Говори со мной II

Самый сложный день. Подготовка к нему заняла больше времени, чем ко всем остальным этапам экзамена вместе взятым. С утра меня дёрнули в резиденцию — не через парадный вход, а через боковой, для «своих», — и всучили папку с протоколом. Маршрут, расстановка сил, тайминг до минуты.       Я встретил их у восточных ворот.       Их — это процессию. Не людей. Людей было двое, но процессия состояла из паланкинов, носильщиков, охранников в цветах дома Феодала, и каждый из них смотрел на нас, шиноби, как на прислугу. Что, впрочем, недалеко от истины.       Хокаге стоял чуть впереди, выпрямив спину, но опустив плечи ровно настолько, чтобы обозначить уважение, но не унижение. Это был тот самый баланс, которому учатся годами: как склониться перед деньгами, не сломав позвоночник. Если с нас, джоунинов и чуунинов, потребовались бы поклоны уровня догэдза — колени на земле, лоб в пыль, — то с Третьего требовался лишь кэйрэй. Стандартный. На тридцать градусов. Достоинство, отсчитанное математически.       Феодал Огня, Каэнджи-сама, вышел из паланкина первым. Грузный мужчина в алом хаори, с лицом человека, который привык отдавать приказы на жизнь и смерть, но сам никогда не держал оружия. За ним — его сын, Каито. Молодой, лет шестнадцати на вид, с надменным взглядом, который ещё не знал, куда деть себя — в отцовскую спесь или в юношескую скуку. Оба пахли сандалом, дорогим маслом для волос и той особой уверенностью, которую дают только деньги. — Каэнджи-сама, Каито-сама, — Хокаге склонился ровно на тридцать градусов. — Позвольте представить вам наших лучших ниндзя, которые сделают ваше времяпрепровождение наиболее комфортным. Это...       Феодал махнул рукой — так, как отмахиваются от мухи. Не грубо. Хуже. Равнодушно. — Мне плевать. Проводите нас скорее до покоев. Дорога была утомительной.       Он даже не взглянул на меня. Ни на кого из нас. Его взгляд скользнул по Хокаге, задержался на мгновение — оценивающе, как на старом слуге, который пока справляется, но пора бы уже на покой, — и ушёл куда-то вдаль, поверх наших голов. Сын, Каито, впрочем, задержался. Его глаза — тёмные, цепкие — пробежались по мне, по моему жилету, по протектору на лбу, и на его губах мелькнула ухмылка. Не насмешливая. Скорее, оценивающая. Как смотрят на породистого пса, прикидывая, сколько он может стоить. Я выдержал взгляд, но внутри что-то неприятно дёрнулось.       Третий поднял руку — короткий, сухой жест. «Приступайте к работе».       Моя работа заключалась в том, чтобы стоять в трёх шагах позади человека, которому плевать, жив я или мёртв. И улыбаться. Вежливо. Почтительно. Не показывая, что я мог бы убить его быстрее, чем он моргнёт, но не имею права. Потому что он — Феодал, а я — инструмент.

***

Благо моя смена заканчивалась ровно в три — перед самым началом третьего этапа. Я стоял у входа в их временную резиденцию, прямой как палка, руки за спиной, лицо — вежливая маска. Солнце клонилось к закату, длинные тени ползли по деревянному полу веранды. Где-то вдалеке, на арене, уже собирались зрители.       Дверь распахнулась. — Неужели это Шисуи Учиха, — произнёс он медленно, растягивая гласные. — Тот самый.       Каито-сама замер на пороге, как актёр перед выходом на сцену, и уставился на меня. Его глаза — тёмные, цепкие, с поволокой пресыщенности — прошлись по мне так, как проходятся по дорогому товару: оценивающе, небрежно, почти оскорбительно. Он склонил голову набок, как птица, изучающая незнакомый предмет, и лёгкая, чуть брезгливая усмешка тронула уголки его губ. — Я много-о-о слышал о тебе, — сказал он. — Очень много. Ещё с са-а-амого детства.       Я молча склонил голову — ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни больше, ни меньше.       Он шагнул ко мне. Не шёл — выплыл: лениво, как кот, который знает, что всё вокруг принадлежит ему. Шёлковый халат цвета индиго, расшитый серебряными гербами дома Фудживара, был небрежно накинут на плечи и развевался при каждом шаге, открывая узкую бледную грудь и простую белую рубашку под ним. Рукава халата были закатаны до локтей, обнажая тонкие запястья с браслетом из тёмного камня, который стоил больше, чем весь мой годовой доход. Волосы, собранные в низкий хвост, выбивались прядями у висков и на затылке — не от ветра, а оттого, что он, кажется, никогда не давал гребню довести дело до конца. Зачем, если есть слуги?       Он остановился в шаге от меня. Я чувствовал запах сандала и сладкого вина, исходящий от него. Он был ниже меня на полголовы, но смотрел так, будто я должен был смотреть на него снизу вверх. — Я бы хотел купить тебя, — сказал он.       «Купить». Он сказал это так буднично, словно речь шла о породистом жеребце или редком мече. Я приподнял бровь — не больше. Этого было достаточно. — У нас во дворце не хватает хороших шиноби, — продолжил он, заложив руки за спину и начиная прохаживаться передо мной. — Все, кого присылает Коноха в рекрутский резерв, — это скучные чуунины с жирными пальцами. От них пахнет потом и старой кожей. У моего отца, знаешь ли, обоняние очень тонкое. Он не выносит таких запахов. А я не выношу скуки. Ты — другое дело.       Он остановился и посмотрел на меня так, как смотрят на редкий клинок из Страны Железа. — Сколько ты стоишь? У нас найдётся достаточно золота. Или, может, предпочитаешь земли? У отца есть одно поместье на юге — он всё равно забыл о его существовании. Там, правда, болота, но болота можно осушить... — Боюсь, это не ко мне, Каито-сама, — ответил я ровно. — Я служу Деревне. И, насколько мне известно, моя трансферная стоимость упирается в неоплаченные счета за коммунальные услуги.       Он замер на полушаге. — Что-о-о? — Просроченные счета, Каито-сама. Уже с полгода, да-да. За мой особняк в квартале Учиха. Так что я, технически, нахожусь в долговой яме, из которой меня не выпустят даже под расписку Феодала Огня.       Я говорил это с лёгкой улыбкой, но про себя вспоминал совсем другое. Когда мне было тринадцать, Фугаку-сама молча оплачивал все мои счета. Я забывал — он платил. Я был на миссии — он платил. Это было частью его опеки: «сирота клана не должен думать о таких мелочах». Я и не думал. Счета просто исчезали, как по волшебству.       А потом я вырос. И однажды — кажется, после той самой миссии в Наги — он перестал. Не сразу. Сначала напомнил раз. Потом второй. А на пятый месяц молчания вызвал меня в кабинет.       Я помню эту сцену до мельчайших деталей. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня поверх очков. Перед ним лежала квитанция. Одна. За последний месяц. — Шисуи, — сказал он тем самым тоном, которым объявляют приговоры, — вот уже пятый месяц подряд ты не оплачиваешь коммунальные услуги. Пятый. Я думал, это случайность. Я думал, ты исправишься. Но теперь я понимаю — это политика. Ты решил разорить клан через ЖКХ. Это твой гениальный план мести? Потому что если да — он работает. Ещё пара месяцев, и мы продадим храм.       Я стоял навытяжку и пытался подобрать слова. Они не подбирались. Я действительно забывал. Не специально — просто мой мозг, способный запомнить последовательность из сорока печатей, отказывался фиксировать такую вещь, как счёт за воду. — Ты — позор клана, Шисуи, — продолжил он, и в его голосе звучала искренняя, почти отеческая горечь. — Легендарный шиноби, и не можешь оплатить квитанцию. Тебя постоянно хвалит Третий, а ты даже не можешь заполнить платёжное поручение. — Там очень мелкий шрифт, Фугаку-сама, — ответил я.       Он швырнул в меня эту квитанцию. Я поймал. И с тех пор старался платить сам. Получалось не всегда. — Счета-а-а, — выдохнул Каито-сама, возвращая меня в настоящее. Он качал головой и смеялся. — Легендарный Шисуи Учиха, ходячее возмездие, не может покинуть Деревню из-за счетов за воду. Это прекрасно. Я запомню. Буду рассказывать в столице. — Буду признателен, если вы опустите детали, Каито-сама. У меня репутация. — Репута-а-ация! — он фыркнул и зашагал снова. — Кстати, о репутации. Знаешь, откуда я всё это знаю? Не из донесений — их я не читаю, это скучно. У нас при дворе есть один ста-а-арый сенешаль, Хироши-сан. Ему под восемьдесят, он служил ещё моему деду. Так вот, Хироши-сан иногда-а-а выпивает. И когда выпивает — начинает рассказывать истории. Не те, что рассказывают за столом, а настоящие. Те, от которых дамы падают в обморок.       Он остановился и посмотрел на меня через плечо. Его профиль — тонкий, острый, с чуть вздёрнутым носом и капризным изгибом рта — был похож на профиль человека, который привык получать всё, что хочет. — Он говорил, что ты не человек. Что ты — Онрё. Мстительный дух, кото-о-орый принял человеческую форму. Что ты не можешь умереть, пока не убьёшь всех, кого должен. Что твоя ярость может вызывать пожары и землетрясения, а твой голос — останавливать сердца.       Я усмехнулся. — Хироши-сан преувеличивает, — ответил я ровно. — Я такой же смертный, как и все.       Он хмыкнул и зашагал дальше. — А начальник дворцовой стражи, капитан Ренджи, — тот вообще тебя боится. Он видел отчёты, — Каито-сама остановился и понизил голос до заговорщицкого шёпота, — настоящие отчёты, не те, что показывают на советах. Говорит, ты стоишь на стене всю ночь, глядя в темноту, и глаза у тебя красные, как угли. Что ты можешь смотреть на человека и видеть его смерть. Всю его смерть — от начала до конца. И этот человек потом умирает. Не сразу. Но обязательно.       Он замер и медленно повернулся ко мне. Его лицо было в тени, закат горел за его спиной, делая силуэт почти чёрным. Только глаза блестели. — Я, когда не высыпаюсь, выгляжу ужасно. Мешки под глазами, кожа серая. А ты — ничего. Может, и правда не спишь. — Сплю, Каито-сама. Но только сидя и с открытыми глазами. Чтобы братьям-демонам было не скучно.       Он фыркнул. Его глаза заблестели — кажется, он не ожидал, что легендарный монстр будет отпускать такие шутки. И, кажется, ему это нравилось.       Он опять зашагал. Его сандалии мягко шуршали по дереву. — А история про триста человек? — он резко остановился и поднял указательный палец с рубиновым перстнем. — Это моя любимая. Её мне рассказала ста-а-арая служанка, Мицу-баа. Она, правда, верит в привидения и спит с амулетом, но её истории — лучшие. Она говорила, что ты вышел из горящего храма, весь в крови, и даже не моргая. Что ты не убиваешь — ты вершишь суд. Что после той ночи ты ослеп — полностью, безнадёжно. А потом снова стал видеть. Как будто сама смерть вернула тебе зрение, потому что ты ещё не закончил свою работу.       Он подошёл ближе. Теперь нас разделяло от силы полметра. Его глаза — тёмные, с хитринкой — смотрели на меня с голодным любопытством. — Триста? — я приподнял бровь. — А в прошлом месяце говорили пятьсот. Инфляция.       Каито не рассмеялся. Вместо этого он скрестил руки на груди и склонил голову набок, разглядывая меня с новым, ещё более острым интересом. Его глаза — тёмные, цепкие — буквально впились в моё лицо. — Ты шутишь об этом, — сказал он медленно. — О том, что тебя считают чудовищем. Почему? — Потому что если я перестану шутить, — ответил я, и мой голос прозвучал ровно, без тени насмешки, — мне придётся признать, что почти всё это — правда.       Он выдержал паузу. Его пальцы, крутившие рубиновый перстень, замерли. Потом он шагнул ещё ближе — теперь нас разделяло от силы полметра — и спросил почти шёпотом: — А что насчёт твоего лучшего друга-клятвоотступника? Предателя Деревни? Говорят, ты убил его. Собственными руками. Итачи Учиха. Говорят, ты настиг его и прикончил. Как палач. Как вершитель справедливости. Ты и его убил?       Я перестал дышать.       На секунду — всего на одну — мир вокруг исчез. Не стало веранды, заката, шёлка и рубинов. Была только ночь. Поляна. Запах гари и крови. Его лицо — спокойное, принимающее. Мой меч, вошедший в его грудь.       Я не убивал его. Я спас его. Хотел освободить. Но никто никогда не узнает правды. Для всего мира я — братоубийца. И это — самое страшное из всех обвинений, потому что даже его я не могу опровергнуть.       Я заставил себя вдохнуть. Воздух обжёг лёгкие. — Да, — сказал я. Голос был чужим — глухим, мёртвым. — Его я тоже убил. Только я мог.       Каито смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но что-то в глубине зрачков дрогнуло. Не страх. Скорее — странное, почтительное удовлетворение, как у коллекционера, который только что получил подтверждение, что его самый редкий экспонат — настоящий. — Вот это уже не смешно, — произнёс он. — Вот это — стра-а-ашно. По-настоящему.       Он отступил на шаг. Медленно. Словно давая мне время осознать, что только что было сказано. Потом встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и его лицо снова приняло привычное ленивое выражение. — Ладно, — сказал он наконец. — Я всё равно рад, что встретил тебя. Ты — как персонаж из тех историй, которые мне читали в детстве. Только живой. Это потрясающе.       Он развернулся и направился к дому. Уже у двери обернулся и бросил через плечо, даже не потрудившись повернуться полностью: — Кстати, Учиха-сан… я бы хотел, чтобы ты меня учил. Если передумаешь — дай знать. Я заплачу. Ну, то есть отец заплатит. Он всегда платит. Однажды он заплатил за це-е-елую деревню. Правда, потом оказалось, что это была не та деревня, но это уже детали. — Каито, мелкий засранец!       Голос раздался откуда-то из глубины резиденции — резкий, властный, принадлежащий явно не слуге. Каито поморщился, как от зубной боли, и его лицо на мгновение утратило всю свою ленивую снисходительность, став почти усталым. — Отец, — пробормотал он. — Вечно не вовремя.       Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление — мимолётное, почти незаметное, но я уловил. — Мы ещё поговорим, Учиха, — бросил он через плечо, уже направляясь к двери. — Ты интересный. Это комплимент. Я их ре-е-едко делаю. Ну, то есть делаю, но обычно они звучат как оскорбления. Отец говорит, это у нас семейное.       Он исчез за дверью, и его шаги — лёгкие, чуть шаркающие — растворились в глубине коридора. Я остался стоять на веранде один.       И тут меня накрыло. Не волной — холодным осознанием. Медленным, как мороз, который пробирается под кожу и остаётся там навсегда. Я только что отшутился от всех этих вопросов — а на самом деле каждое слово, которое он произносил с восторгом, было правдой. Или почти правдой. Старый Хироши не преувеличивал. Капитан Ренджи правильно боялся. И даже старая Мицу, с её амулетами, была не так уж далека от истины.       Но хуже всего был вопрос об Итачи. Потому что на него я ответил правду. Чистую, неприкрытую, уродливую правду. Для всего мира я — братоубийца. И с этим клеймом мне жить до конца своих дней.       При дворе, в роскошных залах, где никогда не пахнет кровью, моё имя передают из уст в уста — от пьяного сенешаля до впечатлительных служанок, от капитана стражи до скучающего наследника. И каждый добавляет что-то своё. И никто не видит человека. Только демона. Ходячее возмездие, убившее собственного брата, а до этого — три сотни врагов.

***

Солнце в зените. Лепестки сакуры кружились в воздухе, падали на деревянный пол, на мои плечи. Я стряхнул один — небрежно, машинально — и развернулся к выходу. Пора было идти. Третий этап начинался через час, и я должен был быть на своём посту у арены.       Я двинулся через временную резиденцию — мимо пустых комнат с раздвижными сёдзи, мимо внутреннего сада, где каменный фонарь уже начал светиться в сумерках. Вокруг было тихо. Слишком тихо. Охрана стояла на своих местах, но что-то в воздухе изменилось. Не страх — скорее, предчувствие. Такое бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но кожа уже чувствует электричество.       Я вышел на улицу и зашагал к арене. Главная дорога была заполнена людьми — жители Конохи, гости из других деревень, торговцы, спешащие занять места получше. Они смеялись, толкались, обсуждали предстоящие бои. Кто-то кричал: «Я ставлю на парня с песком!» Кто-то размахивал флажком с символом Листа.       Я прошёл сквозь эту толпу, как нож сквозь воду. Меня не замечали — или делали вид, что не замечают. Кто-то обернулся, кто-то посторонился. Я слышал обрывки разговоров: — Это он? Тот самый? — Не смотри на него. Говорят, если встретишься с ним глазами...       Голос стих. Я не обернулся. Я привык.       Я думал о том, что сказал Каито. О старом Хироши, который напивается и рассказывает страшные сказки. О капитане Ренджи, который видел отчёты и теперь шарахается от каждой тени. О старой Мицу, которая спит с амулетом и верит, что я вижу чужую смерть.       Я вспомнил, как Фугаку-сама швырял в меня квитанцию за воду. Тогда это было почти смешно. Сейчас — нет. Сейчас это просто ещё одна грань правды: я не могу контролировать даже собственные счета, но люди верят, что я могу контролировать жизнь и смерть.       Я свернул на боковую аллею, ведущую к служебному входу арены. Здесь было тише. Тени деревьев сгущались, и фонари ещё не горели. Я замедлил шаг.       Что-то было не так в воздухе.       Не запах. Не звук. Что-то более тонкое — вибрация, которую я чувствовал кожей. Чакра. Чужая, смазанная, как отголосок далёкого эха. Она пульсировала где-то на периферии, за пределами прямой видимости, и в ней было что-то знакомое. Что-то, что я уже чувствовал раньше.       Давно. Очень давно. В лесу, когда Некто в плаще с протектором Звука смотрел на Саске и разевал свою неестественную челюсть.       Я остановился. Положил руку на рукоять куная, висевшего на поясе. Пальцы сжались привычным, машинальным движением. Я медленно обвёл взглядом деревья, крыши, тени между домами. Никого.       Но ощущение не уходило.       Где-то вдалеке протрубил рог — второй сигнал. Третий этап начинался. Я разжал пальцы, выдохнул и зашагал дальше. Быстрее, чем раньше.       Вечер обещал быть долгим. И, кажется, не только из-за экзамена.

***

Полуденное солнце заливало обзорную комнату резким, почти стерильным светом. Я зажмурился на секунду, переступая порог, и прикрыл глаза ладонью. Окно во всю стену полыхало белым — ни облачка, ни тени, только ослепительная синева над ареной и жёлтые блики на каменном полу. Слишком ярко. Слишком спокойно. Так не бывает перед бурей.       Она ждала. Стояла у окна — прямая, неподвижная, чёрный силуэт на фоне этого безжалостного света. Два глаза блеснули в полутьме комнаты, встречая мои. Холодно. Отстранённо. Как в первые дни нашего знакомства. — Опоздал. — Прости. Сегодня удивительно людно, не находишь?       Она отвернулась обратно к окну, не удостоив меня вниманием. Солнце обводило её плечи золотой каймой, но лица не касалось — она стояла ровно так, чтобы оставаться в тени. — Да. Как ни странно.       Я сел за стол, включая камеры наблюдения. Мониторы загорелись один за другим — серые квадраты пустых коридоров, лестниц, трибун. Всё как обычно. Кроме неё. Она всё так же стояла ко мне спиной, и в этой спине было что-то, чего я не видел раньше. Напряжение. Или обида. Или и то, и другое. — Ты ещё злишься? За те рисунки?       Дёрнула плечом. Коротко. Резко. Совсем не так, как обычно. — Нет... — пауза. Определённо «да». — Просто... ты не должен был. Это слишком личное.       Я откинулся на спинку стула. Мониторы гудели, разливая по комнате бледный голубоватый свет — жалкий, блёклый в сравнении с солнцем, что заливало арену снаружи. Там, за стеклом, всё казалось мирным. Праздничным. Почти нереальным в своей безупречности. — Прости, — сказал я. — Я не должен был. Но всё-таки... почему ты рисовала то, что не могла видеть?       Она резко развернулась. Её глаза — тёмные, глубокие — стрельнули в меня с такой яростью, что я на мгновение забыл, где нахожусь. Точь-в-точь как... неважно. Солнце ударило ей в спину, и её лицо осталось в тени, но я видел, как дрогнули её губы. — Понимаешь... — она запнулась, подбирая слова, и ярость в её взгляде сменилась чем-то другим. Более хрупким. — Ко мне приходят сны. Разные. И каждый раз я словно вижу то, что когда-то проживала. В той жизни. До амнезии. Чтобы не забыть, я стала рисовать. Всё, что там было.       Я смотрел на неё. Она стояла против света, и её тень на полу была длинной, резкой, почти нечеловеческой — чёрный клин, рассекающий солнечный квадрат. Как тени тех, кого я когда-то знал. Кого потерял. — Сложилась какая-то картина? — спросил я тихо. — И да, и... нет. — Она опустила голову, и солнце наконец коснулось её щеки — бледной, почти прозрачной. — Сначала я вижу одну сцену. Лес. Речка. Кто-то смеётся. Я не знаю кто, но мне тепло. А затем... — её голос стал глуше, — я появляюсь там, где нет жизни. Только пустота и... смерть. Что-то нереальное, до боли адское. Что отзывается болью во всём теле. И я просыпаюсь. Не помня конкретных очертаний последнего места. Ничего. Только отдельные сцены.       «Там, где нет жизни». Я вспомнил камеру Лин. Стены, исцарапанные ногтями. Имя, написанное сотни раз. Я не знал, что видела Такэко, но что-то подсказывало мне: это место было похожим. Очень похожим.       Я покачал головой, отгоняя наваждение. Солнце слепило глаза. Слишком ярко для такого разговора. Слишком мирно для того, что творилось внутри каждого из нас. — У тебя ещё есть время.       Она подняла глаза. В них стояла пустота — та самая, которую я видел в зеркале каждое утро. — Не уверена.       Где-то вдалеке протрубил рог. Звук был низким, протяжным, и он прокатился по арене, по трибунам, по пустым коридорам, как предупреждение. Как обещание. Я перевёл взгляд на мониторы. На одном из них мелькнула тень — слишком быстрая, чтобы быть человеком. Или мне показалось. — Что бы ты ни увидела в этих снах, — сказал я, не оборачиваясь, — это уже часть тебя. Не важно, помнишь ты это или нет. Это никуда не уйдёт. — Знаю, — прошептала она. — Поэтому мне и страшно.       Я поднялся из-за стола и подошёл к ней. Встал рядом, глядя на арену. Трибуны уже заполнились. Флаги висели неподвижно. Воздух был густым, как перед грозой, но небо за окном оставалось предательски ясным — ни облачка, ни намёка на то, что этот день может закончиться иначе, чем праздником. — Мне тоже, — сказал я. — Но ты не одна. Это уже кое-что.       Она выдавила подобие улыбки.

***

Я стоял у окна и смотрел, как Саске взбирается на стену арены, набирая скорость для финального рывка. Вокруг него уже пульсировала чакра — плотная, концентрированная, видимая даже без шарингана. Чидори. Звук донёсся раньше, чем он сам: пронзительный, режущий ухо птичий щебет, от которого у меня всегда мурашки бежали по спине. В исполнении Какаши эта техника выглядела опасно, лично я боялся подходить близко. В исполнении Саске она выглядела иначе — более сырой, но более яростной. Как будто сам воздух кричал.       Такэко молчала. Её пальцы сжимали край подоконника — единственный признак того, что она вообще следила за происходящим. Лицо оставалось спокойным, отстранённым. Агент АНБУ на посту. — Саске дал всем поволноваться, — сказал я, не оборачиваясь. — Но его эпичное возвращение… оно стоило того. Какаши-семпай одарил его не только легендарной техникой, но и неуважением к пунктуальности.       Она не ответила. Я не ждал ответа.       А потом в наушнике раздался писк.       Не мой. Её. Так громко, что я услышал его через полкомнаты. Высокий, пронзительный, режущий перепонки, он ввинтился в тишину и оборвал её, как нож обрывает нить. Я обернулся.       Такэко замерла. Её лицо, всегда такое спокойное, такое безупречное, вдруг стало чужим. Глаза расширились, зрачки сузились в точки — две чёрные булавочные головки на бледном, внезапно осунувшемся лице. Губы беззвучно шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но слова застревали в горле. Из наушника доносился шёпот — не слова, а какой-то шифр, хаотичный, бессвязный, свистящий. Взлом? Кто-то говорил с ней. Что-то — говорило с ней. — Такэко?       Не реагирует.       Я шагнул к ней. Протянул руку. Мои пальцы почти коснулись её плеча.       За окном Саске настиг абсолютную защиту Гаары. Чидори вонзилось в песчаную стену, и мир снаружи взорвался — криком ли, светом, я не успел понять.       Потому что в ту же секунду она ударила.       Не кунаем. Ладонью. Резким, совершенно ей не свойственным движением, в котором не было ни грации, ни точности, ни привычной сдержанности. Только сила. Грубая, животная, нечеловеческая. Я отлетел через всю комнату и врезался спиной в старый шкаф со свитками. Древесина треснула, как кость. Стекло взорвалось фонтаном осколков. Бумага, пыль, кровь — всё смешалось в один момент, и я рухнул на пол, чувствуя, как острая боль расцветает в боку — там, куда вошёл длинный, узкий осколок. По виску текло тёплое. Во рту — металлический привкус. Моя кровь. На полу. На свитках. На её руках, когда она в следующую секунду оказалась рядом.       Одним прыжком. Нечеловечески быстрым. Я всё ещё пытался подняться, всё ещё пытался осознать, что произошло, а она уже была здесь. Опустилась мне на колени. Её лицо оказалось прямо перед моим. И в этом лице не было ничего знакомого. — Такэко… — прохрипел я, пытаясь оттолкнуть её, но тело не слушалось. Осколок в боку пульсировал болью при каждом движении. Кровь уже пропитала жилет и текла по рёбрам, горячая, липкая. — Очнись. Это я. Шисуи.       Она не слышала. Её правая рука взметнулась вверх. В ней блеснул кунай. Но не для меня. Для себя. Она занесла его над собственной шеей — тем самым движением, которое я видел раньше, когда она объясняла мне, как работает её печать самоуничтожения. Тогда её голос был спокойным, отстранённым. Сейчас её лицо было пустым. Ни страха. Ни сомнения. Только механическое, запрограммированное движение. — Нет!       Я рванулся вперёд, превозмогая боль. Моя ладонь врезалась в её запястье. Кунай вылетел из её пальцев, зазвенел по каменному полу и укатился в темноту. Я перехватил её руки, прижал к полу, нависая сверху. Она дёрнулась — не как человек, а как марионетка, которую кто-то рванул за нитки. Из её горла вырвался низкий, гортанный звук. Тело изгибалось подо мной, пытаясь вырваться, и каждый рывок отдавался новой вспышкой боли в моём боку — осколок всё ещё сидел там, глубоко, и я чувствовал, как он двигается внутри, разрывая ткани. Кровь капала с моего лица на её бледную щёку. Я видел, как моя кровь смешивается с её слезами — беззвучными, бесконечными, текущими из пустых, невидящих глаз. — Такэко, посмотри на меня! Говори со мной! Это я! Шисуи! Борись! Ты же сильная. Ты всегда была сильной. Ты слышишь? Ты — не оружие. Ты — человек. Накано Такэко. Вспомни! Вспомни Лин! Вспомни Мину! Вспомни себя!       Её тело содрогнулось. Раз. Другой. В пустых глазах что-то мелькнуло. На самом дне. Как искра в потухшем костре. Она пыталась. Я видел — она пыталась. Но что-то держало её. Что-то внутри.       И тут мир снаружи рухнул.       Окно обзорной комнаты выходило прямо на арену. Вспышка — не света, а чакры, плотной, тёмной, удушающей — пронеслась по трибунам. Я почувствовал её кожей, как ударную волну. Гаара. Его чакра изменилась. Она больше не была человеческой. Она была звериной. И она росла. Звук — низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены — прокатился по всей Конохе. Не крик. Рёв. Рёв пробуждающегося демона.       Вороны за окном взмыли в небо, как чёрные клочки разорванной ночи. Где-то вдалеке — на востоке — я увидел, как небо озарилось оранжевым. Не закат. Пожар. Дым уже поднимался над крышами, и запах гари, который я чувствовал весь вечер, стал невыносимо густым.       А потом — тишина. На секунду. Всего на одну. Коноха затаила дыхание.       А потом — взрыв.       Трибуны за окном осыпались фонтаном песка и щебня. Люди кричали. Тени заметались. Началось.       А здесь, в этой комнате, я всё ещё держал её. Мои руки, мокрые от крови, скользили по её запястьям. Моя спина болела. Мой бок горел. Но я держал. Я не отпускал. — Такэко! — прошептал я, глядя ей прямо в глаза. — Если ты слышишь меня — вернись. Вернись, и мы справимся. Вместе. Как всегда.       Её губы дрогнули. И впервые с начала этого кошмара она моргнула.       А потом исчезло.       Она вывернулась — не как человек, а как змея, которую я пытался удержать голыми руками. Её суставы хрустнули, тело изогнулось под неестественным углом, и она выскользнула из моего захвата раньше, чем я успел сжать пальцы. Мои руки, мокрые от крови, ухватили только воздух. А в следующую секунду её ступни уже врезались мне в грудь — не для удара, а для толчка. Она распрямилась, как пружина, отправляя меня двумя ногами обратно в полёт, в сторону того же многострадального шкафа, который уже однажды принял меня спиной.       Я снова врезался в него. Остатки древесины жалобно хрустнули. Позвоночник взвыл. Перед глазами на мгновение потемнело. Осколок в боку сместился, и боль стала такой острой, что я едва не потерял сознание прямо там, среди обломков и рассыпанных свитков.       Я попытался подняться. Тело слушалось плохо — осколок в боку жёг при каждом вдохе, кровь заливала глаз, а комната всё ещё качалась после удара спиной о шкаф. Но я заставил себя встать. Потому что она уже снова была на ногах, в противоположном углу, и смотрела на меня пустыми, невидящими глазами. Не как человек. Как механизм, ожидающий следующей команды.

***

В это же время

POV Итачи

Я поднимался вместе с семьёй в убежище, как и следовало Учихе Кэну. Единственному Учихе, который оказался без чакры. Без неё, без шарингана, без всего, что делало меня тем, кем я был. Изуми была напугана — её пальцы, сжимавшие мой рукав, дрожали. А малыш Синдзи был необыкновенно спокоен. Он смотрел на меня своими огромными, ещё не знающими страха глазами и даже не плакал.       Я окинул взглядом Деревню. Атмосфера мне знакома. Густой, удушливый воздух, пропитанный пылью и гарью. Крики. Топот сотен ног. Этот запах — запах паники, замешанный на крови и дыме. Что-то подобное происходило тринадцать лет назад. Тогда-то я и познакомился с Изуми. Тогда я впервые взял её за руку. Сейчас я держал за руку нашего сына.       Процессия на пути к убежищу за монументами Хокаге продолжалась. Люди текли сплошным, серым потоком — гражданские, старики, дети. Шиноби Песка нападали со всех сторон. Их тени мелькали на крышах, их кунаи свистели в воздухе где-то совсем близко. Я невольно сжал Синдзи чуть сильнее, прижимая его к груди. Он пискнул, но не заплакал. Молодец. Сильный мальчик.       Я не могу. Не могу оставить это так, как есть.       Изуми тянет меня за рукав. Ах да, я невольно отстал от идущих впереди. Смотрю в её глаза — эти огромные, карие, полные страха, — и становится спокойнее. Она выдавливает полуулыбку. Дрожащую, но настоящую. «Они справятся», — говорит этот взгляд. «Шисуи... он всё ещё где-то там». Я киваю. Идём дальше.       Нашу процессию сотрясают панические выкрики. Огромный выброс чакры прямо за спиной. Я чувствую его кожей — гнилой, искажённый, чужой. О, нет...       Три огромные змеи материализовались посреди Деревни. Их тела вздымались над крышами, как живые башни. Чешуя отсвечивала в зареве пожаров. Одна из них, разинув пасть, издала низкий, утробный рык, и этот звук пронзил меня насквозь. Орочимару. Его проделки.       Как же они справятся с этим? Погибнет немало гражданских. Саске отправили за этим Дьяволом из Песка, а Шисуи... Где же Шисуи? Я не вижу его, даже не чувствую.       Началась давка. Люди, только что организованно шедшие в убежище, превратились в обезумевшую толпу. Они расталкивали друг друга, пытаясь скорее укрыться. Кто-то упал, кто-то кричал, кто-то просто бежал, не разбирая дороги. Изуми прижалась ко мне, её плечо дрожало. Синдзи начал хныкать — впервые за всё время. Я чувствовал, как его маленькое тельце напряглось.       Женщина с огромным рыжим котом в руках, в попытке вытолкнуть нас из очереди, едва не выбила из моих рук Синдзи. Её локоть врезался мне в плечо, и я пошатнулся — без чакры, без привычной реакции, я был просто человеком в толпе. Синдзи вскрикнул.       Внутри что-то лопнуло. — Немедленно прекратите панику! — мой голос разнёсся над толпой, как удар хлыста. Твёрдый, властный, не терпящий возражений. Тот самый голос, которым я когда-то отдавал приказы в АНБУ. — Мы все в одной ситуации, действуйте сообща! Помогите тем, кто упал или нуждается в помощи! Опасности нет, ситуация под контролем наших элитных бойцов. Немедленно организовать очередь!       Женщина, заметив на моих руках ребёнка, отшатнулась. Её лицо исказилось — не от злобы, а от стыда. Она пробормотала что-то невнятное и вернулась на своё место в цепочке. Толпа вокруг нас чуть замедлилась. Кто-то поднял упавшего старика. Кто-то помог матери с двумя детьми. Люди всё ещё боялись, но теперь их страх был направлен не друг на друга.       Мы продолжили путь. Внутри клокотала тревога. Шисуи. Его могли нейтрализовать первым. Орочимару знает, кто из шиноби Конохи представляет наибольшую угрозу. Но кто он такой — Шисуи, — чтобы так легко сдаться?       Очередной рык змеи сотряс землю. Он был ближе. Гораздо ближе. Синдзи вздрогнул и заплакал — громко, надрывно. Изуми прижала его к груди, но её лицо стало белым как мел. Она смотрела на меня. Она уже всё поняла.       Едва мы дошли до входа в убежище, я остановился. Мои ноги будто приросли к земле. Я не мог сделать этот шаг. Не мог уйти туда, в безопасность, пока там, снаружи, шла борьба за каждый клочок Деревни. Пока там, где-то, возможно, умирал Шисуи.       Мой долг.       Я передал Синдзи Изуми. Точь-в-точь как в тот день, много лет назад, когда я оставлял её одну. — Кэн, нет... — её голос дрогнул. — Все узнают. Твоё лицо... твоя чакра. Всё раскроется. — Изуми, прости. Я должен сделать всё, что от меня требуется. Это мой долг.       Она плакала. Я видел, как слёзы текут по её щекам, как она прижимает Синдзи к себе, как её губы беззвучно шевелятся — «останься, прошу, останься». Но она не стала меня держать. Она знала. Всегда знала.       Я поцеловал Синдзи в лоб. Он пах молоком и теплом. Он всё ещё плакал. Я запомнил этот запах. И перепрыгнул через забор убежища. — Кэн! — её крик ударил мне в спину, как нож. — Вернись!       Я не обернулся.       Перемахиваю со здания на здание. Тело слушается плохо — без чакры каждое движение отдаётся в мышцах тупой болью. Но адреналин делает своё дело. Крыши мелькают под ногами: черепица, бетон, снова черепица. Внизу — хаос. Крики. Пожары. Тени шиноби Песка, сцепившиеся с нашими джоунинами.       Настиг. Огромное чудище. Двоих змей взяли на себя остальные кланы — я видел вспышки техник Акимичи, слышал вой Инузука. Последняя змея была здесь. Она извивалась между домами, сокрушая стены одним движением хвоста.       Она заприметила меня сразу. Её жёлтые глаза, величиной с мой рост, уставились прямо на меня. — Я ждала тебя, Учиха Итачи-кун.       Голос змеи был низким, вибрирующим, и в нём звучала насмешка. Все в округе встрепенулись. Гражданские, жавшиеся к стенам, замерли. Джоунины, прикрывавшие отход, обернулись. Они не понимали, к кому обращалась змея. Я всё ещё был в облике Кэна — простая белая рубашка, растрёпанные волосы, ни грамма чакры.       Стоит мне применить технику, как вся моя маскировка пойдёт к чёрту. Моё лицо — лицо Кэна, мужа Изуми, отца Синдзи, — исчезнет. Все увидят того, кого объявили предателем. Все узнают.       Но я должен. Даже если это мой последний рывок.       Я закрыл глаза на секунду. Вспомнил лицо Синдзи. Запомнил. И отпустил.       Чакра хлынула из меня, как вода из прорванной плотины. Пелена Кэна спала, как старая кожа. Изуми была права. Все узнали. Я слышал, как кто-то ахнул. Кто-то выкрикнул моё имя — с ужасом, с ненавистью, с неверием. Но змея не дала им времени на раздумья.       Я сложил печати — быстро, на автомате, — и хлопнул ладонью по черепице. — Учиха Каэнджин!       На кончиках моих пальцев вспыхнули крошечные язычки пламени. В следующее мгновение вокруг змеи взметнулся цилиндрический барьер — огромный, ревущий, пылающий алым и золотым. Он поднялся до самых крыш, отрезая тварь от гражданских, от убежища, от всего, что она могла разрушить. Земля под барьером загудела, принимая чакру как катализатор.       Я знал, как работает эта техника, но редко применял ее. Контакт с внутренней стеной барьера означал мгновенное воспламенение. Змея, запертая в огненном цилиндре, была в ловушке. Любое её движение могло обжечь её саму. А внешняя сторона была холодной и безопасной.       Она дёрнулась, пытаясь вырваться, и её бок коснулся внутренней стены. Пламя взревело, вгрызаясь в чешую. Тварь зашипела от боли и отшатнулась обратно в центр.       Я выпрямился, тяжело дыша. Барьер отнял много сил, но это было правильное решение. Теперь можно было работать внутри.       Змея метнулась ко мне, и я ушёл Шуншином — недалеко, всего на несколько метров. Её пасть сомкнулась на пустом месте. Я приземлился на балку соседнего здания, уже складывая новую печать. — Катон: Гокакью но Дзюцу!       Огненный шар врезался ей в бок. Чешуя задымилась, но не поддалась.       Недостаточно. Нужно бить точнее.       Я прыгнул. Прямо на неё. Сандалии врезались в горячую чешую, и я побежал вверх, к макушке, чувствуя, как тварь извивается подо мной. Кунай вошёл в мягкую ткань у основания черепа — туда, где чешуя была тоньше. Змея взревела. Я провернул лезвие и отпрыгнул, уходя от хвоста, который обрушился на то место, где я только что стоял.       Мало. Слишком мало. Ей это как заноза.       Я приземлился на стену барьера — изнутри он был безопасен — и побежал по его краю, набирая дистанцию. Змея следила за мной. Её жёлтые глаза, залитые кровью, горели яростью, но в них по-прежнему был разум. Холодный, расчётливый. Орочимару говорил через неё. Видел через неё. Наслаждался.       Аматерасу? Нельзя. Слишком большой риск: если она дёрнется, пламя перекинется на дома за барьером. Сусаноо? Тоже. Слишком мало чакры. Я продержусь ровно на один удар, а потом рухну. Если этот удар не станет смертельным — я труп. И не только я.       Я стиснул зубы. Нужно было думать. Быстрее.       Змея атаковала снова. Её хвост обрушился сверху, и я ушёл в сторону, но недостаточно быстро — край хвоста задел плечо. Меня отбросило на крышу. Перед глазами поплыло. Во рту появился вкус крови. Я попытался встать, но тело не слушалось. Мышцы горели. Чакра иссякала.       И вдруг я почувствовал их. За пределами барьера. Десятки знакомых сигнатур чакры — огненной, резкой, древней. Учиха.       Они пришли. Отец пришёл.       Отец стоял у самой стены пламени, и я видел его сквозь огонь — размытый, колеблющийся силуэт. Его шаринган горел алым. За ним выстраивались бойцы клана. Я сложил печать, создавая проход — узкую брешь в барьере, достаточную, чтобы они могли войти. Пламя на секунду расступилось, и Учиха хлынули внутрь.       Отец приземлился рядом со мной на крышу. Его плащ развивался на ветру. Лицо было суровым, как всегда, но в глазах горел тот самый огонь, который я видел только раз — в ночь, когда он узнал, что я ухожу в Акацуки. За его спиной, на соседних крышах, уже занимали позиции остальные. — Молодец, сынок, — произнёс он, не глядя на меня. Его взгляд был прикован к змее. — Дальше мы сами.       Клан двинулся вперёд — слаженно, как единый организм. Десятки огненных шаров взвились в небо. Катоны обрушились на змею одновременно. Чешуя дымилась, плавилась. Шаринганы вспыхивали один за другим. Гендзюцу накладывались слоями. Но тварь была слишком огромной. Слишком древней. Она стряхивала иллюзии, как собака стряхивает воду. Огонь, который мог испепелить целый отряд, лишь злил её. — Недостаточно! — крикнул кто-то.       Отец стиснул зубы. Его шаринган вращался бешено, но даже он не мог найти брешь. Я видел, как он готовится к чему-то отчаянному. К чему-то, что могло стоить ему жизни.       Есть другой способ.       Мысль пришла не сразу. Я вспомнил всё, что знал о призывах. О контрактах. О том, как они работают.       Призывное существо связано с призывателем контрактом. Оно подчиняется, потому что таковы условия договора. Но контракт — это не абсолют. Это соглашение. И если одно существо можно призвать, другое можно заставить служить иначе. Не через контракт. Через волю.       Змеи — не просто животные. У них есть разум. Примитивный, древний, но разум. А разум можно подчинить.       Мангекё... он не для атаки. Не для иллюзии. Для контроля. Гендзюцу способно подчинять людей. Почему бы ему не подчинить змею?       Я с трудом поднялся на ноги. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. Сусаноо бы не помог. Цукуёми бы не помог. Но кое-что ещё осталось.       Я шагнул вперёд — прямо к чудовищу. Отец что-то крикнул мне, но я не слышал. Я смотрел только на неё. На её жёлтые глаза, залитые кровью. Она заметила меня. Её зрачки сузились. — Смотри на меня, — прошептал я.       И активировал Мангекё.       Я направил всю свою волю — всё, что у меня осталось, — в этот взгляд. Кроваво-красный узор закружился, расширяясь, втягивая в себя её зрачки. Это было похоже на то, как гончар формует глину — грубо, властно, не оставляя жертве выбора. Я чувствовал её сопротивление — древнюю, мощную волю, которая пыталась вырваться из моей хватки. Но я держал. Я был сильнее. Потому что я знал, как работает разум — даже такой чужой, как этот. Гендзюцу — это не сила. Это понимание. Понимание того, что любое сознание, каким бы древним оно ни было, подчиняется одним и тем же законам. Страх. Боль. Инстинкт. Их можно обмануть. Их можно подавить. Их можно заменить своей волей. Сейчас она дезориентирована, и это будет сделать проще всего.       Змея замерла. Её тело, ещё секунду назад извивавшееся в ярости, застыло, как каменное. Её глаза изменились — в них отразился мой Мангекё. Красный узор, пульсирующий в такт моему сердцебиению.       Тишина. Оглушительная, звенящая. Клан Учиха замер. Отец замер. Все, кто был на этой улице, замерли.       Я выпрямился во весь рост — насколько позволяли ноющие рёбра и саднящее плечо. Барьер погас, оставив после себя только дрожащий воздух. Змея стояла передо мной, неподвижная, как гора, и в её глазах всё ещё горел мой Мангекё. Я посмотрел на неё — на эту колоссальную голову, возвышавшуюся над крышами, — и прыгнул.       Мои сандалии коснулись чешуи между её глаз. Я выпрямился, чувствуя, как ветер на этой высоте треплет мои волосы и разорванную рубашку. Внизу, далеко внизу, лежала Коноха — разрушенная, горящая, но всё ещё живая. А я стоял на голове гигантской змеи, как на носу корабля, и смотрел на две другие твари, которые всё ещё крушили мою Деревню. — Убей своих сестёр, — приказал я.       Змея рванулась вперёд. Я едва удержал равновесие, схватившись за край чешуйки размером с мою ладонь. Ветер ударил в лицо, заглушая крики с земли. Мы двигались быстрее, чем имело право двигаться существо такой массы, — дома под нами мелькали, как волны, люди задирали головы и замирали в ужасе.       Восседаю на змее, как на боевом скакуне. Отец будет в ярости. Или в восторге. Никогда не мог понять, что именно.       Первая сестра была у реки. Акимичи, сражавшиеся с ней, отшатнулись, увидев нас. Я видел их лица — измученные, покрытые кровью и пылью, — и в их глазах читалось недоверие. А потом моя змея бросилась в атаку. Её голова нырнула вниз, и я прижался к чешуе, чувствуя, как мышцы подо мной напрягаются. Удар. Челюсти сомкнулись на горле сестры. Рывок — и огромная туша, кувыркаясь, полетела через всю деревню, за стены, в лес. — Что за... — донёсся до меня крик. — Это шиноби! На змее! Он что, совсем спятил?!       Я не ответил. Я уже направлял свою змею ко второй сестре, туда, где Хьюга и Инузука пытались сдержать тварь. Они замерли, увидев нас: всадник на исполине, несущийся над крышами, как бог войны из древних легенд. Вторая сестра попыталась атаковать — но моя змея нырнула под её челюсти, извернулась всем телом и схватила её за хвост. Рывок. Ещё один. И вторая туша отправилась вслед за первой — прочь из Конохи.       Два удара. Две сестры — за стеной. Я выпрямился на голове змеи, тяжело дыша. Ветер стих. Вокруг воцарилась тишина. — Учиха! — донёсся до меня голос с земли. Я узнал его — один из старейшин Хьюга. — Вы украли нашу битву! Мы истекали кровью, пока вы не вмешались!       Я посмотрел вниз. На меня смотрели десятки глаз — измученных, злых, восхищённых, испуганных. Всадник на гигантской змее. Наверное, это выглядело эффектно. И пугающе. И вызывающе. — Мы сражались! — крикнул другой голос. — А вы пришли на готовенькое и забрали всю славу! — Слава? — произнёс я тихо. Мой голос, усиленный остатками чакры, разнёсся над площадью. — Вы хотите славы? Вот она.       Я указал на поле боя: на руины домов, на тела павших, на кровь, заливавшую мостовую. — Берите. Её здесь достаточно. На всех.       Тишина стала ещё глубже. Я отвернулся.       А потом змея подо мной задрожала. Что-то изменилось в её чакре — гнилая нота Орочимару стала громче, настойчивее. Он пытался вернуть контроль. Я почувствовал, как мышцы под чешуёй напрягаются, как тело начинает изгибаться против моей воли.       Он не может заставить её нападать на людей. Мой приказ всё ещё держит. Тогда он заставит её...       Я понял за секунду до того, как это случилось. Её хвост — тот самый, которым она только что швыряла сестёр, — дрогнул и начал подниматься. Медленно, будто сопротивляясь. Я спрыгнул в последний момент, приземлившись на крышу ближайшего дома, и обернулся. Челюсти змеи сомкнулись на собственном хвосте. Яд потёк по кругу: из хвоста — в кровь, из крови — в сердце, из сердца — в смерть. Она сворачивалась в кольцо, пожирая саму себя. Уроборос. И в её глазах всё ещё горел мой Мангекё — даже когда жизнь уходила из них, даже когда огромное тело замерло навсегда.       Я рухнул на колени. Чакра иссякла. Кровь текла из глаз, из носа. Чья-то рука подхватила меня за плечо, не давая упасть. — Ты сделал это, — голос Фугаку дрожал. — Ты... ты понимаешь, что теперь о тебе будут говорить? — Плевать, — прошептал я. — Найди Шисуи.       И тьма приняла меня.

***

POV Шисуи

За окном что-то изменилось. Я почувствовал это раньше, чем услышал, — низкую, вибрирующую волну чакры, от которой задрожали стёкла. Она шла не от арены. Она шла снаружи, с востока, и она была огромной. Не человеческой. Звериной.       Призыв. Мощный. Слишком мощный для обычного ниндзя. Это уровень…       Я не успел додумать. Потому что она уже бросилась на меня, и комната снова превратилась в поле боя.       Мы схлестнулись, как две волны, разбивающиеся друг о друга. Она двигалась с неестественной скоростью, её удары были точны, как у машины, и так же безжалостны. Я блокировал, уклонялся, отступал, но пространство играло против меня — каждый раз, когда я пытался разорвать дистанцию, она использовала стены, чтобы оттолкнуться и настигнуть меня. Низкий подкат — я перепрыгнул, чувствуя, как её пальцы царапают подошву моих сандалий. Разворот — её пятка летит мне в висок, я блокирую предплечьем, удар отдаётся в кость. Она использует инерцию моего блока, чтобы крутануться в воздухе и ударить с другой стороны. Я уклоняюсь, отступаю, чувствуя, как спина снова врезается в стену.       И тут снаружи раздался первый рёв. Не человеческий. Не животный. Глубинный, утробный звук, от которого завибрировали стены, а с потолка посыпалась каменная крошка. Так ревут только гигантские змеи. Призывные твари уровня саннина.       Орочимару. Это он. Он здесь. И он начал.       А потом второй рёв. И третий. Три колоссальные твари крушили Коноху, и я чувствовал их чакру — гнилую, искажённую, такую же, как та, что клубилась вокруг Некто в лесу. Такую же, как та, что сейчас пульсировала в этой комнате.       Я посмотрел на Такэко. На её пустые глаза. На её механические, безжалостные движения. Она была частью этого. Её активация, её внезапное безумие — это был не сбой. Это был план. И теперь он приводился в действие.       Надо её вырубить. Быстро. Пока она снова не схватилась за оружие. Пока не навредила себе. Или мне.       Она рванулась вперёд, и я встретил её прямым ударом в корпус — не кулаком, а открытой ладонью, чтобы оттолкнуть. Но она не стала уклоняться. В последний миг она убрала руки за спину и подалась грудью навстречу удару. Я едва успел смягчить его, превратив в толчок. Её отбросило назад, но она тут же поднялась — и снова бросилась на меня, и снова подставилась, на этот раз под мой локоть. Целилась виском.       Она хочет, чтобы я её ударил. Хочет, чтобы я причинил ей боль. Чтобы я её… — Нет, — выдохнул я, уклоняясь и пропуская её мимо. — Такэко, прекрати. Я не стану тебя бить.       Она не слушала. Она развернулась, и в её руке снова что-то блеснуло — не кунай, а длинная игла, вытащенная из рукава. Я приготовился блокировать бросок, но она не метнула её. Вместо этого она приставила остриё к собственной шее.       Я рванулся к ней, забыв о боли в боку. Мои пальцы сомкнулись на её запястье, выкручивая руку в сторону. Игла выпала, зазвенела по полу, но она тут же попыталась подобрать её — и когда я оттащил её, она вонзила собственные зубы в своё же запястье, разрывая вены.       Она пытается убить себя. Не меня. Себя. Всем, до чего может дотянуться.       Я заломил ей руку за спину, прижал лицом к полу, чувствуя, как её тело сотрясается от рыданий — беззвучных, без единой слезы, словно сам механизм дал сбой. Она билась подо мной, пытаясь разбить голову о камень. Я успел подставить ладонь — её лоб врезался в мою ладонь, и удар был таким сильным, что пальцы онемели. — Такэко! Посмотри на меня! Это я! Шисуи! Я не дам тебе умереть, слышишь? Не дам!       Но она не слышала. Или слышала что-то другое. Она продолжала бороться — не со мной, а с собой. И каждое её движение было направлено только на одно. Прекратить это. Любой ценой.       Я понял, что у меня нет выбора. Мягкие методы здесь не работали. Я должен был вырубить её. Быстро. Жёстко. Так, чтобы она не смогла больше двигаться.       Она снова бросилась на меня — и на этот раз я не стал защищаться. Я пропустил её атаку, позволяя ей приблизиться, — и в тот момент, когда её кулак уже летел мне в лицо, я поймал её за запястье и рванул на себя. Она потеряла равновесие. Я перехватил её за талию, развернул, прижал спиной к своей груди и попытался обхватить рукой её шею — не для удушения, а чтобы нажать на нужную точку. Чисто, быстро, без вреда.       Но она дёрнулась. Не так, как дёргается человек. Её тело изогнулось под неестественным углом, позвоночник хрустнул, и она выскользнула из моего захвата, словно угорь. Я попытался удержать её — мои пальцы скользнули по её шее, плечу, лицу. Я зацепился за что-то. За кожу. На её лице. И... сорвал её.       Как старую ткань, которая отклеивается от стены, если потянуть за край.       Звук был тихим и влажным. Почти интимным. Как шёпот. Она замерла. Я замер. Моя рука всё ещё была поднята, и в пальцах свисал лоскут чужой кожи — сероватой, истончённой, с ровными, почти хирургическими краями. А под ним… Под ним было другое лицо.       Бледное. С высокими скулами и высохшими губами. И глаза — золотистые, но совершенно потухшие, — не те, что я помнил. Которые мне снились. В них больше не отражаются огни.       Это было невозможно. Этого не могло быть. Но это было.       И тут, глядя в эти глаза, я всё понял. Не разумом — разум отказывался верить, — а тем холодным, безжалостным чутьём, которое вырабатывается у шиноби за годы войны.       Шошаган но Дзюцу. Техника копирования исчезающего лица. Орочимару. Это его почерк. Он украл её лицо — настоящее лицо Такэко — и надел его на Лин, как маску. Живую маску. А саму Такэко… Где сама Такэко? Что он с ней сделал?       Всё это время — все эти недели, все эти разговор, все эти тихие улыбки и редкие слова — меня водила за нос мёртвая кожа. Такэко была не агентом, не наблюдателем, не другом. Она была контейнером. Ходячей ловушкой, в которую я залез по самые уши.       Холод, липкий и первобытный, пробрался под кожу, заполз в живот, сжал сердце. Я многое видел. Я убивал. Я смотрел в глаза смерти. Но это… это было другое. Это было неправильно. Это было чудовищно. И я не знал, что с этим делать.       На периферии сознания билась мысль: змеи снаружи, рёв, крики людей, грохот рушащихся зданий. Всё смешалось в одну какофонию. Но здесь, в этой комнате, время застыло. Только я и она. Вернее, то, что от неё осталось.       Я наконец смог встретить её взгляд. Не для того, чтобы убить. Для того, чтобы остановить. Мой Шаринган закружился, и я вплёл в её сознание простейшее гендзюцу — не кошмар, не иллюзию боли, а просто сон. Глубокий, спокойный, без сновидений. Ровно с той силой, чтобы отключить сознание, но не повредить разум.       Она начала заваливаться. И в этот самый миг, когда её тело уже теряло опору, а глаза закатывались, её рука дёрнулась в последнем, предсмертном — нет, предбессознательном — жесте. Я почувствовал острую, обжигающую боль в бедре. Она успела вонзить в меня короткую иглу, спрятанную в рукаве. Яд. Я понял это мгновенно, по тому, как начала неметь нога, как холод пополз вверх, к паху, к животу, к сердцу.       Мы рухнули одновременно — два тела, потерявших опору в один и тот же миг. Она мягко опустилась на спину, раскинув руки, и в этом развороте ладоней, в этой безвольной позе не было ни боли, ни ужаса, только странный, почти благоговейный покой. Её лицо было прекрасно в своей бледности, и на губах, которые когда-то улыбались мне, застыл призрак той самой хитрой усмешки, которую я помнил. Я упал рядом, на колени, потом на бок. Между нами, на холодном каменном полу, всё ещё лежал лоскут её старого лица — серый, истончённый, как осенний лист.       Я попытался дотянуться до неё — пальцы скользнули по её ладони и замерли, не в силах сжаться. Холод её кожи уже мешался с холодом, ползущим от моей онемевшей ноги. Яд распространялся быстро, и мир вокруг начал меркнуть. Последнее, что я увидел, — её глаза, закрытые, но словно бы всё ещё смотрящие на меня из-под дрожащих ресниц. Два лица, наложенные друг на друга в моём угасающем сознании: Такэко — воин, агент, мой молчаливый страж. И Лин — призрак, мечта, та, кого я считал мёртвой. Обе — жертвы. Обе — мои.       Где-то на периферии гаснущего слуха раздался грохот — это рушилась стена, и в проёме возникли тени. Но я уже не мог разобрать ни лиц, ни голосов.