и не активны. Каналы пусты — не сужены, не воспалены, а именно пусты.       Он перевернул страницу. — Регенеративные процессы замедлены до критической отметки. Нервная проводимость сохранена, но снижена до уровня вегетативного минимума — тело поддерживает дыхание и сердцебиение, но не более. Мозговая активность есть, но она как при глубоком сне. И — вот, смотри, — он ткнул пальцем в строку, — нет реакции на внешние раздражители. Вообще. Как будто её сознание отключено от тела.       Он перевернул страницу, пробежал глазами. — Биохимия в норме — удивительно, кстати, при таком истощении. Крови в моче нет. Токсинов нет. Органы целы. Воспалительный процесс отсутствует. Если смотреть просто на цифры, она… — он осёкся, подбирая слово, — она не умирает. Но и не живёт. Она в нулевой точке.       Он перевернул ещё один лист. Долго молчал, вчитываясь. Потом начал читать вслух — монотонно, как зачитывают приговор: — Экспертиза структуры печати… стиль наложения идентифицирован… как принадлежащий Орочимару. В ядре печати обнаружена законсервированная чужеродная чакра… генетический анализ…       Он запнулся, посмотрел на меня поверх листа. — Не буду загружать. Короче: твоя чакра. Откуда взял — не сказано.       Я не понял половины слов. Генетический анализ. Ядро печати. Чужеродная. Но одно зацепилось — «твоя чакра».       Он снова уткнулся в бумагу. — Принцип работы — ключ-замок… при контакте с исходным источником запускается механизм необратимого отключения энергообмена… Результат классифицируется как… — он сощурился, водя пальцем по строчке, — постконтактный чакральный ареактивный синдром. Или чакральная иммобилизация по ключевому типу. Организм забыл, как вырабатывать чакру.       Он опустил лист. Посмотрел на меня.       Я смотрел на Лин. На её закрытые глаза. На капельницу. — То есть… — начал я и замолчал. Не знал, как спросить. — Орочимару сделал так, что ты стал ключом, — сказал Рюичи. — Когда ты наложил на неё гендзюцу — замок захлопнулся. Навсегда. Теперь её тело больше не знает, как вырабатывать энергию. Оно забыло.       Я не ответил. Только смотрел на её лицо. И чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно затягивается тот самый узел, который уже не развязать.       Он замолчал, давая мне переварить. Я смотрел на Лин — на её неподвижное лицо, на неровные пряди, на едва заметное дыхание. — Значит… — голос мой прозвучал глухо, — я запустил это. Буквально. Моя чакра. Моё прикосновение.       Рю-кун не стал смягчать. — Да. Ты стал ключом. Не специально, но это ничего не меняет.       Я отвёл взгляд. Внутри что-то медленно оседало — не ярость, не боль, а холодная, тягучая вина. Я должен был защищать её. Я стал тем, кто её убил. Не мечом — собой. — И что теперь? — спросил я. — Честно? — Рю-кун посмотрел мне в глаза. — Я не знаю. Медицина здесь бессильна. Это не болезнь — это поломка на уровне самой сути. Нужна Цунаде. — Цунаде, — эхом повторил я, как заклинание. — Она единственная, кто видел что-то подобное. Если и она не справится…       Он не договорил. Да и не нужно было.       Я думал. А что, если… я снова её потеряю? Снова — из-за своей ошибки. Словно старая рана, которой суждено кровоточить вечно, открылась вновь, и я уже чувствовал этот липкий, холодный ужас, поднимающийся откуда-то из живота. Я не смогу так. Я не смогу простить себя. Мысль эта была не просто словами — она вгрызалась в сознание, как ржавый гвоздь, который забивают глубже с каждым ударом пульса.       В висках забила тревога. Не просто забила — взорвалась глухой, пульсирующей болью, от которой мир перед глазами на секунду потерял резкость, расплылся акварельным пятном. Я стал оттягивать кудри, пальцы судорожно впились в пряди у корней, натягивая кожу до белизны. Физическая боль, резкая и обжигающая, хоть немного приглушала ту, другую — что разъедала изнутри. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Не помогает. Только звон в ушах нарастает, только ком в горле становится всё больше. Где-то на краю сознания пульсировала одна-единственная, леденящая кровь картинка: она снова уходит в темноту, а я смотрю ей вслед, не в силах даже руку протянуть.       Рюичи словно считал это быстрее меня. Он даже не поднял головы от бумаг — просто замер на секунду, ручка застыла над листом, и я понял: он чувствует. Мою чакру, которая сбилась в тревожный, рваный ритм, мою боль, которую я так тщетно пытаюсь спрятать. — Снова? — спросил он глухо, почти утверждая, а не спрашивая. — Снова, — выдохнул я. Голос прозвучал чужим — хриплым, надломленным.       Он нехотя поднялся на ноги. Скрежет стула по полу резанул по ушам, отозвался в затылке новой вспышкой. Он встал позади меня — я почувствовал тепло его рук, ещё не касавшихся, но уже прожигающих кожу сквозь ткань. Пальцы легли на виски — холодные, уверенные, профессиональные. Ничего лишнего. Только тихий, размеренный выдох над самым ухом. — Ты и сам не восстановился, — сказал он, начиная медленные, круговые движения. Его голос звучал ровно, без тени жалости, и от этого становилось чуть легче. — Посиди так минут десять. И прекрати накручивать себя. Выход всегда есть. — Да, — ответил я, чувствуя, как под его пальцами боль отступает — медленно, миллиметр за миллиметром, как морская волна, которая накатила и теперь, нехотя, откатывает назад, обнажая мокрый, израненный песок. — Но, возможно, остался лишь тот, что мне не нравится.       Он не ответил. Только продолжил свои манипуляции — мягкие, настойчивые, властные. Чакра из его ладоней проникала под кожу, распутывала узлы, успокаивала воспалённые нервы. Боль отступала. Но вместе с ней уходило и то хрупкое, почти истерическое напряжение, которое держало меня на плаву. Осталась только пустота. И мысль — холодная, острая, как лезвие: я спасу тебя. Даже если мне придётся отдать свою жизнь ради этого. Лин.       Я смотрел на неё. Она лежала на кушетке, бледная, с тёмными кругами под глазами, и её дыхание было таким тихим, что я боялся — вдруг оно прервётся? Вдруг она просто исчезнет, как дым, как сон, как всё, что было до этого? В её волосах ещё оставался тот самый — невозможный, живой — рыжий оттенок. Как последний уголёк в потухшем костре. Как надежда. Я вглядывался в её лицо, боясь моргнуть, и внутри, где-то там, куда не добралась даже усталость, тихо, но отчаянно теплилось: только бы не опоздать. Только бы успеть.       Я думал, где оставил ту печать с техникой, что досталась мне от Ширы.

***

Цунаде-сама с великим праздником встретили в Конохе. Факелы вдоль главной улицы, толпа зевак, сбежавшихся поглазеть на легенду, и почётный эскорт из трёх перепуганных чуунинов, которые не знали, куда девать глаза. Говорят, она даже улыбнулась, когда ей вручили букет — огромный, пышный, перевязанный алой лентой. Говорят, эта улыбка была первой за много лет. Но я этого не видел. Я был в квартале Учиха, разбирал завалы после вторжения, спорил с Фугаку о восстановлении клановых архивов и делал вид, что моё сердце не разрывается от мысли, что Лин там, в госпитале, одна.       А потом какой-то генин влетел в комнату, где я перебирал какие-то свитки, запыхавшийся, с горящими глазами, и выпалил: «Цунаде-сама в госпитале. Требует Вас. Немедленно». Я даже не спросил зачем. Просто вскочил и побежал.       Забыв про работу по Клану, про Фугаку, про груду бумаг, которая ждала моей подписи, про всё на свете, я помчался через всю Деревню лишь по одному её кличу. Сколько мне потребовалось? Меньше минуты. Перемахивая через крыши, огибая дымящиеся руины, перепрыгивая через поваленные деревья и ошалевших генинов, я летел, как угорелый, чувствуя, как ветер свистит в ушах, а рёбра ноют в такт каждому прыжку. В голове стучало: она там. Лин. И Цунаде — последний шанс.       Я ворвался в госпиталь, едва не сбив с ног медсестру с капельницей. Коридор пах хлоркой и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который всегда сопровождает безнадёжных пациентов. Где-то за стеной плакал ребёнок. Где-то тикали часы, отсчитывая секунды, которых у Лин оставалось всё меньше.       Она ждала в палате. Цунаде. Я толкнул дверь — она не была заперта — и замер на пороге, пытаясь отдышаться.       Она стояла у окна, заложив руки за спину, и смотрела куда-то в серое, дымное небо. Невысокая — метр шестьдесят три, не больше — но стояла так, будто занимала всю комнату. Длинные светлые волосы, почти пепельные, были собраны в два тугих хвоста, спадающих ниже плеч. Тяжёлая чёлка до середины щеки обрамляла лицо с острыми скулами и чуть тяжеловатой челюстью. Карие глаза — кофейные, глубокие — смотрели на мир с той особенной усталой мудростью, которая бывает только у тех, кто видел слишком много смертей. На лбу — фиолетовая печать в форме ромба, Бьякуго но Ин. На ней была светло-серая туника с глубоким вырезом и синие обтягивающие бриджи. Поверх — травянисто-зелёный плащ-хаори с иероглифом «азартная игра» на спине. На ногах — чёрные сандалии на небольшом каблуке, с тонкими ремешками, оплетающими щиколотки. Губы накрашены розовой помадой, ногти — красным лаком.       Она обернулась на звук. Осмотрела меня с ног до головы — медленно, безжалостно, как смотрят на дохлую рыбу на прилавке. Я стоял, тяжело дыша, и чувствовал себя нашкодившим ребёнком. В висках стучало — от бега, от страха, от надежды, которую я боялся впустить.       За её плечом, чуть сзади и слева, стояла девушка — поменьше ростом, с тёмными волосами, собранными в аккуратное каре, и внимательными, чуть испуганными карими глазами. Шизуне, её вечная тень. В руках — тяжёлый саквояж с медсестринским крестом. В углу, бледный, с перевязанной головой притаился Рю-кун. Его единственный открытый глаз смотрел на меня с тревогой, которую он даже не пытался скрыть. — Давно не виделись, Учиха, — голос Цунаде прозвучал низко, с хрипотцой, как у человека, который слишком много пьёт и ещё больше работает. — Выглядишь как всегда хреново. А ну-ка, подойди сюда. Видимо, только тебе больше всех это нужно.       Я повиновался. Шагнул к ней, чувствуя, как ноги ещё дрожат после бега. Затекшие мышцы ныли. Сердце колотилось где-то в горле. — Смотри, Шисуи, — сказала Цунаде, не тратя времени на приветствия. Её взгляд стал прямым, безжалостным — как лезвие скальпеля. — Буду предельно честна. Расклад у нас… хуже некуда, мягко говоря. Она умрёт ближе к концу недели, если ничего не сделать прямо сейчас.       Слова упали в тишину, как камни в колодец. Я слышал, как где-то за стеной звякнула посуда, как Шизуне тихо охнула, как Рю-кун сжал край стола, побелев костяшками. — Я могу предложить лишь отсрочить её кончину, — продолжила Цунаде, и в её голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на усталость. — Не вылечить. Не вернуть к жизни. Просто… дать ей ещё несколько дней. Может быть, неделю. Орочимару, старый змей, знал, куда бить, чтобы выдавить тебя из Деревни.       Она отвернулась, закусив ноготь на большом пальце — нервный, почти детский жест. Её плечи чуть опустились. Длинные светлые хвосты качнулись, закрывая лицо. — Мне жаль, Учиха, — сказала она не оборачиваясь. Голос её был ровным, но в нём звучала та особенная, горькая нотка, которую я слышал только у врачей, которые привыкли терять пациентов. — Это… выше моих возможностей.       Врачу будет всегда трудно произносить такое. В её голосе не было фальшивой бодрости, не было дежурного «мы поборемся». Только горькая, выжженная правда человека, который слишком часто терял пациентов и научился не давать ложных надежд.       Тишина в палате стала вязкой, почти осязаемой. Я смотрел на Лин — на её бледное, заострившееся лицо, на тёмные круги под глазами, на короткие, неровно остриженные волосы, разметавшиеся по подушке. В них ещё оставался тот самый — невозможный, живой — рыжий оттенок. Как последний уголёк в потухшем костре. Как надежда.       Я перевёл взгляд на Цунаде. На её спину, на этот белый халат, на капли йода на манжетах. На женщину, которая, говорят, не проигрывала ни одной битвы. И проиграла самую главную — битву за тех, кого любила. — Цунаде-сама, — сказал я, и голос прозвучал глухо, почти чужим. — Раз ничего не осталось… могу ли я просить Вас помочь мне в последнем варианте? Я… стал невольным владельцем техники, способной восстанавливать жизненную энергию. Это всё… что осталось от Ширы.       Она обернулась медленно. Я увидел её лицо — и внутри что-то перевернулось. В её глазах блестели слёзы. Не пролитые, не вытертые — просто стояли там, в глубине, за этой вечной маской несгибаемости. Я почувствовал укол вины. Не за то, что попросил. За то, что заставил легендарного саннина, принцессу Слизней, вспомнить, что она тоже может плакать. — Что от меня требуется? — спросила она. Голос был ровным, но я слышал — он стал чуть тише, чуть тяжелее.       Я поведал им о сути той техники. О свитке, который Шира отдала мне в последний вечер, в своей прокуренной квартире, когда пахло смертью и сакэ. О том, что это модифицированная техника клана Узумаки — сделка с Богом Смерти, преобразованная для передачи жизненной энергии от донора к умирающему. О том, что для этого спасающий должен сорок девять раз ударить себя ритуальным клинком. Сорок девять раз умереть. И сорок девять раз воскреснуть — если повезёт. О том, что я предлагаю свою жизнь.       И когда я закончил, Рюичи, подсчитавший в голове возможные последствия, не смог держаться в стороне. — Шисуи… это исключено. — Его голос сорвался, стал хриплым, почти злым. Он сделал шаг вперёд — резко, даже слишком резко для человека с перевязанной головой и забинтованной грудью. — Твоё тело ещё не готово к таким нагрузкам.       Он повернулся к Цунаде. В его единственном видящем глазу горела такая ярость, что я невольно сжал кулаки. Не на меня — на ситуацию. На безысходность. — Я видел его результаты, — продолжал Рюичи, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он выплёвывал осколки стекла. — То, что он вместо восстановления жил тут и носился по клановым поручениям, только ослабило его. Прошу Вас, Цунаде-сама, вразумите его…       Он замолчал. Я видел, как дрожат его руки — эти длинные, тонкие пальцы, которые умели делать почти невозможное. Он понял, что сейчас решается вопрос жизни и смерти его друга. Он не мог позволить себе случиться неизбежному.       Но Цунаде-сама не могла с ним согласиться.       Она смотрела на Рюичи долго, тяжело, изучающе. Потом перевела взгляд на меня. Потом — на Лин. На её неподвижное лицо, на тонкую струйку капельницы, на этот бесконечный, мерный писк приборов. — Я услышала тебя, Рю-кун, — сказала она наконец. Голос её был ровным, но в нём появилась та стальная нотка, которую я слышал только у людей, привыкших отдавать приказы на войне. — И я поняла, почему ты так решил. Но…       Она набрала в грудь воздуха. На секунду мне показалось, что она сейчас скажет «нет». Что запретит, что прикажет забыть. Но она сказала другое. — Поступим так. Учиха!       Мы оба встали по струнке — я и Рюичи, два Учиха, два непослушных пациента, два человека, которые слишком много взяли на себя. Шизуне, стоявшая у изголовья койки Лин, тихо хихикнула — коротко, нервно, но в этом смехе было что-то почти человеческое. Живое. — Эм-м... Шисуи, — Цунаде ткнула пальцем в мою сторону. — В течение дня ты мне предоставляешь всё, что получил по этой техник от Ширы. Свиток, записки, все твои дурацкие каракули на полях. Всё.       Она повернулась к Рюичи. Тот снова дёрнулся. Командные голоса женщин почему-то по-особенному воспринимаются в этой Деревне. То ли в крови это, то ли просто усталость делает нас податливыми. — Рю-кун, — голос Цунаде стал жёстче, хотя и не потерял своей глубины. — Находишь пятнадцать чакро-кристаллов. Надо сдержать угасание Лин настолько, насколько это возможно. Выполнять! Без пререканий! — Слушаюсь! — выкрикнули мы в унисон. Голоса слились, как два удара в один такт.       Рюичи уже развернулся к выходу, на ходу перебирая в голове, где достать столько кристаллов, у кого выпросить, у кого украсть. Я остался стоять. Не мог уйти. Не сразу. — Чего встал? — голос Цунаде смягчился, но не потерял командной ноты. — Сейчас, — ответил я. И снова посмотрел на Лин.       Она лежала всё так же неподвижно — ни вздоха, ни дрожи век. Только писк приборов. Только капельница, отсчитывающая секунды, которых у неё оставалось всё меньше. Только её лицо — бледное, заострившееся, но всё ещё живое. Всё ещё здесь.       Я подошёл ближе. Опустился на корточки у койки. Взял её руку — холодную, безжизненную, но знакомую до каждой косточки, до каждой царапины. Пальцы не дрожали. Не было сил даже на дрожь.       Я осмотрел её лицо. Всё также. Тени под глазами стали глубже? Или мне только казалось? Провёл пальцем по её виску, по скуле — кожа была прохладной, но не ледяной. Дыхание — почти незаметное, но ровное. Она была здесь. Она держалась.       Цунаде смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула — так, как вздыхают уставшие тётушки, которые уже всё поняли, но всё равно собираются помочь. — Иди уже, горе ты моё... — сказала она тихо. И в этом было столько усталой нежности, что я на секунду почувствовал себя не легендарным шиноби, а нашкодившим племянником, которого всё равно любят. Даже когда он приносит из дома очередную двойку. Или план самоубийственного ритуала.       Я кивнул. Осторожно опустил руку Лин на койку, поправил одеяло — аккуратно, чтобы не разбудить, будто она просто спала, а не лежала в коме после лаборатории безумного змеечеловека. Ещё раз посмотрел на её лицо — в последний раз перед тем, как уйти. Запомнил каждую чёрточку: родинку над бровью, шрамик на щеке, эти закрытые глаза, которые когда-то смотрели на меня с такой любовью (и иногда с таким раздражением, что хотелось спрятаться под стол). И внутри, там, где поселилась пустота, что-то дрогнуло. Не надежда — что-то более простое. Упрямство. Обычное, глупое, человеческое упрямство.       Я её вытащу. Даже если придётся самому стать главным идиотом в этой деревне. А конкурентов, между прочим, хватает.       Я развернулся и вышел в коридор.       Рюичи уже ждал у лестницы, перевязывая на ходу сползшую повязку. Она то и дело съезжала на глаза, и он выглядел как пират, который только что проиграл бой с особенно агрессивным феном. В его единственном видимом глазу была та же бесконечная усталость, что и у меня. И ещё — что-то тёплое. То, что не выговорить словами, но можно выразить через подзатыльник. Или через ворчание. — Идём, — сказал он, поправляя бинты. — Надо раздобыть чакро-кристаллы. И твои дурацкие свитки. И… — он запнулся, потом добавил тише, с той особенной интонацией, от которой у него, кажется, краснели кончики ушей (хотя под бинтами это трудно было разглядеть), — и чтобы ты не сдох раньше времени. Понял? — Понял, — ответил я.       Мы пошли по пустому коридору. Где-то за стеной плакал ребёнок. Где-то медсестра звала врача. Внутри, где поселилась пустота, медленно разгорается что-то. Не надежда — нет. Что-то более тёплое. Более живое. Упрямство мальчишки, который когда-то бегал за бабушкой по дому и верил, что всё можно починить, если очень постараться. Или любовь, которая не умирает, даже когда её убивают. Которая готова умереть сорок девять раз, чтобы один раз остаться — и потом, может быть, выпить чаю с мятой и посмотреть дурацкий фильм. Просто потому что можно.

***

День прошёл в спешке. Сначала я попытался проникнуть в свой заброшенный особняк. Когда я подошёл к двери, мне показалось, что дом стал ещё ниже, ещё мрачнее, ещё более чужим. Замок заело — пришлось дёрнуть трижды, прежде чем дверь со скрипом поддалась. В нос ударило запахом пыли, сырости и запустения.       А на пороге, на старом половике, который помнил ещё бабушкины тапочки, меня ждал рыжий ниннеко. Айко сидел, поджав передние лапы, и смотрел на меня с таким выражением, будто я — привидение, которое наконец соизволило явиться. — Учиха... ты живой. — Он выдохнул в усы, и этот выдох был длиннее, чем обычно. — Я думал, искать тебя под завалами. — Как видишь, всё ещё жив. — Я с трудом перешагнул через порог, чувствуя, как под ногами хрустит битое стекло. — Но не надолго.       Я бросился Шуншином по всему особняку — из комнаты в комнату, как бешеный, вскрывая шкафы, переворачивая стопки бумаг, разбрасывая старые свитки. Где-то на втором этаже звякнула и покатилась по полу пустая консервная банка. В углах паутина трепетала от ветра, который я создавал своими прыжками. — Что... что это значит?! — Шерсть на загривке Айко встала дыбом. Он подпрыгнул на задних лапах, пытаясь уследить за мной. — Да... долго объяснять, — выдохнул я, приземляясь на полу первого этажа. — Ты свободен? — Да. А что требуется? — Я ищу одну коробку со свитком внутри. Поможешь найти?       Он вздохнул — так, как вздыхают кошки, которым уже тысячу лет и которые видели всё, но всё равно не понимают глупости людей. Потом медленно, с достоинством, подошёл к груде обломков у камина и начал перебирать их лапой. — Какая коробка? — спросил он деловито. — Маленькая. Деревянная. С потёртыми краями. Внутри — свиток. — Это сужает поиски до... всего, — фыркнул Айко, но продолжал копаться.       Полдня мы перебирали развалы. Я таскал тяжёлые папки, он — ловко выуживал из щелей мелкие предметы, комментируя каждый: «Это не коробка, это старая мышеловка», «Это не свиток, это чей-то засохший бутерброд», «Шисуи, у тебя тут даже тараканы эмигрировали». Я почти поверил, что шкатулка пропала навсегда. Что я её выбросил, потерял, сжёг в приступе безумия.       Но тут за спиной раздалось: — Кхм-кхм.       Я замер. Айко тоже замер — так, что усы перестали шевелиться.       Я узнал этот кашель из тысячи. Он всегда означал одно: «Ты сейчас получишь, и никто тебя не спасёт».       Я медленно обернулся.       Фугаку стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его руки были скрещены на груди, лицо — непроницаемая маска, но в глазах плясали какие-то искры. Не гнев — нет. Ирония. Или усталость. Или всё вместе. — Я не отвлекаю? — спросил он ровным голосом, от которого у меня инстинктивно выпрямилась спина.       Да... я же посреди дня бросил дедулю Фуу с архивами. И старикашки, наверное, уже настрочили жалобу. А Фугаку пришёл лично — значит, дело серьёзное. — Фугаку-сама, это не то, что вы думаете... — начал я, чувствуя, как пот стекает по виску. Айко, предатель, мгновенно спрятался за мою ногу и сделал вид, что он — просто пыльный половик. — А что я должен думать? — Фугаку чуть склонил голову, и в его голосе проскользнула та опасная нотка, которая обычно предвещала разнос. — Когда я дал банальную задачу Учихе Шисуи — помочь по делам в Клане, — а вместо выполнения получил лишь выговор от старейшин из-за жалоб на Шисуи, которые ни с того ни с сего рванул с места, стоило ему что-то вздуматься? — Нет, это не совсем так... — Я открыл рот, чтобы объяснить, но слова путались.       На удивление, Фугаку не перебил. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его позе не было привычной угрозы — только выжидание. Как будто он действительно готов был выслушать. — Я слушаю, — сказал он и чуть склонил голову, давая понять, что время пошло.       Я выдохнул. И рассказал. Всё: о состоянии Лин, о Цунаде, о технике Ширы, о сорока девяти смертях. О том, что я нашёл шанс, но он стоит мне жизни.       Пока я говорил, брови Фугаку медленно сползались к переносице. На лицо вернулась та самая строгая гримаса, которая не предвещала ничего хорошего. Но он молчал. Дослушал до конца. Не перебил ни разу. — Исключено, — сказал он наконец. Голос был твёрдым, как сталь. — Забудь. — Я решил, — ответил я. Так же твёрдо. — Ты забыл, что ты не один. — В его голосе что-то дрогнуло. Не гнев. Не приказ. Что-то другое, от чего у меня сжалось сердце. — Снова.       Повисло неловкое молчание. Айко перестал дышать. Даже пылинки, кажется, замерли в воздухе. — Я справлюсь, Фугаку-сама. — Я поднял на него глаза. — Верьте в меня.       И в этот момент — то ли судьба, то ли Шира с того света решила подшутить — с верхней полки, прямо на мою голову, с грохотом свалилась та самая шкатулка.       Я даже не успел увернуться. Древесина стукнула по макушке так, что в глазах потемнело. Айко взвизгнул от неожиданности. А Фугаку... Фугаку издал звук, очень похожий на сдавленный смешок. Он быстро прикрыл рот ладонью и кашлянул — но я успел заметить, как дрогнули уголки его губ.       Я потёр ушибленное место, поднял шкатулку с пола. Она была тёплой. Целой. Почти невредимой. — Вы не представляете, что для меня это значит, — сказал я, и голос мой предательски дрогнул.       Фугаку долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на шкатулку, на мои руки, которые её сжимали, на Айко, который уже выполз из-за ноги и принюхивался к дереву. Потом снова на меня. — Под моим строгим контролем, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти шёпотом. — Если не выйдет... — он не договорил. Не нужно было.       Он оттолкнулся от косяка, поправил воротник и направился к выходу. — Фугаку-сама, — окликнул я.       Он замер, не оборачиваясь. — Спасибо.       Он не ответил. Только махнул рукой — коротко, отрывисто, как отмахиваются от мухи. Но я заметил, как дрогнули его плечи. И как он замедлил шаг, проходя мимо выбитого окна.       Айко дождался, пока шаги стихнут, и только тогда выдохнул: — Это он так… благословил тебя, что ли? — Не знаю, — ответил я, всё ещё сжимая шкатулку. — Может быть. — Тогда пойдём, — кот тряхнул хвостом и направился к выходу. — Надо успеть до того, как он передумает.       Я кивнул. Мы вышли в коридор. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на пол.       Шкатулка была в моей руке. Тёплая. Живая. Как обещание. Или как прощание. Я ещё не решил. Но идти надо было. Айко семенил рядом, и его хвост время от времени щекотал мне руку — будто напоминал: «Ты не один, придурок. Даже когда очень хочется им стать».

***

Цунаде словно в сотый раз перечитывала одно и то же. Свиток лежал перед ней на столе — тот самый, что я принёс из шкатулки Ширы. Она водила пальцем по строкам, останавливалась, возвращалась, снова водила. Что-то в её мыслях не складывалось. Я видел, как шевелятся её губы — беззвучно, будто она спорила с кем-то невидимым. Может быть, с собой. Может быть, с призраками брата и возлюбленного, которые когда-то тоже просили её поверить в безумие.       Я терпеливо ждал её вердикта. В палате было тихо — так тихо, что слышалось, как пыль оседает на подоконник. Лин дышала. Пищали приборы. Где-то за стеной медсестра переставляла банки с капельницами — стекло звенело, как колокольчики на ветру.       Внезапно Цунаде откинулась на спинку кресла — тяжело, с протяжным скрипом старого дерева. Прикрыла глаза. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из старой кости — усталое, но не сломленное. Веки дрожали. Пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели. — Шисуи... — голос был тихим, почти шёпотом, но я услышал каждую букву. — Подойди.       Я не медлил. Сделал шаг, второй, третий — и остановился в полуметре от неё. Встал так, как встают перед судьёй, который ещё не вынес приговор, но уже знает, каким он будет. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли.       Она открыла глаза — и посмотрела на меня. Устало. Долго. Так, будто видела в последний раз. Будто запоминала каждую чёрточку, каждую царапину на моём лице, каждый седой волос, которого ещё пару лет назад не было.       Потом прикрыла веки снова. И заговорила. — Я... до недавних пор не любила героев. — Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась та глубокая, выжженная горечь, которая бывает только у тех, кто слишком много раз прощался. — Всё это неспроста. Мой брат стал героем войны ценой своей жизни. Я всю жизнь верила, что это ошибка. Что не должно быть так. Что герои — это те, кто возвращается домой, а не те, чьи имена высекают на камне.       Она сделала паузу. Я молчал. — Но один шиноби нашей Деревни... — она не назвала имени. Не нужно было. Я и так знал, о ком она. Наруто. — ...заставил меня снова поверить в это. В то, что иногда глупость, отчаянная, безумная глупость — это и есть единственно правильный путь. В то, что можно улыбаться, когда внутри всё горит. В то, что можно прощать, когда тебя предавали.       Она открыла глаза и ткнула в меня пальцем — резко, почти гневно. — А ты... ты снова заставляешь меня сомневаться. В том, что я вообще что-то понимаю в этой жизни.       Её рука опустилась. На секунду мне показалось, что она сейчас отвернётся и скажет «уходи». Но вместо этого она ударила ладонью по столу — так, что свиток подпрыгнул, а чернильница жалобно звякнула. — Но... глядя на тебя, я вспоминаю этих троих. — Её голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — Ты совершенно от них не отличим. Хоть это и откровенная глупость. Хоть я, как врач, должна была бы поставить тебе диагноз и отправить в палату, а не давать добро на этот бред.       Она замолчала. Я слышал, как скрипнул стул под её весом, когда она подалась вперёд. — Слушай сюда, — каждое слово теперь было как удар хлыста. Чётко. Требовательно. — Я допускаю тебя до этой авантюры. Более того — я лично приму в этом участие.       Я перестал дышать. — И всё это потому, что я знаю, что будет с тобой, если я лишу тебя этой Узумаки. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты не выживешь. Ты сломаешься окончательно, и даже Рю-кун тебя не соберёт по кусочкам. Поэтому... — она выдохнула, и в этом выдохе было столько усталости, что мне захотелось извиниться, хотя я не знал, за что. — Готовься. Послезавтра... — она наклонилась до своего настольного календаря, отметив себе что-то. — в семнадцать ноль-ноль я назначу операционную. До этого пройдёшь все медобследования.       Я не поверил своим ушам. Стоял, как дурак, и смотрел на неё, пытаясь понять — не шутит ли? Не проверяет ли? Но её лицо было серьёзным. Усталым. Но серьёзным.       Это... правда? Со мной? Она согласилась? Я не знаю, почему, но меня накрыло. Сначала — тихим, растерянным смешком. Потом — громче. Я смеялся, как безумный, не в силах остановиться, и одновременно по щекам текли слёзы — горячие, солёные, давно забытые. Я обезумел? Наверное. Но мне было всё равно. В груди разливалось что-то огромное, почти болезненное — не надежда, нет. Что-то более простое. Облегчение. Или усталость, которая наконец получила разрешение вырваться наружу.       Пятая закатила глаза — так, будто я был её сотым идиотом за этот день. — Ну-ка, взять себя в руки, Учиха! — Она хлопнула по столу, но в её голосе не было злости. Только усталая команда, которая требовала немедленного исполнения.       Я выпрямился по струнке. Руки по швам. Спина прямая. Подбородок вверх. Как и положено шиноби Конохи перед лицом Хокаге. Но слёзы всё ещё текли. Я не вытирал их. — Просто... спасибо Вам, — выдавил я. Голос сел, прозвучал хрипло, почти по-детски. — Спасибо.       Цунаде отвернулась к окну. Свет заката упал на её профиль, и я вдруг увидел, какая она старая. Не лицом — душой. Столько смертей. Столько разочарований. И вот — она снова верит. В какого-то психованного Учиху с комплексом спасателя и суицидальными наклонностями. — Рано, Учиха, рано, — сказала она, не оборачиваясь. — Спасибо скажешь, когда вы оба выживете. А пока — не расслабляйся.       Она стала собирать документы — складывать свитки в стопку, поправлять края, завязывать тесёмки. Движения были отточенными, экономными — без лишних жестов. — А теперь приказываю тебе идти отсыпаться. — Голос снова стал командным, но в нём чувствовалась та особая, усталая нежность, которая бывает у врачей, когда они говорят с особо тяжёлыми пациентами. — Желательно, часов десять. С утра плотно поешь. Силы тебе понадобятся.       Она подняла голову и посмотрела на меня через плечо. — И скажи Фугаку... что место ему будет подготовлено. Пусть не беспокоится. — Угу, — выдавил я, всё ещё пребывая в шоке.       Цунаде махнула рукой — отцепись, мол, иди уже. И я пошёл. Шатаясь, как пьяный, вытирая слёзы рукавом, с дурацкой, неконтролируемой улыбкой на лице. В коридоре меня ждал Айко. — Ну? — спросил кот, приподняв ухо. — Она согласилась, — сказал я, и голос мой звучал так, будто я рассказывал сказку. — Она правда согласилась.       Айко посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул — так, как вздыхают кошки, которым уже тысячу лет и которые всё понимают, даже когда им ничего не объясняют.

***

На следующий день я снова обнаруживаю себя в доме Главы в качестве временного жильца.       Пахнет деревом, старыми половицами и чем-то неуловимо домашним — тем самым, чего у меня никогда не было. Свет сочится сквозь бумажные сёдзи, рисуя на полу золотистые полосы. Где-то в саду чирикают птицы. Я лежу на футоне, который Микото постелила мне в гостевой комнате, и слушаю, как дом просыпается.       На кухне гремит посуда — Микото готовит завтрак. Звук резкий, но не раздражающий, а какой-то свой, привычный. Слышно, как шипит масло на сковороде, как звякают палочки, как тихо переговариваются голоса. Наверное, так начинается утро в каждой нормальной семье. Наверное, так должно быть.       Я привожу себя в чувства: умываюсь ледяной водой, пытаюсь пригладить кудри, которые за ночь превратились в гнездо. В зеркале — осунувшееся лицо с тенями под глазами, но сегодня я хотя бы не харкаю кровью. Прогресс.       Плетусь на кухню, щурясь на яркий свет из окна. На пороге сталкиваюсь с Саске — он выходит из-за угла с заспанным видом, чешет затылок и вообще не смотрит по сторонам. Я не успеваю увернуться. Лёгкий удар плечом — он ойкает, но не падает. Только смотрит на меня исподлобья, как заспанный воронёнок. — Ты специально, — бурчит он. — Конечно. — серьёзно отвечаю я.       Он фыркает, но краешек губ дёргается. Саске вообще в последнее время стал чаще почти улыбаться. Наверное, сказывается, что брат жив, племянник растёт, а придурок Шисуи всё ещё не сдох. Хотя нет, это я слишком оптимистично мыслю. Просто сонный.       Завтрак был самым что ни на есть плотным. Микото старается на славу. Потому то Саске так долго не может избавиться от своих щек. На столе — рис с овощами, жареная рыба, мисо-суп, маринованные огурцы, омлет, натто (который я старательно обхожу стороной) и стопка блинов с какой-то сладкой пастой. Я смотрю на это изобилие и понимаю, что дома я питаюсь лапшой быстрого приготовления и остатками вчерашнего ужина, если повезёт.       Микото суетится, подкладывает мне добавку, и я не отказываюсь. Её забота — не тяжёлая, не давящая. Она не спрашивает, в порядке ли я. Она просто кормит. И этого почему-то достаточно.       Фугаку сидит во главе стола, читает какую-то утреннюю газету. Время от времени он кивает, когда Микото что-то ему говорит, но я уверен, что он не слушает. Или слушает краем уха, по-своему. — Сегодня нужно проверить старейшину Кендзи, он жаловался на здоровье. Шисуи-кун, ты не занят? — вопрошает Микото. — Нет, помогу. — После этого зайди к деду Кими. У него забор упал. — сказал Фугаку, не поднимая глаз. — Хорошо. — И не забудь, что после обеда встреча с главой Хьюга по поводу ремонта общей ограды. Ты присутствуешь как мой представитель. — Запомнил. — А мне... можно с вами? — сказад Саске, с набитым ртом. — Саске, не говори с набитым ртом. — резко обрывает Микото.       Саске проглатывает, краснеет. Мы обсуждаем дела на день, настроение и погоду. На улице солнечно, но обещают дождь к вечеру. Микото волнуется, что не высохнет бельё. Фугаку говорит, что тогда перенесёт ужин с Хьюга на завтра. Саске спрашивает, можно ли ему сегодня пойти к команде на тренировку, и получает разрешение. Обычные разговоры. Бытовые. Почти ни о чём.       Наверное, так делают в каждой нормальной семье. Ведь так?       Я сижу с чашкой зелёного чая, смотрю, как Микото собирает тарелки, как Саске доедает последний блин (тот самый, с пастой), как Фугаку переворачивает страницу. Тихо. Спокойно. Никто никуда не бежит, не сражается, не умирает. Просто утро. Просто завтрак.       И я не чувствую себя частью этой семьи. Это не моя мать, не мой отец, не мой брат. У меня нет права сидеть здесь, греться, есть их еду, слушать их разговоры. Я чужой. Нахлебник. Временный жилец, которому просто некуда идти — дом разрушен, крыша просела, окна выбиты. Но я не могу сказать, что желаю поскорее сбежать.       Что-то держит. Что-то внутри — тёплое, тягучее, почти забытое — не отпускает. Может быть, это просто усталость. Может быть, я слишком долго был один, и теперь любой свет кажется обжигающим, но уходить во тьму уже не хочется.       Микото замечает, что я задумался, и улыбается. Потом наливает мне ещё чаю. — Шисуи-кун, ты сегодня какой-то бледный. Выспался? — Да, Микото-сама. Спасибо за заботу. — Не «сама». Просто Микото. Мы же семья.       Я не знаю, что ответить. Потому что мы не семья. Но она говорит так, будто это само собой разумеется. Будто я всегда был здесь. Будто эти стены, этот стол, эта посуда — мои. — Я… спасибо, — выдавливаю я.       Фугаку поднимает глаза от газеты. Смотрит на меня — коротко, но внимательно. Потом возвращается к чтению. Не говорит ни слова. И, наверное, это самое семейное, что может быть. Когда не нужно говорить.       Я допиваю чай. На улице начинает моросить дождь — раньше, чем обещали. Микото вздыхает про бельё. Фугаку откладывает газету. Саске уже натягивает сандалии, собираясь сбежать к Наруто.       А я остаюсь. Сижу на кухне, слушаю, как капли стучат по крыше, и думаю о том, что, может быть, я не чужой. Может быть, я просто не знаю, как быть своим. Но это можно научиться. Правда?

***

День прошёл в какой-то бестолковой, липкой суете — поручения Фугаку, визиты к старикам, которые жаловались на заборы и здоровье, бумаги, от которых у меня начал дёргаться глаз.       С утра — сходить к старейшине Кендзи, у него опять давление. Кендзи-сан сидел в кресле, укутанный в потёртый плед, и всё пытался вспомнить, как меня зовут. «Ты из каких Учиха будешь?» — спросил он три раза. Я терпеливо отвечал. Потом помог ему дойти до туалета и обратно. Потом выслушал получасовую лекцию о том, как раньше клан держался, а теперь «молодёжь только и знает, что шаринганом сверкать». Я кивал, смотрел на его морщинистые руки, которые когда-то держали клинок, и думал: может, я больше никогда не услышу старческого ворчания.       Потом — забор деда Кими. Упал после вторжения, а чинить некому. Я притащил доски, молоток, гвозди. Дед Кими стоял рядом, кряхтел, подавал мне то ржавый гвоздь, то плоскогубцы, которые я не просил. Солнце пекло в спину, пот заливал глаза, а я прибивал эту дурацкую доску и чувствовал, как ноют рёбра — старые переломы, не до конца зажившие. Дед Кими позвал на чай. Я отказался. Надо было работать дальше.       Потом Фугаку вызвал в кабинет — подписать какие-то бумаги по восстановлению квартала. Я сидел, водил пером по строчкам, а в голове стучало: «Сорок девять ударов, сорок девять смертей».       Фугаку молчал, только изредка бросал на меня взгляды — тяжёлые, как гранит. Я знал, о чём он думал. Я думал о том же. Но мы не говорили.       Потом — встреча с главой Хьюга по поводу общей ограды. Я сидел напротив этого важного, надменного старика, слушал его претензии о том, что «ваши Учихи вечно всё портят», и ловил себя на мысли, что мне плевать. На ограду, на претензии, на него. Я смотрел на его тонкие, холёные пальцы, перебирающие бумаги, и думал: когда я вонжу в себя этот клинок в следующий раз, ты, старый индюк, все также будешь сидеть здесь и спорить о заборах. И ничего не узнаешь.       Потом — счета за воду. Фугаку вручил их лично, с той же квитанцией, что и в прошлый раз. «Ты опять не заплатил».       Я хотел ответить, что у меня нет сил даже на это, но промолчал. Взял бумажки, сунул в карман. Может, заплачу. Может, нет. Может, эти счета будут лежать в моём пустом доме, дожидаясь меня, которого уже не будет.       Потом — бабуля Ханако жаловалась на крышу. Я залез на чердак, проверил стропила. Всё было в порядке, просто ей казалось, что течёт. Я спустился, сказал, что всё сухо. Она не поверила, угостила рисовыми колобками. Я съел. Они были пресными, но я жевал и благодарил.       Потом — снова встреча у Фугаку с представителями Полиции Конохи по поводу разбора завалов в восточном квартале. Я сидел, смотрел на карту, тыкал пальцем в дома, которые надо разобрать, и те, что можно восстановить. Люди говорили, спорили, кивали. Я слышал их голоса, как шум прибоя. Всё это больше не имело значения.       К полудню я выдохся. Не физически — тяжесть была где-то внутри, под рёбрами, там, куда не дотягивается усталость мышц. Я сидел на ступеньках заброшенного дома, смотрел, как солнце стоит в зените, белое, беспощадное, выбеливающее краски до серой, плоской пустоты. Ни теней, ни прохлады. Только свет, который давит на макушку, на плечи, на каждую незажившую рану.       Поручения Фугаку. Починка заборов. Счета за воду. Крыша, которая не течёт. Бумаги, бумаги, бумаги.       Всё это было когда-то важным. Сейчас — только шум. Только фон.       Я достал из кармана квитанцию — ту самую, за воду. Посмотрел на неё. Аккуратно сложил и убрал обратно.       Может, завтра. Может, никогда.       Неважно.       Важно только то, что сегодня — последний обычный день. А завтра вечером я буду умирать. Сорок девять раз. А потом, если повезёт, — вернусь в этот же самый мир, где старики жалуются на заборы, где Фугаку суёт мне счета, где надо платить за воду и чинить крыши.       Или не вернусь.

***

Потом медобследование: Рюичи снова и снова тыкал в меня холодными пальцами, пищали приборы, и пахло так, будто я сам стал частью стерильного раствора.       В кабинете толпились ещё двое: молодой невролог с вечно усталыми глазами, который проверял реакцию зрачков фонариком, и пожилая женщина-кардиолог с жёстким пучком седых волос, слушавшая моё сердце через стетоскоп так долго, что я начал считать удары. Сто семь. Сто восемь. Сто девять. — Дышите глубже, — приказала она, и я послушался.       Меня гоняли по кабинету, как лабораторную мышь: сдай кровь из вены, сдай кровь из пальца, дунь в трубку, ложись на кушетку, встань, сядь, нагнись, поверни голову, закрой глаза, открой глаза. Рюичи что-то записывал, хмурился, переспрашивал. Кардиолог качала головой, глядя на ленту ЭКГ. Невролог щипал меня за пальцы и спрашивал, чувствую ли я. — Чувствую, — отвечал я. И не врал. Чувствовал всё. Каждый укол, каждый холодный датчик, каждое прикосновение резиновых перчаток. Но это было уже не важно.       В воздухе висела смесь спирта, йода и чужого пота. Где-то на столе лежала стопка моих анализов — тонкие листки с цифрами, которые должны были решить, выдержу ли я завтрашнее. Или не выдержу. — Чакральный фон ниже нормы, — сказал кто-то за моей спиной. — Тенкецу заблокированы по третьему кругу, — добавил другой. — Он не восстановился после прошлого раза, — это уже Рюичи. Голос его дрожал.       Я сидел на кушетке в одной больничной рубашке, которая едва прикрывала колени, смотрел в стену и слушал, как они обсуждают меня. Моё тело, мои глаза, мои вены. Как будто меня самого здесь не было. Только цифры. Только диагнозы. Только «пациент». — Ещё раз анализ крови на свёртываемость, — бросила кардиолог, и медсестра снова взяла меня за руку.       Я чувствовал, как из вены течёт тёплая, живая жидкость. Столько крови я потерял за последние годы — хватило бы на целую реку. Или на один ритуал. Сорок девять ударов. Сорок девять раз остановить сердце. — Готово, — сказала медсестра, прижигая ранку ваткой со спиртом.       Я натянул рукав обратно. Смотрел на белое пятно на потолке.       Сидя на кушетке в одной больничной рубашке, которая едва прикрывала колени, я вдруг подумал: а не написать ли завещание? Всё серьёзно. Но тут же вспомнил, что мой особняк стал напоминать руины, крыша просела, окна выбиты, а счета за воду не плачены с прошлого года — там уже такие пени накапали, что проще купить новую деревню. Ремонт сожрёт не только мои сбережения, но и душу Айко, который, кстати, теперь формально джоунин и должен платить налоги. Так что завещание — это просто список долгов и обломков. Пусть Айко разбирается. У него девять жизней. Одной меньше, одной больше — какая, в сущности, разница? В конце концов, он всё равно считает, что дом принадлежит ему. И будет прав.       Рюичи подошёл, положил руку на плечо — не успокаивая, а проверяя, не упаду ли я, если он уберёт ладонь. Я не упал. Я вообще больше не чувствовал ног. — Всё, Шисуи, — сказал он. — Иди. Отдыхай. Завтра… завтра будет трудно.       Я кивнул. Встал. Пошёл к выходу.       В коридоре пахло хлоркой и чем-то сладковатым — тем, чем пахнут безнадёжные пациенты. Я знал этот запах. Я сам им пах уже несколько месяцев.       Надо было собрать вещи. Ничего не забыть.       Но в голове было пусто. Только писк приборов, только слова «тенкецу» и «чакральный фон», только холодные пальцы на запястье.       Я вышел на улицу. Солнце стояло в зените — белое, безжалостное.       Завтра я умру в первый раз. Потом — во второй. Потом… я сбился со счёта.       Сорок девять.       Не так много, если не считать каждую.

***

Цунаде-сама позвала меня за час до ритуала. Я зашёл в кабинет — небольшой, заваленный свитками, с настольной лампой, которая светила жёлтым, усталым светом. Она сидела за столом, листала мою карту. Подняла голову, окинула взглядом. — Раздевайся, — сказала она. Без предисловий. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Напряжение вилось в воздухе.       Я замер на секунду. Потом стянул рубашку через голову — неловко, зацепился воротником за подбородок, пуговица звякнула об пол. Стоял перед ней бледный, растрёпанный, со спутанными кудрями и заживающими шрамами на рёбрах.       Она смотрела. Не отводила взгляд. Профессионально, без тени смущения — как смотрят на схему, на чертёж, на механизм, который требует починки. — Повернись, — сказала она.       Я повернулся. — Спину.       Я повернулся спиной. Чувствовал её взгляд на позвонках, на лопатках, на старых следах от кунаев. — Повернулся обратно.       Я послушался.       Она подошла ближе. Пальцы — холодные, уверенные — коснулись моей груди, рёбер, ключиц. Надавила на живот — я едва сдержал стон. Там, под рёбрами, ещё ныло после прошлого боя. — Ты себя вообще когда-нибудь лечишь? — спросила она, не поднимая глаз. Голос — ровный, но в нём чувствовалась та особенная, врачебная злость, которая бывает только у тех, кто устал смотреть на пациентов, доводящих себя до ручки. — По мере сил, — буркнул я.       Она подняла голову, посмотрела в упор. — По мере сил? Ты весишь меньше, чем моя сумка с инструментами. Тенкецу заблокированы, чакральный фон ниже плинтуса, три ребра срослись криво. Это не «по мере сил». Это самоубийство в рассрочку.       Я дёрнул плечом — хотел отвернуться, но она держала. — Ну, рассрочка почти выплачена, — сказал я с лёгкой, нервной усмешкой. — Остался последний платёж.       Не успел я договорить — её ладонь впечаталась мне в затылок. Звонко, хлёстко, по-матерински. Голова дёрнулась вперёд, я едва не клюнул носом в пол. — Балбес, — сказала она без злости. Скорее — с той усталой, выжженной нежностью, которая бывает у женщин, которые привыкли бить по губам тех, кто им не безразличен. — С кем я сейчас разговариваю? С собой? Учиха, ты мне нужен живой. Не полутруп, не герой, не расходный материал. Живой. И твоё состояние здоровья с этого момента — не только твоя забота.       Я потёр затылок, не поднимая глаз. Стушевался — непривычно, неловко. Потому что она говорила так, будто я имел значение. Будто меня было кому терять. Будто после этого ритуала будет «потом».       Она вздохнула, достала из кармана фломастер — хирургический маркер, с тонким наконечником. — Потом, когда ты восстановишься, — она поставила первый крестик под левой ключицей, — я лично прослежу, чтобы ты питался по расписанию. И спал. И пил травяные сборы для чакральных каналов. И никаких миссий, пока не наберёшь вес. Это тебе не шутки.       Она выпрямилась, посмотрела на меня в упор. — И если я узнаю, что ты меня не слушаешь, клянусь, я сама приду и волью в тебя эту микстуру. Силой. А если и тогда не одумаешься — я пожалуюсь Фугаку. И поверь, его выговоры тебе покажутся цветочками по сравнению с тем, что я устрою после. Понял? Живым ты мне нужен.       Я сглотнул. Кивнуть не успел — она уже отвернулась к следующему крестику. — Сюда, — сказала она, не глядя на моё лицо. — Бей сюда. Если попадёшь в другое место — умрёшь раньше, чем мы успеем.       Я смотрел на крестик и думал: «когда восстановишься». Она говорила «когда». Не «если». Как будто у меня был выбор. Как будто этот ритуал — не игра в кости с Богом Смерти, где шансы тают с каждым ударом. Как будто она не знала, что я уже давно не верю в «после». — Здесь крупный сосуд, — продолжила она, ставя второй крестик, между рёбрами. — Если задеть — кровотечение не остановить. Бей ровно по метке.       Третий — справа, у края грудной клетки. Четвёртый — на животе, там, где кончается пресс. — Четыре точки, — сказала она, выпрямляясь. — Сорок девять раз ты должен будешь попасть в одну из них. Ни в коем случае не мимо. Иначе твоё сердце остановится окончательно.       Я кивнул. Фломастер убрала. — И прекрати голодать. — добавила она уже в спину.       Я промолчал. Она вышла, хлопнув дверью.       А я остался стоять, глядя в стену. Четыре крестика горели на груди, как клеймо.       Когда восстановлюсь.       Она сказала «когда». Как будто это было неизбежно. Как будто я не знал, что один из этих ударов может стать последним. И что даже если я выживу — внутри уже ничего не останется.       Я усмехнулся — уголками губ, без звука. И пошёл в предоперационную.

***

В предоперационной я остался один.       Тусклый свет. Одна лампа под потолком — старая, гудела и мерцала, отбрасывая на стены жёлтые, дрожащие тени. Пахло спиртом, стерильными простынями, чем-то больничным, въевшимся в стены.       Подошёл к зеркалу. Старому, в потёртой серебряной раме, с мутным пятном в углу. Встал, прислонился ладонями к холодной столешнице — и посмотрел на себя.       В последний раз.       Из зеркала смотрел заёбанный двадцатиоднолетний парень. Бледный. Уставший. Тёмные круги под глазами — недели недосыпа, кошмары, ночи у её койки. Щетина. Кудри спутанные. Обычное лицо. И на теле — четыре маленьких тёмных крестика. Как входные билеты. Как отметины.       Я перевёл взгляд ниже. Плечи, мышцы, шрамы — всё как всегда. Сухие, жилистые, заточенные на скорость. Ничего лишнего.       Руки дрожали — мелко, противно. Я сжал кулаки. Разжал. Дрожь не прошла.       Лоб чуть влажный — выступила испарина. Веки дёргались. Взгляд метался от крестиков к шрамам, от шрамов к сжатым губам.       Я провёл пальцем по первому крестику. Маркер не стёрся. Кожа чуть шевельнулась под пальцем, но не больно. Ничего уже не болело.       Я вздохнул — глубже, чем нужно. Грудная клетка поднялась, опустилась. Дыхание сбилось. Горло сжалось. — Пора, — сказал я тихо.       Рубашка осталась на полу.

***

Я спустился в операционную.       Шаг. Ещё шаг.       Пол под ногами холодный. Печать под босыми ступнями вспыхивала слабым золотым светом. Я шёл к центру круга. На груди покалывало — там, где маркер оставил свои метки.       По краям, на отмеченных местах, стояли на коленях ирьенины. Четыре фигуры в белых халатах, четыре пары рук, воздетых над кристаллами. Рюичи — слева, бледный. Шизуне — справа.       Они ждали. Все смотрели на меня.       Я остановился в центре. Поднял клинок. Лезвие чуть качнулось в воздухе.       Цунаде стояла у края круга, скрестив руки. — Начинаем, — сказала она.       Я поднял клинок над грудью. Остриё замерло над первым крестиком — под левой ключицей.       Брови сошлись к переносице. Губы сжались. Взгляд стал острым, цепким.       Вдох — короткий, неровный.       Я ударил.