Extra. «Месяц, Лин».

POV Лин

Ночь. Длинный коридор тонет во мраке, и лишь узкие полоски света из-под дверей расчерчивают пол бледными линиями. Темнота здесь густая, почти осязаемая, она скрадывает очертания предметов, делает каждый шаг рискованным, каждый звук — приглушённым и таинственным. Где-то вдалеке, за поворотами, ещё слышны приглушённые голоса и шаги — жизнь резиденции Хокаге не затихает даже ночью, — но здесь, в этом крыле, мы словно отрезаны от всего мира. И всё же каждый случайный шорох заставляет сердце сжиматься.       Я уже собиралась свернуть за угол, как вдруг заметила в конце коридора знакомую фигуру. Сердце пропустило удар. Шисуи? Он вернулся? Месяц на миссии — я считала дни, — и вот он здесь: силуэт в форме джонина, кудри, походка — расслабленная, чуть ленивая, словно он никуда не спешит. Он приближается, и я вижу его лицо, его глаза — в них светится что-то тёплое, глубокое, отчего моё сердце замирает. Он смотрит на меня так, будто я — самое дорогое, что у него есть, и от этого взгляда, полного нежности и скрытого голода, у меня перехватывает дыхание. Я замерла, не веря глазам, а потом он двинулся ко мне, и я, всё ещё ошеломлённая, сделала шаг навстречу. Каблук зацепился за край половицы, и я полетела в темноту.       Сердце ухает в пятки — но он успевает. Его рука хватает меня за оба запястья и в одно движение заводит их над моей головой, прижимая к стене. Хват бережный, но крепкий — он удерживает меня одной рукой, и от осознания, что ему хватает всего одной руки, чтобы полностью меня обездвижить, по телу пробегает дрожь. Я пытаюсь пошевелиться — бесполезно. Его сила подавляет, но в его прикосновении нет грубости — только желание быть рядом. От неожиданности и внезапной беспомощности я тихо вскрикиваю. — Отпусти... — выдыхаю я, дёргаясь. Мой голос выше обычного. — Шисуи, мне больно...       Но он не ослабляет хватку. Наоборот — его большой палец начинает поглаживать запястье там, где бьётся пульс, и боль уходит, сменяясь тягучим, горячим жаром. Я всё ещё не могу шевелиться. Его контроль поражает — он удерживает меня на грани боли и удовольствия, не позволяя ни вырваться, ни расслабиться.       Он стоит передо мной — так близко, что даже во мраке я вижу каждую ресницу. На нём форма шиноби: тёмная водолазка, зелёный жилет джонина с подсумками. Вся его поза источает эту ленивую, расслабленную уверенность — плечи слегка опущены, голова чуть наклонена набок. Он смотрит на меня из-под полуопущенных век, и в его глазах — та самая хитринка, по которой я скучала, но сейчас она смягчена трепетной нежностью. Он не просто хочет меня. Он скучал. И он будет растягивать каждое мгновение, потому что не может насытиться. — Месяц, Лин, — произносит он, и его голос — низкий, хриплый, с бархатистой вибрацией — обволакивает меня теплом. — Целый месяц. Ты хоть представляешь, как сильно я скучал по тебе? — Отпусти, — повторяю я, но голос уже дрожит. — Мы не должны... Нас могут увидеть. Дедушка... Хокаге-сама может выйти. — Не выйдет, — его голос звучит мягко, но уверенно. — Он уже знает, что мы здесь. И не будет мешать. — Но... — я хочу возразить, хочу сказать, что это неправильно, что мы не можем вот так, в коридоре, где в любой момент может кто-то появиться, — но слова застревают в горле. — Ты невыносим. Я... прекрати. Мы не должны... — Ты так мило ворчишь, — его губы растягиваются в той самой ленивой, счастливой улыбке, и он наклоняется ближе, почти касаясь моих губ. — Я скучал даже по этому. По тому, как ты пытаешься быть правильной. — Шисуи, я серьёзно...       Он не даёт мне договорить. Его губы накрывают мои — мягко, но требовательно, — и этот поцелуй стирает все возражения. Долгожданный, глубокий, полный нежности и голода, которые копились целый месяц. Я чувствую, как его пальцы на моих запястьях чуть ослабляют хватку, но лишь для того, чтобы притянуть меня ближе. Его язык касается моих губ, и я, забыв обо всём, отвечаю. Мой тихий протест растворяется в этом поцелуе, и вместо возмущения из горла вырывается тихий, жалобный стон.       Он отстраняется лишь на мгновение, чтобы прошептать мне в губы: — Я скучал. Так сильно, что не мог дышать.       Его свободная рука поднимается. Медленно, очень медленно — он никуда не спешит, он растягивает удовольствие, словно смакуя каждый момент. Кончики пальцев касаются моего лица, и я вздрагиваю — он касается именно того места за ухом, от которого всегда перехватывает дыхание. — Ты дрожишь, — шепчет он, и в его голосе слышится тёплая, ласковая усмешка. — Уже дрожишь. А я ведь ещё даже не начал.       Он проводит по скуле, обводит линию подбородка, и каждое движение выверено — он знает, что делает со мной. Моя кожа становится гиперчувствительной. Ладонь скользит к волосам, он запускает в них пальцы, перебирает пряди, и я чувствую, как корни слегка натягиваются — мурашки по затылку. Сжимает пряди в кулаке, притягивая меня ближе, всё ещё удерживая запястья. Наклоняется, утыкается носом в мои алые локоны у виска и делает глубокий вдох — медленный, долгий, словно втягивает в себя сам запах меня. Его дыхание касается кожи головы, по позвоночнику пробегает дрожь. — Твоя юбка, — его голос низкий, и в нём слышится улыбка. — Я же говорил: не надевай без меня. Ты в ней как в паутине путаешься. — Я не слушаюсь, — выдыхаю я, и голос дрожит. — Знаю, — он улыбается уголками губ, и в этой улыбке — всё: нежность, голод, обожание. — И мне это нравится. Ты никогда не слушалась.       Его пальцы покидают волосы и скользят к шее, к впадинке между ключицами. От одного прикосновения дыхание перехватывает, внизу живота сладко сжимается. — Шисуи... — в этом шёпоте всё: предупреждение, мольба, предательское желание. — Да, вот так, — шепчет он, и его ладонь ложится на мою грудь через шёлк блузки — горячая, широкая. — Произноси моё имя. Я так скучал по тому, как оно звучит из твоих уст.       Он сжимает грудь медленно, ощупывая форму, тяжесть. Большой палец находит левый сосок — тот твердеет мгновенно, ещё до прикосновения. Когда подушечка касается вершинки, электрический разряд простреливает в низ живота. — Вот так, — выдыхает он, и в его голосе — восхищение. — Твоё тело помнит меня. Скучало по мне. Скажи, Лин... ты думала обо мне эти ночи? Так же, как я о тебе?       Я не отвечаю, только кусаю губу. Из горла вырывается сдавленный звук. Мои соски твердеют ещё сильнее, упираясь в шёлк блузки, и он это чувствует — уголки его губ приподнимаются в довольной усмешке. — Молчишь, — он проводит большим пальцем по соску, и я всхлипываю. — Значит, думала. Как и я. Каждую ночь. Каждую минуту. Я хочу почувствовать тебя всю, Лин. Хочу, чтобы ты забыла обо всём, кроме нас. — Тебе нравится, — шепчет он. Не вопрос — утверждение, произнесённое с ленивой уверенностью. — Твоё тело честнее тебя. И я так благодарен ему за это.       Где-то далеко, в глубине резиденции, снова приглушённые голоса — едва различимые, как шум ветра. Эта мысль — что нас могут заметить — пронзает меня ледяной дрожью. Но когда я поднимаю глаза на Шисуи, я вижу, как его губы растягиваются в той самой хищной, но ласковой усмешке. — Слышишь? — шепчу я. — Там люди. Дедушка... — Он знает, — повторяет Шисуи мягко, но непреклонно. — И не выйдет. Доверься мне.       Он не оборачивается. Пальцы сжимают грудь ритмично, и с каждым сжатием волна тепла оседает внизу живота тяжёлой, пульсирующей массой. Я чувствую, как мои трусики становятся влажными, как бёдра предательски сжимаются, ища хоть какого-то трения. Он замечает это — конечно, он замечает, — и его глаза вспыхивают ещё ярче. — Опять споткнулась, — шепчет он с ленивой насмешкой. — Девятый раз. — Я не спотыкалась! Это юбка виновата. — Юбка здесь ни при чём, — его пальцы продолжают ласкать грудь, пока он говорит. — Ты просто хочешь, чтобы я тебя ловил. Признай. — Не хочу, — вру я. — Врёшь, — он усмехается. — Но я не против. Мне нравится тебя ловить.       Его ладонь скользит к бедру, гладит через плотную ткань юбки. Он не торопится — он смакует каждый сантиметр моего тела, наслаждаясь тем, как я дрожу под его пальцами. А потом его пальцы сжимаются на моём бедре и скользят ниже, к подолу. Одно резкое, властное движение — и моя юбка задрана. Ткань скользит по бёдрам вверх, собираясь складками у талии, и прохладный воздух касается обнажённых бёдер — и красных стрингов. Тонкая полоска кружева, которая почти ничего не скрывает.       Я ахаю от неожиданности и стыда, потому что знаю: он увидел. И он действительно видит — его взгляд падает на алую ткань, и в его глазах происходит неуловимая перемена. Хищный блеск никуда не исчезает, но к нему примешивается что-то ещё — искреннее, тёплое восхищение. Он смотрит на эти стринги так, словно я надела их специально для него, и эта мысль явно доставляет ему огромное удовольствие. Его зрачки расширяются, а губы растягиваются в той самой игривой, предвкушающей усмешке, которая, однако, сейчас смягчена неожиданной нежностью. Он медленно, почти благоговейно проводит пальцами по красному кружеву, едва касаясь, и я вижу, как подрагивают его ресницы.       От этого лёгкого, почти невесомого прикосновения по моей коже разбегаются мурашки. Я чувствую каждый миллиметр ткани, по которому скользят его подушечки, — кружево чуть шероховатое, но его пальцы такие горячие, что жар проникает сквозь него, достигая самой чувствительной кожи. Низ живота сводит сладкой судорогой. — Ну и куда же ты собралась в таком виде? — его голос звучит ниже обычного, с хрипотцой, но теперь в нём слышится не только дразнящее удовольствие, а что-то более глубокое, почти интимное. Он не просто подкалывает меня — он действительно тронут. Его большой палец задерживается на резинке, поглаживая её, а взгляд становится мягче, теплее.       Я краснею до корней волос, потому что его голос — этот низкий, обволакивающий, подобревший тон — говорит мне больше, чем любые слова. Он не просто хочет меня. Он любуется мной. И от этого осознания стыд смешивается с острым, пьянящим удовольствием. Он упивается моим смущением — я вижу это по тому, как сверкают его глаза, как он медленно, смакуя, ведёт пальцами по красному кружеву. Он не ждёт ответа. Ему нравится наблюдать за тем, как я краснею, как отвожу взгляд, как кусаю губу, пытаясь подобрать слова. — Не твоё д... — начинаю я, но голос срывается на полуслове, потому что в этот момент его ладонь накрывает мои ягодицы. Он сжимает их — сильно, почти до боли, — и я чувствую, как его пальцы впиваются в мягкую плоть сквозь тонкое кружево стрингов. Ткань натягивается, врезается в кожу, и это давление — такое собственническое, такое требовательное — отдаётся горячей волной, которая прокатывается от ягодиц вниз по бёдрам и вверх, к пояснице. Я пытаюсь отдёрнуться — чисто рефлекторно, от смущения, — но его пальцы уже сжимаются на моей плоти, не давая мне шанса.       В ответ на мою попытку вырваться раздаётся лёгкий, игривый шлепок. Звук разносится по пустому коридору: звонкий, хлёсткий, совершенно бесстыдный. Моя кожа вспыхивает горячей, пульсирующей волной. Я чувствую, как место удара наливается жаром, как этот жар растекается в стороны, как мышцы непроизвольно сокращаются, а по телу прокатывается дрожь — от макушки до кончиков пальцев. Внутри всё сжимается, и я замираю, не в силах пошевелиться. — Куда же ты? — его голос звучит с ленивой, дразнящей усмешкой, а в глазах пляшут те самые искорки, от которых у меня всегда подгибаются колени. Но теперь к ним примешивается что-то ещё. Я вижу, как его зрачки расширяются, глядя на меня. Ему понравилось. Понравился этот звук, понравилось, как моя плоть отозвалась на удар — упруго, податливо, — и понравилась волна дрожи, которая пробежала по моему телу. — Я только начал. — Ты невыносим, — выдыхаю я, но в моём голосе нет ни капли настоящего возмущения. Только смущение. Только предательская дрожь. — Знаю, — он усмехается шире и снова сжимает мои ягодицы, на этот раз мягче, почти успокаивающе. Его пальцы погружаются в мягкую плоть, разминают её с таким собственническим, но ласковым давлением, словно он пытается наверстать всё то время, что был вдали от меня. Я чувствую, как его большие пальцы описывают круги, как подушечки находят самые чувствительные точки — там, где ягодицы переходят в бёдра, — и от этих прикосновений по телу разливается тепло. Мои мышцы расслабляются и напрягаются в такт его движениям, и я с трудом подавляю стон.       А потом — без предупреждения — его ладонь снова опускается на мою ягодицу, но теперь по другой стороне. Такой же лёгкий, игривый шлепок. И в тот же миг его глаза вспыхивают алым. Шаринган загорается на долю секунды — томоэ вытягиваются, радужка наливается кроваво-красным, — и гаснет. Но я видела. Видела этот взгляд — полный обожания, голода и искреннего восторга. Шлепок выбил из него контроль. Он застал его врасплох, и от осознания этого у меня перехватывает дыхание. — Шисуи... — выдыхаю я, и это звучит как мольба. Как признание. — Тише, — он улыбается, и его ладонь ложится на мою ягодицу уже мягче, успокаивающе поглаживая горящую кожу. Его пальцы скользят по моему телу, и я чувствую каждое прикосновение как отдельную вспышку тепла. — Ты так мило возмущаешься. Но я знаю, что тебе нравится. Я вижу.       Его пальцы скользят по кружеву стрингов, поддевают резинку — не резко, а медленно, почти лениво. Большой палец оттягивает резинку, а остальные сжимают мою ягодицу, фиксируя меня на месте. Я чувствую, как ткань натягивается, как тонкая полоска кружева впивается в мои складки, трётся о клитор. Это ощущение — острое, простреливающее — заставляет меня всхлипнуть. Влажные от желания, стринги становятся почти невесомыми, но когда он тянет их вверх и в сторону, давление на клитор становится невыносимо точным. Каждое движение отдаётся волной жара, которая расходится от паха вверх, к животу, и вниз, по бёдрам.       И в этот момент я слышу шаги. Где-то там, за поворотом. Близко. Слишком близко. Меня пронзает ледяной ужас — я не хочу, чтобы нас обнаружили, не хочу, чтобы кто-то увидел меня такой. Я не кричу, не произношу ни звука. Вместо этого я в панике дёргаюсь всем телом — отчаянно, изо всех сил, — пытаясь вырваться из его хватки, прикрыться, спрятаться. Это уже не игра. Это животный страх быть застигнутой.       И тогда его ладонь обрушивается на мою ягодицу с такой силой, что меня бросает вперёд.       Это удар — полновесный, хлёсткий, — от которого по коридору разносится гулкое эхо. Моя кожа вспыхивает настоящим пожаром. Я чувствую, как место удара немеет на долю секунды — острое, почти невыносимое онемение, — а затем накрывает пульсирующим, горячим, почти болезненным жаром. Этот жар расходится волнами: вверх, к пояснице, заставляя мышцы спины напрячься, и вниз, по бёдрам, отдаваясь дрожью в коленях. Мои внутренние мышцы сокращаются, бёдра сжимаются, и из горла вырывается сдавленный вскрик — на этот раз в нём есть и боль, и шок.       Он замирает. Его пальцы, только что сжимавшие мою ягодицу, мгновенно ослабляют хватку, но он не отпускает мои запястья. Его рука всё ещё держит меня — крепко, надёжно, — не давая упасть. Я вижу, как его глаза расширяются — шаринган, который только что горел алым, гаснет, — и на его лице появляется выражение искреннего, глубокого раскаяния. Он не планировал этого. Тело среагировало быстрее разума. Месяц на миссии. Рефлексы. Догнать. Удержать. — Ой, — выдыхает он, и в этом звуке — искреннее сожаление, но и та самая игривая нотка, которая никуда не делась. Он не отпускает мои запястья, но его свободная ладонь ложится на мою ягодицу — мягко, успокаивающе. Его пальцы начинают поглаживать горящую кожу, и от этого нежного контраста — после такого грубого удара — по телу снова пробегает дрожь. — Прости, прости, прости. Я не хотел.       Он наклоняется и пытается поцеловать мою щёку, но я отворачиваюсь. — Ты идиот, — ворчу я, и в моём голосе — настоящее возмущение, смешанное с остатками страха. Я дёргаю лицо в сторону, уходя от его губ. — Ты вообще думаешь, что делаешь? Нас могли заметить! А ты... а ты... — Я не нахожу слов и просто отворачиваюсь снова, когда он пытается поцеловать меня в другую щёку. — Прости, прости, — его голос звучит с ленивой, игривой нежностью, и я слышу в нём улыбку. Он ни капли не раскаивается по-настоящему. Моё сопротивление заводит его. — Ты такая милая, когда злишься. Но дай мне всё исправить.       Он снова пытается поцеловать меня — на этот раз в висок, — и я снова уворачиваюсь, бормоча что-то о том, какой он невыносимый. Его пальцы продолжают гладить мою ягодицу, успокаивая горящую кожу. Каждое его прикосновение теперь ощущается особенно остро — подушечки скользят по всё ещё пульсирующей от удара коже, и этот контраст между недавней болью и нежностью заставляет мои мышцы расслабляться, а дыхание — становиться глубже. Я начинаю сдаваться, но всё ещё отворачиваю лицо, когда он пытается поцеловать меня в скулу. Я слышу его тихий смешок. Ему нравится. Ему нравится, что я сопротивляюсь, что я ругаюсь, что я не даю ему сразу того, чего он хочет. — Лин, — его голос становится ниже, интимнее, и он перестаёт пытаться. Он ждёт. Его пальцы на моей ягодице замирают, и я чувствую, как его дыхание касается моей щеки — тёплое, влажное, — и от этого простого ощущения по телу бегут мурашки. — Посмотри на меня.       Я не смотрю. Я упрямо отворачиваюсь, кусая губу, и слышу, как он тихо вздыхает — то ли с досадой, то ли с восхищением. А потом его свободная рука отпускает мою ягодицу и мягко, но настойчиво берёт меня за подбородок. Его пальцы — горячие, чуть шершавые — касаются моей кожи, и от этого прикосновения я вздрагиваю. Он поворачивает моё лицо к себе, и я вижу его глаза — тёплые, сияющие, полные нежности и голода. Я открываю рот, чтобы сказать что-то ещё, но не успеваю.       Он прижимается к моим губам. Мягко, глубоко, требовательно. И я сдаюсь.       Его губы — тёплые, мягкие, но настойчивые — накрывают мои, и я чувствую, как его язык касается моих губ, проникает внутрь. Вкус его поцелуя — чуть солоноватый, с металлическим оттенком, наверное, от запёкшейся на ветру кожи, — заполняет меня, и я отвечаю с той же жаждой, с той же тоской, которая копилась весь этот месяц. Его пальцы на моём подбородке ослабевают, перемещаются на затылок, запутываются в волосах. Я чувствую, как его ладонь притягивает меня ближе, как его пальцы сжимают пряди — не больно, но властно, — и это ощущение добавляет ещё один слой удовольствия. Я больше не отворачиваюсь. Я больше не ругаюсь. Я просто целую его в ответ, чувствуя, как его губы растягиваются в довольной усмешке.       Когда он наконец отстраняется, его глаза ещё закрыты, а дыхание рваное. Я чувствую, как его грудь вздымается, прижимаясь к моей, как его пальцы всё ещё перебирают мои волосы на затылке, посылая волны мурашек по позвоночнику. Он медленно открывает глаза — и я вижу, как в его зрачках снова вспыхивает алое сияние. Шаринган. На этот раз — ярче, дольше. Он смотрит на меня, и в его взгляде — не только голод, но и что-то новое. Понимание. Он переводит взгляд вниз, на мои бёдра, которые всё ещё дрожат, на мои сжатые мышцы, на то, как я подаюсь навстречу его телу, а не отстраняюсь. Его ладонь ложится на мою ягодицу — туда, где кожа всё ещё горит, — и он сжимает её.       Я не дёргаюсь. Я выдыхаю. И мои бёдра предательски сжимаются вокруг его бедра. Я чувствую, как мышцы на внутренней стороне бёдер напрягаются, как клитор пульсирует в такт сердцу, как по телу разливается тепло.       Он замирает. Его глаза расширяются — а потом в них загорается что-то совершенно иное. Осознание. Удовлетворение. Голод, умноженный на уверенность. Он понял. Но вместо того чтобы стать серьёзным или мрачным, он расплывается в широчайшей, почти мальчишеской усмешке. Его брови приподнимаются, и он склоняет голову набок, глядя на меня с таким откровенным, дразнящим восхищением, что я краснею ещё сильнее. — О-о-о, — тянет он, и в его голосе — ни капли раскаяния. Только игривое, довольное понимание. Его пальцы на моей ягодице сжимаются чуть сильнее, но теперь это не проверка — это ласка. — Вот оно что. Моя девочка любит погрубее, да? А я и не знал. — Заткнись, — выдыхаю я, но мой голос дрожит, и в нём нет ни капли убедительности. — Нет, правда? — он наклоняется ближе, его губы почти касаются моих, а глаза сияют алым, но теперь этот алый свет полон не тёмной страсти, а чистого, незамутнённого веселья. — Я случайно переборщил, а ты... тебе понравилось. — Он тихо смеётся, и его дыхание щекочет мои губы, заставляя их дрожать. — Лин, ты полна сюрпризов. Месяц без меня — и ты уже не та скромница, которую я помню. Кто тебя научил такому? — Никто, — ворчу я, отворачиваясь, но он ловит моё лицо за подбородок и мягко поворачивает обратно. Я вижу его улыбку — широкую, счастливую, — и понимаю, что он не просто рад. Он в восторге. — Мне нравится, — говорит он тихо, и в его голосе — та самая хрипотца, но теперь она смешана с нежностью. — Мне очень, очень нравится. Значит, иногда можно и посильнее? — Он подмигивает, и я закатываю глаза, хотя сердце колотится где-то в горле. — Ладно, ладно, я понял. Не буду перебарщивать без предупреждения. Но ты должна сказать мне, если снова захочешь. Договорились?       Я молчу. Мои щёки пылают, и я отказываюсь отвечать. Но мои бёдра всё ещё сжимаются вокруг его ноги, и он это чувствует. Его усмешка становится ещё шире. — Молчание — знак согласия, — констатирует он и возвращается к моим трусикам.       Теперь его пальцы двигаются с особой, выверенной точностью. Он поддевает резинку стрингов сбоку и медленно, почти лениво оттягивает её в сторону. Тонкая полоска кружева натягивается, врезается в кожу на бедре, а самое острое ощущение приходит, когда натяжение передаётся дальше — туда, где влажная ткань прилегает к клитору. Кружево сдвигается, скользит по моим набухшим складкам, раздвигает их, и каждая ниточка отдаётся простреливающей вспышкой. Он не просто касается меня — он управляет мной через эту тонкую полоску ткани, и от осознания этого внутри всё сжимается. — Шисуи! — выкрикиваю я, и это звучит громче, чем я хотела. Эхо разносится по коридору, но мне уже всё равно.       Он замирает на мгновение. Его брови чуть приподнимаются, а в глазах — то самое выражение, которое я так люблю: искреннее, почти мальчишеское любопытство, смешанное с голодом. Мой стон подстегнул его. Я вижу, как его пальцы сжимаются чуть крепче, как он тянет резинку сильнее — теперь натяжение становится почти на грани боли, но именно эта грань заставляет меня дрожать. Кружево впивается в клитор, и я чувствую, как он пульсирует, как мои бёдра начинают двигаться сами по себе.       Он отпускает резинку, и та с тихим щелчком врезается в кожу. Резкое ослабление давления отдаётся новой волной удовольствия, и я всхлипываю. Он тут же повторяет это движение с другой стороны — теперь тянет кружево под новым углом, и его пальцы двигаются быстрее, интенсивнее. Он больше не ждёт. Мой всхлип стал для него сигналом: можно продолжать. Я чувствую, как ткань проходится по клитору, и каждое движение теперь более резкое, более требовательное. — Шисуи, ещё! — выкрикиваю я, не узнавая собственный голос.       И он даёт мне «ещё». Его пальцы захватывают кружево прямо над клитором и тянут его вверх. Ткань натягивается, отрываясь от моей влажной плоти, и я чувствую, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Он держит кружево приподнятым дольше, чем раньше, и мой стон становится громче — я хочу, чтобы он отпустил, хочу почувствовать, как ткань вернётся на место. И когда он наконец отпускает, кружево прилипает обратно с тихим, влажным звуком, обхватывая клитор. Этот контраст — прохлада и мгновенное возвращение тепла — заставляет меня вскрикнуть. — Да! Шисуи, да!       Мой крик эхом разносится по коридору, и я вижу, как его глаза вспыхивают ярче. Он больше не медлит. Его ладонь ложится плашмя на мои стринги, пальцы раздвигаются, обхватывая меня через влажную ткань. Большой палец начинает описывать круги прямо по клитору — быстро, сильно, с выверенным давлением. Указательный и средний ложатся по бокам, чуть надавливая. Ткань трётся о мою плоть, и каждое круговое движение теперь более интенсивное, чем раньше. Он реагирует на мои стоны: чем громче я кричу, тем быстрее двигаются его пальцы, тем сильнее он надавливает. Я чувствую, что контролирую его — мои звуки, моё удовольствие заставляют его терять голову.       Я чувствую, как клитор пульсирует в такт его движениям, как внутренние мышцы начинают сокращаться — мелко, часто. Мои бёдра дрожат, и я понимаю, что сейчас — прямо сейчас — я кончу. Он наклоняется ближе, его дыхание опаляет мои губы. В его глазах — алое сияние, и в них плещется что-то среднее между восторгом и недоумением. Он всё ещё не до конца понимает, как я могу быть такой — как моё тело может так отзываться на его прикосновения. Но он не останавливается. Его пальцы поддевают край кружева и скользят под него — горячие, обжигающие, — касаясь меня там, где всё уже пульсирует и ноет от желания. Подушечки прижимаются к клитору, раздвигают влажные складки, и одновременно с этим он снова натягивает трусики свободной рукой, заставляя кружево скользить по его пальцам и по моей плоти. Он натягивает стринги в последний раз — резко, сильно, — и одновременно надавливает пальцами на клитор. — Шисуи! — это уже не крик — это вопль, полный наслаждения, капитуляции, признания.       И этого достаточно.       Оргазм обрушивается на меня — острый, ослепительный. Я чувствую, как каждая клеточка моего тела взрывается, как внутренние мышцы сокращаются в бешеном, неконтролируемом ритме. Эти спазмы идут из самой глубины — я ощущаю, как они пульсируют, сжимаясь и разжимаясь, как волны удовольствия расходятся от клитора по всему телу. Мне это нравится, потому что в этот момент я полностью принадлежу ему — и одновременно полностью свободна. Он дал мне это. Он позволил мне быть такой громкой, такой откровенной. И он смотрел на меня всё это время — с восторгом, с голодом, с любовью.       Когда всё затихает, я открываю глаза. Он смотрит на меня. Его пальцы всё ещё лежат на моих трусиках, не двигаясь, просто чувствуя, как мои мышцы перестают пульсировать. Шаринган сияет ровным алым светом, но на его лице — выражение, которого я никогда раньше не видела. Его глаза расширены, губы приоткрыты, брови чуть приподняты. Он выглядит... ошеломлённым? Почти смущённым. Как ребёнок, который только что обнаружил нечто совершенно новое и не знает, что с этим делать. Его щёки чуть порозовели, и он отвёл взгляд на мгновение — всего на мгновение, — прежде чем его губы снова растянулись в той самой довольной, собственнической усмешке. — Вот как... — шепчет он, и его голос снова становится низким, с той самой хрипотцой. — Моя неуклюжая девочка. И красные стринги — определённо для меня.       Он медленно убирает пальцы, поправляет сбившиеся стринги, и я чувствую, как влажная ткань снова прилипает к коже — прохладная по сравнению с моим разгорячённым телом. Мои ноги всё ещё дрожат, и я опираюсь спиной о стену, пытаясь отдышаться.       Я открываю рот, чтобы возразить, но он лишь качает головой и с лёгкой, игривой улыбкой заносит ладонь, глядя на меня с немым вопросом: «Точно хочешь спорить?» Я замолкаю, чувствуя, как мои щёки заливает румянец. Он удовлетворённо кивает.       Меня пронзает острая вспышка удовольствия — его бедро вжимается между моих ног, прижимаясь к паху, к всё ещё пульсирующему после оргазма клитору. Влажные стринги едва прикрывают меня, и ткань его штанов трётся о самое чувствительное место, заставляя меня всхлипнуть. Я чувствую, как по телу разливается горячая волна, и бёдра сами собой сжимаются вокруг его ноги.       Его свободная ладонь ложится на мои ягодицы — горячая, широкая, — но он не направляет меня. Он просто держит, позволяя мне самой найти ритм. И я нахожу. Мои бёдра начинают двигаться — сначала неуверенно, затем всё более настойчиво. Я трусь о его колено сама, без его подсказок, и от осознания этого — что я делаю это по собственной воле — стыд смешивается с возбуждением в пьянящую, гремучую смесь. Каждое движение отдаётся волной жара, разливающейся по телу. Я чувствую, как влажное кружево стрингов трётся о грубую ткань его штанов, как этот контраст — мягкая влага и жёсткая материя — заставляет клитор пульсировать всё сильнее. Его бедро подо мной — твёрдое, напряжённое, — и каждый раз, когда я провожу по нему, мышцы под тканью едва заметно вздрагивают. Он сдерживается, но я чувствую, как тяжело ему это даётся. Я чувствую каждый шов на его штанах, каждую неровность, и когда клитор задевает их под правильным углом, перед глазами вспыхивают искры. Вперёд — и волна жара поднимается от паха к животу. Назад — и клитор ноет от неудовлетворённости, требуя нового касания. Снова вперёд — быстрее, глубже, — и трение становится почти невыносимо сладким. Я вся сосредоточена на этой точке, на этом движении, на его взгляде, который не отпускает меня. — Шисуи... — выдыхаю я, и это звучит как благодарность, как признание, как мольба.       Он наклоняется ближе, и наши взгляды встречаются. В его глазах — столько всего: сытое, довольное удовлетворение, игривые искорки, глубокое, собственническое обожание. Он смотрит на меня так, словно я — самое прекрасное, что он когда-либо видел. Словно моё удовольствие — его личная победа. Его губы растянуты в той самой ленивой, счастливой усмешке, и от этого взгляда — полного довольства и желания — у меня перехватывает дыхание. — Тебе нравится, — шепчет он, и это не вопрос. Утверждение. — Моя девочка так хорошо двигается для меня.       Я хочу ответить. Хочу сказать что-то, но из горла вырывается только тихий, сдавленный стон. Я не могу говорить — только стонать, пока мои бёдра продолжают тереться о его колено. Он лишь усмехается шире, видя мою беспомощность. — А теперь, — его голос низкий, с хрипотцой, и он скользит взглядом к моей груди, — я займусь тем, что манило меня весь этот месяц.       Его свободная ладонь накрывает мою грудь через шёлк блузки — горячая, широкая, — и я чувствую, как его пальцы сжимаются, ощупывая форму, тяжесть, мягкость. Большой палец находит левый сосок — тот твердеет мгновенно, ещё до прикосновения. А когда его подушечка касается вершинки, электрический разряд простреливает прямо в низ живота, и я снова выдыхаю его имя: — Шисуи...       Его свободная рука скользит вверх, к вороту моей блузки. Его пальцы захватывают края ткани. Одно резкое, бесцеремонное движение — и пуговицы разлетаются с тихим стуком, падая на пол. Блузка распахивается, открывая грудь, убранную в кружевной лифчик без бретелек, и обнажённую кожу живота.       Я ахаю от неожиданности и возмущения, пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только тихий, сдавленный звук.       Он замер. Его свободная рука застыла в воздухе, не касаясь меня — другая по-прежнему держит мои запястья над головой. Он смотрит. Просто смотрит на мою грудь, обтянутую тонким кружевом, на то, как она вздымается от частого дыхания, как выступает над краем лифчика, который держится только за счёт плотного кроя. Его взгляд скользит по моему телу — медленно, изучающе, словно он видит это впервые и хочет запомнить каждую деталь. А потом я замечаю, как его зрачки расширяются — неестественно, до краёв радужки, — и в их глубине загорается алое сияние. Шаринган. Он теряет контроль прямо сейчас, просто глядя на меня. Томоэ в его глазах вытягиваются, радужка наливается кроваво-красным, и этот взгляд — помешанный, одержимый, полный дикого, неутолимого голода — сводит меня с ума.       В этом взгляде нет ни капли рассудка. Есть только желание — абсолютное, собственническое, пожирающее. Он смотрит на меня так, словно я — единственное, что существует в этом мире, словно он только что обнаружил нечто настолько драгоценное, что разум отказывается это осознавать. Его губы приоткрыты, ресницы дрожат, а в алом сиянии шарингана я вижу своё отражение — женщину, которую он хочет поглотить целиком. Его кудри качнулись, когда он резко наклонил голову, и теперь замерли в свете шарингана.       Этот взгляд заставляет моё сердце колотиться где-то в висках, а бёдра — словно сами по себе — продолжают тереться о его колено. Я смотрю в его безумные, алые глаза — и теряюсь. Пытаться достучаться до него уже поздно. Он переступил черту, и я сама этого хотела. И я молчу, только кусаю губу, чувствуя, как мои щёки заливает румянец.       Его свободная ладонь медленно, почти невесомо ложится на мою грудь поверх лифчика. Он не сжимает — просто ощупывает форму через кружево, обводит контур большим пальцем, и его шаринган ярко сияет, отражаясь в моих глазах. Затем его пальцы скользят за мою спину — насколько это возможно, когда я прижата к стене, — находят застёжку лифчика. Одно точное движение — и застёжка расходится. Без бретелек лифчику не на чем держаться. Кружевная ткань просто соскальзывает вниз, освобождая мою грудь, и опадает куда-то к талии. Прохладный воздух касается обнажённых сосков, и они мгновенно сжимаются в тугие, чувствительные горошины.       И тогда я снова вижу его лицо. Шаринган сияет, а губы растягиваются в медленной, невероятно довольной ухмылке — сытой, собственнической, почти безумной. Глаза прищурены, ресницы подрагивают, на скулах проступает румянец. Он смотрит на мою обнажённую грудь так, словно она принадлежит ему по праву, а этот лифчик, так послушно спавший в его руках, — лишь подтверждение его власти. Он издаёт низкий, гортанный выдох — не стон, а звук животного, собственнического удовлетворения, который вибрацией проходится по моему телу.       Его свободная ладонь обхватывает мою грудь снизу — всю, полностью, утопая в мягкой плоти. Он приподнимает её, словно взвешивая на ладони, и большой палец медленно обводит сосок. От этого прикосновения я всхлипываю, а мои бёдра ускоряются на его колене. Я хочу большего — хочу, чтобы он был глубже, чтобы его пальцы, его тело заполнили меня так, как я мечтала все эти недели.       Он без ума от моей груди — это видно по его безумному взгляду, по тому, как он касается, как сжимает. Его пальцы погружаются в мягкую плоть, сжимают её, наслаждаясь податливостью и тяжестью третьего размера. Он перекатывает грудь в ладони. Его большой палец кружит вокруг соска, то сжимает, то тянет его, то пощипывает самую вершинку, и каждое прикосновение отдаётся острой пульсацией в клиторе. Мои бёдра ходят ходуном на его колене. Я выгибаюсь навстречу его ладони, безмолвно умоляя о большем. Моя грудь тяжелеет под его прикосновениями, соски становятся твёрдыми, как камушки, и каждое движение его пальцев отдаётся внизу живота сладкой судорогой.       А потом он наклоняется. Его кудри качнулись вперёд, упали на лоб, задевая мою кожу — мягкие, чуть влажные пряди касаются моей груди за мгновение до его губ. Я чувствую их щекотку, чувствую, как они скользят по моему плечу, когда он опускает голову. Шаринган в его глазах сияет так ярко, что я вижу алое свечение даже сквозь полуопущенные веки. Я чувствую его дыхание на соске — тёплое, влажное, — и затем его губы смыкаются вокруг вершинки.       Первое прикосновение — и я вздрагиваю всем телом. Его губы мягкие, но настойчивые, они обхватывают сосок, и я ощущаю, как жар его рта окутывает самую чувствительную точку моего тела. Его язык — горячий, влажный, чуть шершавый — касается вершинки, обводит её медленными кругами, и каждое движение отдаётся электрическим разрядом, который простреливает от соска прямо в клитор. Я чувствую, как мои внутренние мышцы сжимаются в ответ, как бёдра ускоряются на его колене, как из горла вырывается сдавленный всхлип. Его кудри щекочут мою грудь, когда он двигает головой, и эта неожиданная нежность — его волосы на моей коже — добавляет ещё один слой ощущений.       И тогда он издаёт первый гортанный выдох — низкий, вибрирующий, полный глухого, с трудом сдерживаемого наслаждения. Этот звук рождается где-то глубоко в его груди и уходит прямо в мою плоть, в мой сосок, который он посасывает. Шаринган в его глазах вспыхивает ярче на мгновение, словно в такт этому звуку. Он пьёт с моей груди, и этот гортанный выдох говорит мне больше, чем любые слова: он скучал, он хотел этого так же сильно, как и я, он теряет рассудок. От этого звука я схожу с ума.       Он посасывает сосок — сначала легко, почти нежно, затем с нарастающим давлением. Я ощущаю, как его губы сжимаются вокруг напряжённой вершинки, как язык продолжает ласкать её, пока она находится в плену его рта. Он обводит сосок по кругу, затем проводит языком по самой вершинке — раз, другой, — и снова втягивает его в рот. С его губ срывается очередной низкий, вибрирующий выдох — на этот раз громче, полный неприкрытого наслаждения. Его шаринган сияет ровным алым светом, а взгляд — помешанный, остекленевший от удовольствия — устремлён куда-то сквозь меня. Я чувствую вибрацию этого выдоха кожей, и она отдаётся сладкой дрожью где-то в самом низу живота.       Его пальцы продолжают ласкать другую грудь: сжимают её, приподнимают, перекатывают сосок между большим и указательным, пощипывают до лёгкой боли. С его губ срывается ещё один гортанный, низкий выдох — почти животный, полный голода. Он втягивает мой сосок глубже, и я чувствую, как его язык обводит всю окружность, как он прижимает его к нёбу. Вибрация этого выдоха проходит сквозь мою грудь и расходится по всему телу, заставляя меня всхлипывать и выгибаться навстречу.       Он переключается на другую сторону — его ладонь обхватывает вторую грудь, приподнимает её, сжимает, ощупывая тяжесть и мягкость, и его кудри скользят по моей коже, когда он перемещается. Его губы касаются второго соска. Я всхлипываю снова. Здесь ощущения ещё острее — этот сосок был обделён вниманием, он стал гиперчувствительным от предвкушения, и первое же прикосновение его языка заставляет меня выгнуться так сильно, что мои лопатки отрываются от стены. Он проводит языком по вершинке — медленно, смакуя, — и издаёт низкий, вибрирующий выдох, который отдаётся прямо в моём позвоночнике. Шаринган в его глазах вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет — он больше не контролирует это. Его взгляд — помешанный, полный безумного обожания — на мгновение встречается с моим, и я вижу в этих алых глазах своё отражение: женщину, которую он хочет поглотить.       Его губы смыкаются вокруг второго соска, и он начинает посасывать её в том же ритме, в котором мои бёдра трутся о его колено. Этот синхронный ритм — его рот на моей груди и мои движения на его бедре — создаёт ощущение полной, абсолютной гармонии. Его низкие, гортанные выдохи — полные с трудом сдерживаемого наслаждения — перемежаются с влажными звуками его губ, и эта симфония звуков в тишине коридора кажется почти непристойной. Шаринган сияет всё ярче, его кудри подрагивают в такт движениям его головы, и я заворожённо смотрю на него — на этот помешанный взгляд, на эти алые глаза, на эти чувственные, низкие звуки, которые он издаёт в мою грудь.       Мои бёдра ускоряются на его колене, грудь тяжелеет в его ладонях, и я чувствую, как внутри всё скручивается в тугой, пульсирующий узел. Он это видит. Его глаза сияют алым, а губы растягиваются в той самой ленивой, довольной усмешке, от которой у меня всегда подгибаются колени. — Моя неуклюжая девочка, — шепчет он, и в его голосе — тепло, нежность и что-то ещё, что-то более глубокое, почти собственническое. — Вечно спотыкаешься, вечно падаешь. Но я всегда рядом, чтобы поймать тебя. Правда? — Я не спотыкалась! — выдыхаю я, но голос срывается, превращаясь в стон, потому что его пальцы продолжают ласкать мою грудь, а бёдра всё ещё трутся о его колено. — Это ты... ты меня толкнул, скорее всего... — Я? — он приподнимает бровь, изображая искреннее удивление, и я готова ударить его за эту невинную мину. — Я бы никогда не толкнул такую хрупкую девушку. Ты сама упала в мои объятия. Как всегда. — Ничего я не падала! И вообще... — мой голос срывается в жалобный всхлип, потому что он сжимает сосок чуть сильнее, и я чувствую, как волна жара прокатывается от груди к низу живота. — ...ты невыносим. — Невыносим, но ты всё ещё здесь, — его усмешка становится шире, и он наклоняется ближе, его губы почти касаются моих. — Всё ещё позволяешь мне ловить тебя. Всё ещё таешь в моих руках. Моя неуклюжая, прекрасная девочка. — Не твоя, — выдыхаю я, но в моём голосе нет ни капли убеждённости. Только дрожь. Только предвкушение. — О, это мы ещё посмотрим, — его голос звучит ниже, с той самой хрипотцой, и он снова сжимает мою грудь.       Его губы смыкаются вокруг моего соска в последний раз, пальцы сжимают вторую грудь, и волна накрывает меня. Я выгибаюсь навстречу, бёдра вжимаются в его бедро в последнем, отчаянном движении, и с моих губ срывается долгий, сдавленный стон. Оргазм прокатывается по телу горячей, пульсирующей волной, и на выдохе я шепчу: — Не твоя, — выдыхаю я.       Голос дрожал, и в нём не было ни капли убеждённости. Я всё ещё дрожала, прижимаясь к его бедру, когда он замер. Его руки, только что сжимавшие мою грудь, остановились. Он отстранился — совсем чуть-чуть, — и я почувствовала, как его взгляд упал вниз, туда, где мои бёдра всё ещё прижимались к его ноге.       Он скривил лицо — брови поползли вверх, рот приоткрылся в немом удивлении. Несколько долгих секунд он просто смотрел на свою штанину, на влажное пятно, расползающееся по ткани, и выражение его лица менялось: недоумение, осознание, а затем — искорки, заплясавшие в уставших глазах. Он поднял взгляд на меня, потом снова на ногу, потом опять на меня. — ...всего месяц, — протянул он, и его голос прозвучал ниже обычного, с той самой тёплой, насмешливой хрипотцой. — Месяц меня не было. А ты... — он ещё раз посмотрел на влажное пятно на своей штанине и издал короткий, нервный смешок. — ...ты, кажется, немного соскучилась. Совсем чуть-чуть. Незаметно.       Я уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как мои щёки заливает румянец. Дыхание всё ещё было рваным, тело дрожало, и я не могла выдавить из себя ничего, кроме сдавленного смешка. — Заткнись, Учиха. — Нет, правда, — он уже откровенно ухмылялся, и его голос становился всё более игривым. — Я польщён. Серьёзно. Это... это новый уровень. Я не знал, что у меня такие... многофункциональные ноги. Надо будет указать это в резюме. — Я сказала — заткнись. — ...особые навыки: ходьба, бег, доведение Лин до оргазма без использования рук... — он осёкся, потому что я легонько ударила его кулаком в плечо. Он издал нервный смешок, который перешёл в долгий, тёплый выдох. — Ладно-ладно. Молчу. Но ты была великолепна.       Я подняла голову и посмотрела на него. Он улыбался — не самодовольно, не насмешливо, а как-то... по-доброму. Тепло. И в его глазах было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Я скучала, — призналась я тихо. — Правда скучала. — Я знаю, — он провёл пальцами по моей щеке. — Я тоже. Очень.       Он посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом, его пальцы всё ещё лежали на моём плече, поглаживая кожу. А потом его губы растянулись в той самой ленивой, сытой усмешке, и он выдохнул: — Моя неуклюжая девочка.       Я замерла. Всего три слова — сказанные с такой уверенностью, с таким теплом, будто это было самой очевидной вещью в мире. Он не спрашивал. Не предлагал. Просто констатировал факт. — Я не твоя, — ответила я, но голос дрогнул, и в нём не было ни капли убеждённости.       Он замирает. На мгновение в его глазах мелькает что-то острое, почти опасное. А потом его губы растягиваются в той самой медленной, хищной усмешке, от которой у меня всегда перехватывает дыхание. Его брови чуть приподнимаются, глаза сужаются, и в их алой глубине загораются те самые игривые искорки. Он смотрит на меня так, словно я только что бросила ему перчатку, и он уже предвкушает, как поднимет её. Его голова чуть склоняется набок, и он облизывает губы — медленно, смакуя момент. — Посмотрим, — говорит он тихо, и в его голосе — та самая хрипотца, полная игривого торжества.       Его пальцы скользят к подолу моей юбки и тянут её вниз — слой за слоем. Ткань шуршит, спадая по ногам, прохлада касается оголённой кожи. Теперь я стою перед ним в разорванной, распахнутой блузке и одних промокших красных стрингах. Лифчик давно валяется где-то на полу — я даже не помню, когда он его расстегнул. Его взгляд медленно скользит по моему телу, и я чувствую себя полностью незащищённой.       А потом его пальцы поддевают резинку моих трусиков. — Прекрати, — выдыхаю я, и мой голос дрожит. Я отвожу взгляд, чувствуя, как горят щёки. — Нас могут увидеть. Шисуи, пожалуйста... кто-нибудь выйдет...       Он замирает на мгновение. Его глаза встречаются с моими, и я вижу, как в них пляшут те самые искорки — он знает. Знает, что я вру. Знает, что я прячусь за страхом быть замеченной, хотя на самом деле моё тело дрожит не от ужаса, а от желания. Он видит это по тому, как мои бёдра сжимаются, по тому, как моё дыхание сбивается, по тому, как я подаюсь навстречу его пальцам, даже когда говорю «нет». — Лукавишь, — шепчет он, и в его голосе — ни капли сомнения. — Ты боишься не того, что нас увидят. Ты боишься того, что я сделаю с тобой.       Его усмешка становится шире, и он медленно качает головой. — Но я всё равно сделаю это. И ты позволишь.       Он начинает тянуть трусики вниз. Медленно, очень медленно, — и я чувствую, как красное кружево скользит по моим бёдрам. Он не торопится — он смакует каждую секунду этого процесса, растягивает удовольствие, словно открывает самый драгоценный подарок. Его пальцы едва касаются моей кожи, пока он тянет ткань вниз, и от этих лёгких, почти невесомых прикосновений по телу бегут мурашки. Влажное кружево отлипает от моей плоти с тихим, непристойным звуком, и мои щёки заливает румянец. Прохладный воздух касается самого интимного, и я инстинктивно пытаюсь свести колени, спрятаться, уйти от этого обжигающего чувства уязвимости.       Но он не даёт. Его колено снова оказывается между моих ног — твёрдое, требовательное, — раздвигая мои бёдра. Я чувствую, как мышцы на внутренней стороне напрягаются, пытаясь сопротивляться, но это бесполезно. Он сильнее. Он удерживает меня в открытой, беспомощной позе, и от осознания этого — что я не могу даже сжать бёдра, не могу спрятаться, не могу ничего контролировать — по телу разливается горячая, тягучая волна удовольствия.       Я снова пытаюсь свести колени — чисто рефлекторно, пытаясь спрятаться от его взгляда, — и в ответ получаю шлепок по бедру. На этот раз он бьёт сильнее — не случайно, не рефлекторно, а осознанно, потому что уже знает: мне понравилось. Он контролирует силу, но удар всё равно выходит звонким, хлёстким, и моя кожа вспыхивает острой, пульсирующей волной. Звук разносится по пустому коридору, и я вскрикиваю — громко, от неожиданности и от того, как жар от удара смешивается с возбуждением. Мои бёдра дрожат, а он смотрит на меня с довольной, понимающей усмешкой — той самой, от которой у меня всегда подгибаются колени. — Я сказал: не двигайся, — его голос звучит низко, с ленивой, дразнящей хрипотцой. — Ты же знаешь, что будет, если ты не послушаешься. Но, кажется, ты именно этого и хочешь.       Я замолкаю. Мои бёдра дрожат, но я больше не пытаюсь сжать их. Я позволяю ему держать меня открытой — уязвимой, беспомощной, — и от этого ощущения моё дыхание перехватывает. Я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий узел.       Он продолжает. Трусики скользят ниже — к коленям. Его пальцы касаются моей кожи, поглаживают её, пока он опускается всё ниже. Я чувствую, как его дыхание становится чаще, как его глаза сияют всё ярче. Он смотрит на моё тело, открывающееся ему, и в его взгляде — столько всего: голод, обожание, благоговение. Он наслаждается этим процессом. Наслаждается мной.       Когда красное кружево достигает моих коленей, он на мгновение замирает. Ткань, всё ещё влажная, натянута до предела — и этого достаточно. Трусики соскальзывают вниз сами, стекая по моим голеням и щиколоткам, и с тихим, влажным шлепком падают на пол между нами. Я чувствую, как прохладный воздух касается меня там, где только что было кружево, и мои щёки заливает румянец. Я полностью обнажена перед ним — снизу, по крайней мере, — и он это видит. Его глаза вспыхивают ярче, а усмешка становится шире.       Он не наклоняется. Вместо этого он делает что-то совершенно неожиданное: его свободная нога, обутая в сандалию, ловко поддевает смятое кружево с пола, подбрасывая его в воздух. Трусики взлетают, и он перехватывает их пальцами свободной руки — тем самым ловким, почти неуловимым движением, которым привык обращаться с кунаями. Он подносит красное кружево к свету, разглядывая его, и его глаза сияют. Мокрые, смятые стринги в его пальцах выглядят как трофей.       Он переводит взгляд на меня, и в его глазах пляшут игривые искорки. — Знаешь, — его голос низкий, с хрипотцой, — я бы никогда не поверил, что ты надела их не только ради встречи со мной. — Может, и не только, — выдыхаю я, и мой голос дрожит, но в нём — вызов. Я смотрю на него, пытаясь сохранить остатки гордости. — Может, я их просто люблю.       Он тихо смеётся, и его смех — низкий, гортанный, — проходится по моему позвоночнику волной мурашек. — Конечно, любишь, — он наклоняется ближе, его дыхание касается моих губ. — Но меня ты любишь больше. И эти стринги — просто предлог. Я прав? — Не дождёшься, — выдыхаю я, но мои губы уже растягиваются в ответной улыбке. — Дождусь, — его голос становится ниже, интимнее, и он отбрасывает стринги в сторону. — А теперь, когда мы с этим разобрались...       Его пальцы касаются моего голого бедра — горячие, чуть шершавые, — и я вздрагиваю. Он гладит меня медленно, поднимаясь выше, к внутренней стороне, и мышцы начинают дрожать под его прикосновениями. — Скажи, что ты моя, — шепчет он в губы. — Нет... — выдыхаю я. Но мои бёдра раздвигаются шире, приглашая его. И он это видит. Его усмешка становится шире, и его пальцы наконец касаются меня там.       Пальцы скользят по набухшим складкам, раздвигают их, обводят клитор — мокрый, пульсирующий, сверхчувствительный после двух оргазмов. Я всхлипываю и подаюсь бёдрами вперёд. Палец входит в меня — медленно, осторожно. И я чувствую, как мои внутренние стенки сжимаются вокруг него — плотно, жадно, словно истосковались по этому ощущению. Я ощущаю его палец каждой клеточкой: длину, костяшки, подушечку, которая скользит по влажной, горячей поверхности. Каждая складочка внутри обхватывает его, пульсирует, и от этого ощущения наполненности по телу разливается тепло. Но мне мало. Я хочу глубже — хочу, чтобы он заполнил меня полностью, достиг самого дна, утолил этот голод, который разгорается с каждым движением. Мои бёдра непроизвольно подаются навстречу его руке, безмолвно умоляя: «Глубже. Пожалуйста, глубже».       Он начинает движение. Медленно, глубоко. Палец входит и выходит, и я каждой клеточкой чувствую, как он скользит по моим внутренним стенкам — по этой влажной, горячей, чувствительной поверхности. Подушечка его пальца задевает ребристую текстуру внутри, посылая электрические разряды в живот. Большой палец ласкает клитор — круговыми, дразнящими движениями, то с нажимом, то почти невесомо, и от этого контраста удовольствие нарастает волнами. Фрикции становятся быстрее, глубже. Каждое движение внутри сопровождается влажным, непристойным звуком.       И в этот момент, не прекращая двигать пальцами, он накрывает мои губы поцелуем. Глубоким, влажным, жадным. Его язык проталкивается внутрь, сплетается с моим, и я чувствую его дыхание — тяжёлое, рваное, — смешивающееся с моим. Он целует меня так, словно хочет выпить мои стоны, заглушить их, присвоить себе. И это невообразимо — ощущать его палец внутри, большой палец на клиторе и его губы на своих губах одновременно. Я всхлипываю в поцелуй, и он проглатывает этот звук, но тут же сам срывается — низкий, гортанный выдох прямо в мой рот. Он не справляется с собой. Его контроль трещит по швам, и этот выдох — горячий, влажный, полный голода — проникает в меня, заставляя сжиматься вокруг его пальца ещё сильнее.       Он добавляет второй палец, и я чувствую, как внутренние стенки растягиваются, принимая его. Это ощущение растяжения — сладкое, почти болезненное — заставляет меня всхлипнуть прямо в поцелуй. Два пальца заполняют меня полнее, глубже, и на мгновение я чувствую удовлетворение — но лишь на мгновение. Потому что мне всё равно мало. Я хочу ещё глубже, хочу, чтобы он был внутри меня полностью, чтобы исчезла эта пустота, которая ноет где-то в самой сердцевине. Мои бёдра насаживаются на его пальцы, и я чувствую, как они входят до упора, как костяшки прижимаются ко входу, как подушечки задевают ту самую точку глубоко внутри — и от этого по телу разбегаются электрические разряды. Но этого недостаточно. Никогда не достаточно.       Я чувствую, как мои мышцы сжимаются вокруг его пальцев, как они пульсируют, как влага стекает по его ладони. И в этот момент, когда он целует меня, когда его пальцы двигаются внутри, я смотрю вниз — на своё тело. Моя обнажённая грудь покачивается в такт его движениям. Ритмично, плавно — вперёд-назад, вперёд-назад, — как маятник, отсчитывающий ритм нашего безумия. Соски, всё ещё влажные от его губ, описывают маленькие круги в воздухе, и это зрелище — моё собственное тело, подчинённое его ритму, — заставляет меня всхлипнуть. Он замечает. Его шаринган вспыхивает ярче, и он издаёт низкий, гортанный выдох прямо в мой рот — звук, полный голодного, собственнического удовольствия.       Он находит тот самый ритм, то самое давление — его пальцы сгибаются внутри меня, задевая самую чувствительную зону, большой палец продолжает ласкать клитор, а губы не отпускают мои. Иногда он отстраняется на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и я вижу его лицо — искажённое наслаждением, с алым сиянием шарингана, с помешанным, голодным взглядом. А потом снова припадает к моим губам и выдыхает — долгий, гортанный звук, от которого по телу бегут мурашки. Я едва сдерживаю стоны, кусаю его губу в ответ, и он издаёт ещё один низкий выдох — на этот раз громче, почти рычание. Его пальцы внутри меня ускоряются, входя глубже, жёстче, и моя грудь качается быстрее в такт этим движениям.       Я чувствую, как мои внутренние мышцы начинают сокращаться в такт его движениям — сначала мелко, часто, потом всё сильнее, всё ритмичнее. Это ощущение — когда его пальцы внутри меня, его большой палец на клиторе, его губы на моих, эти низкие, гортанные выдохи и это зрелище моей качающейся груди — сводит с ума. Влага обволакивает его пальцы, стекает по ладони, и с каждым толчком раздаётся этот мокрый, непристойный звук, смешиваясь с нашим дыханием. — Скажи, — повторяет он, оторвавшись от моих губ лишь на мгновение. Голос низкий, хриплый, требовательный. И снова накрывает мой рот поцелуем, выдыхая в него остатки своего самообладания. — Я... твоя... — слова вырываются против воли, прямо в поцелуй, вместе со сдавленным стоном. — Твоя, твоя... твоя...       Оргазм обрушивается на меня — третий, самый глубокий, самый мощный. Я чувствую, как мои внутренние мышцы начинают сокращаться — ритмично, сильно, сжимая его пальцы в пульсирующем ритме. Эти спазмы идут из самой глубины, и волнами расходятся по всему телу. Каждое сокращение отдаётся в клиторе, который пульсирует под его большим пальцем в бешеном ритме, и одновременно с этим он издаёт долгий, гортанный выдох прямо в мои губы — и я чувствую, как вибрация этого звука сливается с моим оргазмом, усиливая его, продлевая его. Горячая волна затапливает низ живота, поднимается выше. Влага обволакивает его пальцы, стекает по ладони. С губ срывается долгий, сдавленный стон — он не прерывает поцелуй, а проглатывает его, удерживая меня в этом интимном, невозможном плену. Я дрожу в его руках, обессиленная, чувствуя, как волны удовольствия постепенно затихают, оставляя после себя приятную, тёплую пульсацию внутри.       И вот тогда он отпускает мои запястья. Впервые его хватка исчезает. Это удивительно — он удерживал меня одной рукой до самого конца, не позволяя себе сорваться раньше времени. Руки падают вниз, затёкшие, с покалыванием в кончиках пальцев, но он тут же перехватывает их, мягко растирает мои запястья, поглаживает следы от своих пальцев. Это прикосновение — нежное, извиняющееся — заставляет моё сердце сжаться.       Он всё ещё не в себе. Его грудь вздымается тяжело, неровно, каждый вдох даётся с трудом, и я вижу, как его плечи чуть опускаются — он выдохся. Не просто устал — выжат до дна. Шаринган мерцает, но уже не пылает — тлеет, как угли, готовые вот-вот погаснуть. Протектор сбился набок, влажные кудри выбились из-под него и прилипли ко лбу. Ему нужно отдохнуть. Но он сам виноват. Довёл до этого состояния — когда кровь кипит, когда тело требует продолжения, когда я не могу думать ни о чём, кроме него. И теперь пытается делать вид, что всё под контролем?       Он поднимает на меня глаза, и в них загораются те самые игривые искорки — слабые, но упрямые. Его губы растягиваются в усмешке, и он качает головой. — Ну всё, хватит с тебя, — его голос звучал ниже обычного, с усталой хрипотцой, и он издал короткий нервный смешок, который тут же сорвался в протяжный, дрожащий выдох. Он всё ещё пытался держать лицо. — Я думаю, ты уже...       Он не договорил. Потому что я перестала слушать — вместо этого я притянула его к себе и поцеловала. Жарко, глубоко, без тени сомнения. Он попытался что-то сказать прямо в поцелуй — его губы дрогнули, и я почувствовала, как он выдыхает мне в рот что-то похожее на «Лин», — но звук вышел смазанным, невнятным, приглушённым моими губами. Одновременно он попытался отстраниться — сделал шаг назад, выставил ладонь, будто хотел мягко отодвинуть меня, сохраняя остатки самообладания.       И тут же его пятка зацепилась за край ковра.       Всё произошло в одно мгновение. Его глаза расширились от неожиданности, с губ сорвался ещё один нервный смешок — короткий, почти икающий, — а руки взметнулись в воздух, пытаясь найти опору, но пальцы схватили лишь пустоту. Он рухнул на спину — тяжело, с глухим стуком, проехавшись по ковру, — а я за ним, прямо на него. Его жилет шиноби немного смягчил удар, но я всё равно услышала, как воздух с силой вырвался из его лёгких — долгий, страдальческий выдох с примесью всё того же нервного смешка, — и увидела, как он поморщился: на всю спину теперь будет синяк. Но даже в падении, даже теряя равновесие, он успел среагировать: одна рука легла мне на талию, другая — на затылок, удерживая так, чтобы я не ударилась. Он принял весь удар на себя.       Бедный мой Шисуи. Когда-нибудь он точно переломает себе все кости в порыве моей страсти.       Я приподнялась на локтях, оказываясь сверху, и посмотрела на него. Он лежал подо мной — взлохмаченный, запыхавшийся, с протектором, съехавшим набок, и кудрями, разметавшимися по ковру. Вид у него был немного ошарашенный. — Кто тут ещё неуклюжий, Учиха? — протянула я, глядя на него сверху вниз. — Ты вроде шиноби, а споткнулся о ковёр. И сам же меня довёл, а теперь пытаешься сбежать.       Он издал нервный смешок, который тут же перешёл в низкий, гортанный выдох — то ли от боли в спине, то ли от моего взгляда. — Я не пытался сбежать... — выдавил он, и его голос дрогнул. — Это... тактическое отступление. Оно пошло не по плану. Ковёр оказался... не на моей стороне. — Он снова нервно выдохнул, почти смеясь над самим собой. — Я... я вообще не планировал... ах... падать... это вышло... спонтанно... — Конечно, спонтанно, — я провела пальцами по его груди, чувствуя, как он вздрагивает. — Особенно та часть, где ты пытался меня остановить, а вместо этого грохнулся на спину. Очень тактически грамотно.       Он издал ещё один нервный смешок, который тут же перешёл в сдавленный выдох — то ли стон, то ли смех, уже не разобрать. Его грудь под моей ладонью вздымалась тяжело и часто, и я видела, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. Ему было неловко, больно, и в то же время он явно не мог перестать реагировать на мои прикосновения. Его пальцы на моей талии то сжимались, то разжимались — он всё ещё пытался собраться, но тело предавало его с каждым моим движением.       Мои длинные красные волосы рассыпались по плечам и упали вперёд, почти скрывая нас обоих. Его взгляд — растерянный, ошеломлённый — скользит по моему телу. Я вижу, как его зрачки расширяются, как дыхание перехватывает. Он знает, что сейчас произойдёт. И я знаю, что он знает.       Я сама слишком перевозбуждена, чтобы играть в долгие игры. Три раза. Три раза он доводил меня до пика, и теперь я хочу больше. Хочу его — всего, без остатка. Он сам виноват. Пусть теперь терпит последствия своей работы. — Ты... — он пытается что-то сказать, но его голос срывается на выдох. Я чуть сдвигаю бёдра, прижимаясь к его паху — он всё ещё твёрдый, — и его слова превращаются в низкий, гортанный стон. — ...мм... ты голая... прямо на мне... — я наклоняюсь и целую его, коротко, жарко, обрывая фразу. Он издаёт сдавленный звук, и его веки тяжелеют, а голова чуть запрокидывается — будто он тонет в этом ощущении. Я отстраняюсь.       Он издаёт нервный смешок и отводит глаза. — ...посреди коридора... — я снова целую его, на этот раз дольше, и чувствую, как его губы дрожат под моими. Он стонет. Когда я отрываюсь, он тяжело дышит, а его пальцы на моих бёдрах сжимаются. — ...и я... мм... я не знаю... — Что ты не знаешь, Учиха? — мой голос звучит низко, тягуче, с нажимом на фамилию. Я снова целую его — глубоко, требовательно, — и его ответ тонет в очередном стоне. — ...куда деть руки... — выдавливает он, когда я наконец даю ему вздохнуть. Его щёки розовеют. Он смотрит куда-то в стену, избегая моих глаз, и издаёт ещё один нервный смешок. — Это... это неловко... Лин, правда... сейчас не стоит... я же... — он замолкает, потому что я снова целую его. — ...мм... я же едва сдерживаюсь... ты не понимаешь... ещё немного — и я сорвусь...       Я накрываю его рот своим — жарко, глубоко, — и он мычит, теряя нить разговора. Его руки скользят вверх по моим бёдрам, сжимаются крепче. Когда я отрываюсь, он смотрит на меня затуманенным взглядом, и я вижу, как его самообладание трещит. — Именно этого я и хочу, — шепчу я ему в губы. — Чтобы ты сорвался, Учиха. Три раза ты доводил меня. Теперь — моя очередь.       Он издаёт нервный смешок — на этот раз почти истеричный, — но я уже не слушаю его возражений. Мои пальцы сдёргивают протектор с его лба. Ткань улетает в темноту. Его кудри падают на лоб, и он выглядит совсем потерянным. — ...мой протектор... — бормочет он с нервным смешком. — ...ты хоть понимаешь... сколько он стоит?.. Это же... казённое имущество... — Мне всё равно, Учиха, — говорю я и тяну его водолазку вверх.       Он на секунду застревает в ней, и его голос звучит глухо, с нервным смешком: — ...я запутался... в собственной... Господи, Лин... прекращай... я же... я же шиноби... элитный... а тут... как мальчишка...       Водолазка летит вслед за протектором. Я кладу ладони на его обнажённую грудь и замираю.       Я провожу пальцами по его ключице, чувствуя, как бьётся его сердце, и наклоняюсь. Мои губы касаются его шеи — туда, где кожа самая нежная. Я целую его сильно, с нажимом, чувствуя, как под моими губами расцветает тепло, как кровь приливает к этому месту. Он вздрагивает и издаёт низкий, гортанный выдох. — ...что ты... — он пытается что-то сказать, но я уже спускаюсь ниже — к основанию шеи, туда, где плечо переходит в ключицу. Ещё один поцелуй — долгий, влажный, с лёгким прикусыванием. Я чувствую, как его тело дрожит подо мной, как его дыхание становится всё более рваным. — ...Лин... — его голос дрожит. — ...это уже... переходит все границы... я же... я же на пределе... честное слово... ещё чуть-чуть — и я... — он осекается, потому что я целую его в грудь, сильно, с нажимом, оставляя новый след.       Он дёргается и издаёт сдавленный смешок пополам со стоном. Его пальцы на моих бёдрах сжимаются. — ...ты... ты ставишь на мне... засосы... — выдыхает он. — ...Господи... мне завтра... на собрание Клана... а тут... мм... синяки... и я... — Ты боишься потерять контроль, — шепчу я в его кожу, оставляя новый засос на его скуле. — Боишься, что можешь сделать мне больно. Но это я делаю тебе больно, Учиха. Это я оставляю на тебе следы. И ты позволяешь мне. Ты — мой. — ...боже... — выдыхает он. — ...Фугаку меня убьёт... нет, серьёзно... в прошлый раз, когда старейшины нажаловались ему на меня... из-за тебя, между прочим... он мне такой подзатыльник отвесил — у меня шея болела неделю... и сказал: «Шисуи, если я ещё раз услышу, что ты позоришь клан перед Хокаге-сама своей... распущенностью...» — он сглатывает и издаёт нервный смешок. — ...а теперь ты ставишь на мне засосы... прямо перед визитом к Хокаге... это... это политический скандал... — Значит, будет скандал, — я оставляю ещё один засос на его второй скуле.       Он стонет и закрывает глаза. Его грудь ходит ходуном. Я вижу по его лицу — он борется. Пытается удержать контроль. Пытается не сорваться. Но каждый мой поцелуй, каждый новый синяк на его коже разбивает эту защиту вдребезги.       Я снова целую его в губы — глубоко, жарко, — и он издаёт приглушённый стон. Когда я отрываюсь, он смотрит на меня затуманенным взглядом, и его веки тяжелеют — взгляд стекленеет на мгновение, и он просто тонет в ощущениях. — ...три раза... — выдавливает он, когда я наконец даю ему вздохнуть. — ...три раза подряд довести тебя до предела — это... это труд... тяжёлый, изнурительный труд... я и так истощён... а ты хочешь четвёртый...       Он замолкает, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то — попытка ухватиться за спасительную соломинку. Способ вернуть контроль. Торг. Конечно. Он всегда так делает. — ...давай... давай заключим сделку... — его грудь ходит ходуном. — Я куплю тебе туфли. Три пары. Нет, пять. И сумку. И то колье... мм... с сапфиром... которое ты видела в прошлый раз... помнишь?.. То самое... — он издаёт нервный смешок. — ...только... только дай мне пять минут. Всего пять минут... а потом... — Потом — что, Учиха? — я прикусываю его нижнюю губу, и он всхлипывает. — ...три минуты... — исправляется он дрожащим голосом. — ...две... Господи, Лин... я же... я же не железный...       Я смотрю на него сверху вниз и приподнимаю бровь. Мои пальцы медленно скользят по его груди — вниз, к животу, — и он задерживает дыхание. — Ты сам меня довёл, Учиха, — говорю я спокойно. — Ты. Три раза. Подряд. А теперь пытаешься откупиться туфлями? — ...я не пытаюсь откупиться... — он издаёт нервный смешок. — ...я пытаюсь... выжить... это... это стратегическое отступление... тактический манёвр... ты же знаешь... я всегда сначала договариваюсь... прежде чем...       Я провожу ногтями по его рёбрам, и он дёргается, но тут же снова цепляется за спасительную иронию, чтобы не сорваться: — ...ладно, ладно... может, я сам виноват... но ты... ты тоже хороша... сидишь на мне... голая... и ждёшь, что я буду... сдержанным и благоразумным... это... это должностное преступление... меня лишат лицензии шиноби... скажут: «Учиха Шисуи, вы позорно пали жертвой собственной жены...» — он осекается. — ...будущей жены... или... или кого ты там мне... — Учиха, — перебиваю я снова, с тем же нажимом на фамилию.       Он замирает. Смотрит на меня. А потом его губы растягиваются в дурацкой, мальчишеской усмешке — он явно ухватился за это обращение как за повод перевести всё в шутку и хоть на секунду отвлечься от того, что его самоконтроль трещит по швам. — ...«Учиха»?.. — переспрашивает он, и его голос звучит выше обычного. — ...мы теперь... что, в ЗАГСе?.. Фамильничаем?.. Обычно так говорят, когда уже лет пять в браке и делят одеяло...       Я целую его — резко, жарко, обрывая очередную шутку. Он издаёт приглушённый стон, и его веки тяжелеют — взгляд стекленеет на мгновение, и он просто теряется в ощущениях. Когда я отрываюсь, он выглядит так, будто забыл, о чём говорил. — ...а мы пока даже не женаты... — всё-таки продолжает он, но голос уже дрожит. — ...и вообще... я не уверен, что в ЗАГСе принимают в таком виде... — он косится на свой голый торс, на меня сверху и издаёт ещё один нервный смешок. — ...у нас дресс-код не соответствует... меня не пустят... и тебя не пустят... мы оба не пройдём фейс-контроль... — Заткнись, Учиха, — я запускаю пальцы в его влажные кудри на затылке и тяну — не сильно, но достаточно, чтобы его голова запрокинулась. — Ты заговариваешься. Опять.       Он издаёт звук — что-то среднее между всхлипом и стоном, — и всё его тело подо мной обмякает. Мгновенно. Но губы всё ещё растянуты в усмешке. — ...я... я просто поддерживаю беседу... — выдавливает он. — ...ты же знаешь... я люблю поговорить... особенно когда... ах... когда ты делаешь вот так... Господи... мы точно не хотим сначала обсудить... список гостей?.. Или... или меню?.. Я за то, чтобы пригласить Фугаку... он будет рад... наверное... или не рад... но это... это будет весело... он опять мне подзатыльник отвесит...       Я целую его — глубоко, сильно, не давая договорить. Он стонет в поцелуй, и его пальцы на моих бёдрах сжимаются до боли. Его голова откидывается назад, и я вижу, как его губы приоткрываются в беззвучном стоне, а веки опускаются — он снова тонет. — ...ладно... ладно... никаких ЗАГСов... никаких гостей... ты... ты главная... — бормочет он, когда я наконец даю ему вздохнуть. — Ты уже истощён, Учиха? — шепчу я, глядя на него сверху вниз. — Три раза — и всё? А я думала, ты у меня покрепче.       Он издаёт нервный смешок, который тут же переходит в стон, и пытается снова отшутиться — и снова торгуется, потому что это его последняя защита: — ...а... я покрепче... просто... — он сглатывает. — ...просто сдерживаться... особенно с тобой... это... это отдельный вид пытки... ты хоть понимаешь... сколько усилий мне стоило... не сорваться раньше?.. Ты думаешь, это легко — три раза подряд... и потом ещё ты... сверху... голая... с этими своими глазами... и губами... и вообще... всем... Господи... давай... давай хотя бы минуту... одну минуту... я серьёзно... я не могу... я сейчас... — Ты сам доигрался, Учиха. Сам меня завёл. Так что теперь — терпи последствия.       Я снова целую его — жарко, властно, — и он издаёт приглушённый стон, который вибрацией отдаётся в моих губах. Его веки тяжелеют, взгляд стекленеет, и я чувствую, как его тело окончательно теряет напряжение. Он тает подо мной. — ...я... я не жалуюсь... — выдыхает он, когда я отрываюсь. — ...просто... констатирую факт... ты... ты меня доконаешь когда-нибудь... и я умру счастливым... на полу... в коридоре... с твоими засосами на шее... звучит как план... — Вот и хорошо, Учиха, — я целую его в лоб.       Моя свободная рука скользит вниз по его животу. Он задерживает дыхание. Его мышцы каменеют. Когда мои пальцы касаются пряжки ремня, он дёргается и перехватывает моё запястье. Его хватка — слабая, дрожащая, но он снова пытается спастись — последний торг, последняя попытка: — ...последний шанс... — его голос срывается на нервный смех. — ...я серьёзно... я не контролирую... я устал... Фугаку меня прибьёт... старейшины будут ворчать месяц... давай... давай хотя бы до спальни дойдём?.. Там кровать... подушки... всё как у людей... а не на полу... в коридоре... где твой дедушка может пройти в любой момент... Лин... пожалуйста... я куплю тебе всё... что захочешь... только... только не сейчас... ещё минутку... или полминутки... или...       Я наклоняюсь и целую его — глубоко, требовательно, — и он замолкает. Его пальцы разжимаются. Когда я отрываюсь, он смотрит на меня затуманенным взглядом, и на его лице застывает выражение беспомощного наслаждения. — Лежи и не дёргайся, — говорю я спокойно.       Он издаёт обречённый нервный смешок и закрывает глаза. Я расстёгиваю ремень. Ширинку. Резкий металлический звук молнии разносится по коридору, и мои пальцы проникают внутрь.       И вот тут он взрывается.       Его тело выгибается дугой — так резко, что я едва удерживаюсь на нём. Из его горла вырывается хриплый, гортанный вскрик, полный такого острого, незамутнённого наслаждения, что у меня самой перехватывает дыхание. Его пальцы впиваются в мои бёдра с силой, от которой наверняка останутся синяки, голова запрокидывается, обнажая шею, испещрённую моими метками, и он дрожит — весь, с головы до ног, — крупной, неконтролируемой дрожью. — ...АХ... ГОСПОДИ... — его голос срывается, и он зажмуривается, тяжело дыша. Его бёдра подаются вперёд, навстречу моей руке. — ...Лин... что ты... что ты делаешь... я же... я сейчас... пусть Фугаку меня убьёт... пусть выгонят из клана... мне уже всё равно... это... это стоит того... все туфли мира... все колье... всё... всё стоит того...       Я не отвечаю. Мои пальцы сжимаются вокруг него — горячего, твёрдого, пульсирующего, — и начинают двигаться. Медленно. Обводя головку большим пальцем, скользя вниз по всей длине. Он стонет — громко, не сдерживаясь, — и его руки на моих бёдрах сжимаются до предела. — ...прекращай... — выдыхает он, но его бёдра снова подаются вперёд. — ...ах... нет... не прекращай... я не... я уже... боже... плевать на старейшин... плевать на ЗАГС... плевать на всё... только... только не останавливайся... — Вот так, Учиха, — шепчу я, ускоряя движения. — Давно бы так. — ...ты... ты меня с ума сводишь... — его голос дрожит. — ...я же... я же не контролирую... Лин... пожалуйста... я сдаюсь... я полностью сдаюсь... делай что хочешь...       Я наклоняюсь и целую его в губы — глубоко, жарко, — не прекращая ласкать его рукой. Он стонет в поцелуй, и я чувствую, как его тело окончательно обмякает подо мной. Его веки тяжелеют, ресницы подрагивают, и на лице застывает выражение чистого, беспомощного наслаждения. Он сдался. Полностью. Его лицо, шея, грудь — всё обрамлено моими засосами. Я слишком хотела его, чтобы считать, — каждый поцелуй был просто выражением моего голода. Он сам меня завёл. Пусть теперь носит мои метки.       Я отстраняюсь и смотрю на него. Он тяжело дышит, глаза полузакрыты, губы приоткрыты. Он больше не пытается шутить. Только смотрит на меня — снизу вверх, — и в этом взгляде всё: желание, обречённость, доверие. — Учиха, — говорю я тихо, глядя в его алые глаза, — не тупи.       Он смотрит на меня. Долго. Его дыхание выравнивается, и в глазах что-то меняется. Исчезает паника. Исчезает этот дурацкий нервный смех. Остаётся только он — усталый, желающий, настоящий. — Понял... — выдыхает он.       И в следующее мгновение он рывком меняет наше положение — я оказываюсь под ним, прижатая спиной к ковру, а он нависает сверху, тяжело дыша, с влажными кудрями, упавшими на лоб. Его пальцы быстро, но всё ещё ловко расстёгивают ширинку до конца, и его член упирается в моё бедро — горячий, твёрдый. — Я предупреждал, — говорит он тихо, и в его голосе — та самая сталь. — Теперь не жалуйся.       Он нависает надо мной, прижимая меня спиной к ковру. Его лицо — прямо надо мной, кудри упали на лоб, влажные, спутанные, шаринган пылает алым в полутьме коридора. Его грудь прижимается к моей, я чувствую, как бешено колотится его сердце, и его бёдра раздвигают мои. Он смотрит на меня сверху вниз — мои золотые глаза встречаются с его алыми, — и в этом взгляде последние остатки его контроля рушатся.       А потом он входит в меня. Одним глубоким, плавным движением — до самого конца.       Весь мир схлопывается до одной точки. Я чувствую, как его член заполняет меня полностью — так глубоко, что дыхание перехватывает, так плотно, что я не могу издать ни звука. Он не даёт мне привыкнуть — начинает двигаться сразу, без промедления, и с первых же толчков это становится чем-то совершенно иным. Никакой плавности. Никакого контроля. Только неистовый, голодный ритм, от которого моё тело выгибается навстречу. Ковёр под нами сбивается складками. Его бёдра вжимаются в мои с влажным, ритмичным шумом, и этот звук эхом разносится по пустому коридору.       Моя грудь подскакивает в такт его движениям, при каждом толчке прижимаясь к его груди и снова опадая. Его влажные кудри раскачиваются над моим лицом, с них срываются капли пота, падают на мои губы, на щёки. Язык чувствует соль.       Его широкие плечи закрывают свет, мышцы рук напряжены по обе стороны от моей головы, удерживая его вес. В этом положении он кажется больше, чем есть на самом деле, — заполняет собой всё пространство, весь мой мир. Я смотрю на него снизу вверх и вижу, как он меняется. Тот Шисуи, что минуту назад прятал лицо в ладонях, исчез. На его месте — другой. Хищный. Сосредоточенный. Его челюсть сжата, шаринган пылает ровным алым светом, а черты лица, обычно такие мягкие, заострились. Он больше не мальчишка, не смущённый любовник — он воин, и каждое его движение дышит той самой смертоносной грацией, которую я видела на тренировках. Только теперь эта сила направлена не на врага — на меня. И от этого осознания внутри всё сжимается в тугой, сладкий узел.       Мне нравится этот контраст. Нравится видеть, как тот, кто способен убить одним движением, теряет голову от одного моего взгляда. Как его влажные кудри прилипают ко лбу, обрамляя лицо, и без того прекрасное, а теперь — почти демоническое в своей одержимости. Но я знаю: этот демон — мой. Он смотрит вниз — туда, где моя грудь движется в ритме его толчков, — и его взгляд темнеет. В нём больше нет ни капли смущения. Только голод. — ...да, Шисуи, да... — только и успеваю выдохнуть я, прежде чем его губы накрывают мои.       Поцелуй — жёсткий, глубокий. Он больше не целует меня так, как раньше, — теперь это утверждение власти. Язык проталкивается внутрь, зубы прикусывают мою нижнюю губу — не игриво, а по-настоящему, до лёгкой пульсации. Мои пальцы скользят по его спине, но он перехватывает запястья — одним быстрым движением — и прижимает их к полу над моей головой. Я полностью обездвижена, могу только принимать. И от этой беспомощности внутри всё сжимается в тугую, сладкую спираль. — ...быстрее... — выдыхаю я, глядя на него снизу вверх. — ...глубже, Шисуи...       Он не отвечает — только накрывает мои губы снова. На этот раз поцелуй глубже, дольше, его язык сплетается с моим, и я чувствую, как его ритм сбивается — он на секунду забывает о движении, полностью растворяясь в моих губах. Когда он наконец отрывается, мы оба тяжело дышим, а его зрачки расширены настолько, что шаринган почти не виден — только чёрный провал желания. С его губ срывается звук — низкий, гортанный. Он выходит из него неохотно, будто прорываясь сквозь остатки самоконтроля.       Он снова целует меня — жадно, глубоко, — и его бёдра ускоряются. Ковёр под нами скользит, сминается, трение о пол добавляет громких, влажных шлепков. Его пальцы сжимаются на моих запястьях, но поцелуй становится мягче — он перестаёт кусаться и просто целует, долго, тягуче, будто не может насытиться. Я отвечаю так же, и на несколько секунд мы оба просто тонем друг в друге — никаких слов, никаких команд, только наши губы и его движения. — ...ещё... — шепчу я в его губы, когда он наконец даёт мне вздохнуть. — ...не останавливайся...       Он снова целует меня. Его мокрые кудри метут по моему лбу, с них летят брызги, и весь мир сужается до этого ритма: скрип ковра, влажные шлепки наших тел, его рваное дыхание, мои стоны. Он наклоняется ниже — его лицо оказывается прямо над моей грудью, и я чувствую его горячее дыхание на своей коже. Он хочет что-то сказать, но вместо слов издаёт только низкий, гортанный стон. Моя грудь слишком близко. Он приникает к ней лицом, утыкается, как в спасительную гавань. Его губы находят сосок, и он целует его — жадно, глубоко, — и этот поцелуй заставляет меня вскрикнуть. — ...да... да, Шисуи... ещё... глубже...       Он не отрывается от моей груди. Его поцелуи становятся беспорядочными, лихорадочными — он целует одну грудь, потом другую, потом возвращается к губам, и этот поцелуй выходит таким глубоким, что у меня перехватывает дыхание. Мы оба теряем голову — он забывает о ритме, я забываю, где нахожусь. Только его язык, его губы, его тело во мне. — ...Шисуи... — выдыхаю я в его рот, и он глотает моё дыхание.       Он снова начинает двигаться, но теперь каждый толчок прерывается поцелуем. Он входит глубже — и целует. Он ускоряется — и целует. Его дыхание громкое, частое, он выдыхает мне в губы, и эти звуки — хрипловатые, глубокие — смешиваются с нашими поцелуями. Его пальцы на моих запястьях слабеют, он отпускает мои руки, и я тут же запускаю пальцы в его влажные кудри, притягивая ближе. Он стонет мне в губы — долго, гортанно, — и этот стон вибрацией отдаётся в моём языке. — ...да... глубже... ещё...       Его ритм ломается окончательно — толчки становятся резкими, отчаянными. Но даже сейчас он продолжает целовать меня — в губы, в уголок рта, в подбородок, в шею. Его поцелуи такие жадные, что я чувствую, как его зубы снова прикусывают мою губу, но тут же его язык проводит по ней, смягчая укус. Я отвечаю тем же — впиваюсь в его нижнюю губу, тяну, — и он издаёт сдавленный, полный удовольствия стон. — ...да, Шисуи, да... ещё... глубже... ты можешь...       Он целует меня так, будто это наш последний поцелуй. Глубоко, влажно, с языком, с зубами, с дыханием, которое смешивается с моим. Я теряю голову. Он теряет голову. Мы оба забываем, где находимся, — только наши губы, наши тела, этот бешеный ритм. Тепло внизу живота нарастает, превращаясь в тяжёлый, пульсирующий жар, и я чувствую, что он тоже на грани — его поцелуи становятся беспорядочными, он целует мои губы, мои щёки, мои веки, снова возвращается к губам. — ...Шисуи... сейчас... — выдыхаю я ему в рот.       Он стонет в ответ и целует меня — глубоко, отчаянно, — и когда он задевает ту самую точку в последнем, глубоком толчке, я взрываюсь. Оргазм накрывает с головой — каждая клеточка тела пульсирует, внутренние мышцы сжимаются вокруг него в бешеном ритме, горячая волна затапливает всё. Я выкрикиваю его имя — прямо в его губы, — и он глотает этот крик, продолжая целовать меня, пока изливается в меня.       Его шаринган сияет особенно ярко. Его семя ударяет глубоко внутри — горячее, пульсирующее, — и с каждым выбросом он издаёт низкий, гортанный стон мне в губы. Он не прерывает поцелуй — даже сейчас, даже на пике, он продолжает целовать меня, и я чувствую, как его язык дрожит в моём рту, как его дыхание сбивается, как он стонет мне в губы с каждым новым выбросом.       Первый, второй, третий, четвёртый, пятый — этого слишком много.       Сперма заполняет меня до краёв, горячая, густая, и продолжает прибывать. Я чувствую, как она растекается внутри, заполняя каждую складочку, достигая, кажется, самого дна. Давление нарастает с каждым толчком — что-то тёплое и плотное вливается в меня, и мои внутренние стенки растягиваются, пытаясь вместить этот объём. Ощущение надутости, переполненности пронзает меня — странное, смешанное чувство. Это не просто удовольствие — к нему примешивается лёгкий, тянущий дискомфорт, почти боль. Словно моё тело достигло предела и теперь вынуждено принимать больше, чем способно вместить.       Я тихо постанываю ему в губы — и в этом стоне уже не только наслаждение. Мои пальцы сжимаются на его плечах, низ живота наполняется тяжёлым, распирающим теплом, и я чувствую каждую новую волну его семени как тугое давление где-то глубоко внутри. Это почти слишком. Почти болезненно. Но он всё ещё целует меня, и я не могу думать ни о чём другом — только о его губах, о его языке, о нём. О том, как он заполняет меня до краёв и сверх того.       Он издаёт последний долгий стон — прямо в мой рот, — и я чувствую, как этот звук проходится по позвоночнику, заставляя меня сжаться вокруг него в последний раз. Он замирает, всё ещё внутри, всё ещё целуя меня. Его губы становятся мягче, медленнее — поцелуй переходит в нежное, почти благодарное касание. Шаринган гаснет. Мир перестаёт существовать.       А потом он опустился.       Не рухнул — опустился. Медленно, плавно, контролируя каждое движение, насколько это было возможно в его состоянии. Я почувствовала, как его мышцы — ещё мгновение назад стальные — расслабляются, и он ложится на меня, уткнувшись лицом в мою грудь. Тяжесть его тела сразу дала о себе знать — он был тяжёлым. Не так, чтобы раздавить, но достаточно, чтобы я ощутила каждый килограмм. Его дыхание — рваное, горячее — обжигало мою кожу, а грудная клетка тяжело вздымалась, прижимаясь к моей.       Его мышцы подрагивали — не крупной дрожью, а мелкой, едва заметной, как бывает после предельной нагрузки. Пальцы, лежавшие на ковре, чуть сжимались и разжимались, на предплечьях пульсировали жилы, а плечи время от времени вздрагивали. Это не было похоже на судороги — скорее на мышечную память о только что пережитом напряжении. Тело ещё не поняло, что всё закончилось. Он дышал часто, шумно, но постепенно его дыхание замедлялось, становилось глубже.       Сперма всё ещё вытекала из меня — горячая, густая, — и внутри всё казалось непривычно полным, растянутым. Он лежал сверху, не шевелился, и я чувствовала, как его сердце колотится о мою грудь — быстро-быстро, но уже не так отчаянно. Его мокрые кудри разметались по моей шее и плечам, щекоча кожу, и он издал какой-то невнятный, сонный звук — не то стон, не то вздох.       Он был полностью, абсолютно истощён. И полностью моим. — Шисуи? — позвала я тихо.       В ответ — только мычание, приглушённое моей грудью. Невнятное, сонное, совершенно нечленораздельное. Он даже не попытался поднять голову — просто издал какой-то звук, который, наверное, должен был означать «я здесь» или «я жив», но вышел скорее как «мр-р-м». — Эй, — я легонько ткнула его в плечо. — Ты живой вообще?       Снова мычание. На этот раз чуть громче, но такое же бессмысленное. Его лицо уткнулось в мою грудь, и я чувствовала, как его дыхание — всё ещё рваное, но постепенно замедляющееся — щекочет мою кожу. Он не спал, но был где-то очень далеко, в том блаженном состоянии между явью и забытьём, когда тело уже не слушается, а мысли превратились в кашу.       Всё, мой зайчик кончился.       Я улыбнулась и провела ладонью по его влажным кудрям, убирая пряди с лица. Мягкие, спутанные, они накручивались на мои пальцы, и я на секунду задержалась в этом жесте — просто гладила его по голове, чувствуя, как он постепенно возвращается. Господи, какой же он тяжёлый. Я даже не подозревала, что человек может весить столько. Дышать было трудно, но я не торопилась его сдвигать. Он лежал на мне, тёплый, расслабленный, абсолютно беззащитный, и это было приятно. — Хороший мальчик, — прошептала я, продолжая поглаживать его по голове.       В ответ — снова мычание. На этот раз с вопросительной интонацией, будто он даже в своём полузабытьи пытался возразить, но не мог сформулировать ни слова. Его пальцы чуть шевельнулись на ковре, но даже это движение вышло вялым, обессиленным. — Ты справился, — мои пальцы скользили по его волосам, и я чувствовала, как его дыхание становится ровнее. — Три раза, потом ещё один... Ты у меня молодец, Учиха. Но знаешь что?       Он издал ещё одно невнятное мычание — на этот раз почти жалобное. — Вставай уже, — я легонько хлопнула его по спине. — Ты меня раздавишь. Я не могу дышать.       Он дёрнулся — видимо, до него только сейчас дошло, что он лежит на мне всем своим весом. Его глаза распахнулись, затуманенные, ещё не до конца проснувшиеся. Он с трудом приподнялся на локтях, и я наконец-то смогла сделать полный вдох. — ...прости... — выдавил он. — Я, кажется... отключился... — Кажется? — я усмехнулась. — Шисуи, ты лежал на мне, как бревно. Я думала, ты умер. Ты даже говорить не мог — только мычал мне в грудь.       Он издал нервный смешок, который тут же перешёл в сдавленный выдох, и наконец скатился с меня, падая на спину рядом. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась, воздух вырывался из лёгких рваными, горячими толчками. Он был весь красный — румянец заливал щёки, спускался на шею, смешиваясь с багровыми пятнами моих засосов, которые расцвели на его коже.       Его ладони поднялись к лицу. Он потёр лицо пальцами — медленно, основательно, проводя подушечками по векам, по переносице, по лбу, будто хотел стереть усталость, впитавшуюся глубоко под кожу. Особенно долго он задержался на глазах — прижал пальцы к векам, легко надавливая, и издал едва слышный, облегчённый выдох. Я сразу поняла: он перенапряг сегодня всё. Тело. Мышцы. И шаринган — сегодня он горел особенно ярко, особенно долго, и теперь глаза наверняка саднили от перегрузки.       Но даже в этом жесте было что-то до боли привычное. Так он делал всегда, когда уставал до предела. Потёр глаза, провёл ладонями по лицу, запустил пальцы во влажные кудри и откинул их со лба — небрежно, машинально. Пряди упали обратно, непослушные, мокрые. Мышцы на его руках перекатывались при каждом движении — бицепсы напрягались, предплечья скользили под кожей, плечи чуть приподнимались. Даже такой простой жест в его исполнении выглядел завораживающе. — Ты милый, — вырвалось у меня.       Он замер, не убирая рук от лица. Его пальцы всё ещё были запутаны в кудрях, и он посмотрел на меня сквозь влажные пряди — затуманенным, но уже искрящимся взглядом. А потом его губы растянулись в той самой ленивой, сытой ухмылке. Он ничего не сказал — только хмыкнул, негромко, почти самодовольно, и снова откинулся на ковёр. Мышцы на его плечах и груди расслабились, кудри рассыпались по полу, и он выглядел так, будто только что вернулся с войны — и выиграл. Хотя на самом деле это я выиграла.       Я перевернулась на бок, подпирая голову рукой, и принялась разглядывать его. Он лежал рядом — обнажённый по пояс, взлохмаченный, с засосами на шее и груди. Но мне было всё равно. Он лежал рядом — тёплый, живой, мой, — и я чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается. — ...ты тяжёлый, как мешок риса, — сказала я, нарушая тишину.       Он издал ещё один нервный смешок, не открывая глаз. — ...спасибо... — пробормотал он. — ...ты меня сегодня уже называла... хорошим мальчиком... милым... а теперь... мешком риса... коллекция пополняется...       Он ещё несколько секунд полежал на спине, раскинув руки и глядя в потолок, а потом со вздохом начал подниматься. Неторопливо, медленно — сначала приподнялся на локтях, потом сел, потёр лицо ладонями и снова запустил пальцы в кудри, убирая их со лба. Его мышцы на плечах и спине напряглись, перекатываясь под кожей, блестящей от пота. Он поднялся на ноги — чуть пошатываясь, — повернулся, чтобы оглядеть коридор, и в этот момент я увидела.       На его спине, чуть ниже лопаток, расплывался синяк. Тёмно-багровый, почти фиолетовый по краям, с рваными очертаниями — след от моего веса, от того самого падения, когда он зацепился пяткой за ковёр и рухнул на спину, смягчая мой полёт собой. Жилет шиноби немного смягчил удар, но недостаточно — вся сила пришлась на это место. Кожа вокруг была чуть припухшей, и я видела, как под ней уже начинают проступать капилляры — завтра этот синяк станет ещё темнее, ещё заметнее. — Шисуи, — позвала я тихо. — У тебя спина...       Он обернулся через плечо, попытался скосить взгляд, но не увидел, и лишь пожал плечами: — ...ничего страшного. До свадьбы заживёт, — он издал нервный смешок. — ...если ты, конечно, не убьёшь меня раньше.       Его вещи валялись повсюду. Протектор-повязка улетел в один конец коридора, когда я сдёрнула его с головы. Водолазка — в другой. Жилет вообще лежал у стены, туда я его отбросила в самом начале. Он окинул это взглядом и издал ещё один тихий, нервный смешок, неторопливо направился к протектору. Поднял его с пола, отряхнул — и привычным, машинальным жестом повязал на лоб, чтобы влажные кудри не падали на глаза. Потом — водолазка, которую пришлось подбирать у дальней стены. Он натянул её через голову, морщась, когда ткань прилипла к синяку на спине. Жилет был последним — он взял его, встряхнул и накинул сверху, даже не пытаясь застегнуть.       Затем он вернулся ко мне. Опустился на одно колено — медленно, будто каждое движение давалось с трудом, — и его пальцы коснулись моего лица, убирая прядь длинных красных волос за ухо.       Он медленно приподнял меня, поддерживая под спину. Мои ноги всё ещё были ватными, колени подгибались, но он не торопился. Его руки скользнули под мои плечи, придерживая, пока я пыталась обрести хоть какую-то опору, и он аккуратно, почти невесомо перевел меня из лежачего положения в сидячее. Я даже не заметила, как это произошло — просто в какой-то момент поняла, что сижу на ковре, привалившись спиной к стене, а он опустился на колено рядом, всё ещё поддерживая меня за плечо, чтобы я не завалилась набок.       Я чувствовала, как мои ягодицы касаются холодного пола, но это ощущение было где-то далеко, почти нереальное. Всё тело дрожало — мелкой, непрекращающейся дрожью, которую я не могла контролировать. Меня трясло так, словно я провела час на ледяном ветру, хотя на самом деле мне было жарко — так жарко, что пот всё ещё блестел на коже, а длинные красные волосы прилипали к плечам и спине. — Тише, тише, — его голос звучит устало, но всё ещё с той самой тёплой хрипотцой. Он сам выдохся — я вижу это по тому, как тяжело вздымается его грудь, как пот всё ещё блестит на его лбу, как его руки чуть подрагивают, пока он поддерживает меня. Но при этом он выглядит... довольным. До абсурда довольным. Его глаза сияют, губы растянуты в ленивой, сытой усмешке, и он смотрит на меня так, словно я — лучшее, что с ним когда-либо случалось.       Я не чувствую ничего ниже пояса. Вообще. Только тепло его семени, которое всё ещё вытекает из меня — медленно, густо, — скользит по внутренней стороне бедра и капает на пол. Я смотрю вниз, на это влажное пятно, и мои щёки заливает румянец. Живот болит — не резкой болью, а тупой, ноющей, словно мышцы слишком долго были напряжены и теперь не могут расслабиться. Я чувствую себя опустошённой. В хорошем смысле. И в плохом тоже.       Его пальцы коснулись моего лица, убирая прядь длинных красных волос за ухо. Он всё ещё тяжело дышал, но движения были мягкими, почти невесомыми. Потом он огляделся — его взгляд скользнул по ковру, и он заметил мой лифчик, валявшийся в стороне, куда он сам его отбросил, кажется, целую вечность назад.       Он поднялся — медленно, с трудом, — подошёл, наклонился и подобрал его с пола. Вернулся ко мне, опустился на колено за моей спиной. Его руки обхватили меня, скользнули под длинные красные волосы, нащупали застёжку лифчика — и застегнули её. Ловко, почти машинально. Как будто он делал это тысячу раз. Как будто это было самым естественным движением в мире.       Потом он потянулся за блузкой. Поднял её с пола, встряхнул — и замер. Я видела, как он непонимающе хмурится, разглядывая оторванные пуговицы и разрывы на ткани. Его губы беззвучно шевелились, будто он подсчитывал ущерб. Наконец он издал короткий, нервный смешок. — Ого, — только и говорит он. — Кажется, я слегка перестарался. — Дай сюда! — я выхватываю блузку у него из рук, прижимаю к лицу и чувствую, как к глазам подступают слёзы. Это истерика — запоздалая, очищающая, — и я не пытаюсь её сдержать. — Ты... ты хоть знаешь, что это за блузка?! Это из той самой коллекции! Лимитированной! Дорогущей! Я за ней три месяца охотилась! — Лин... — Нет, ты посмотри! — я отрываю блузку от лица и начинаю хлестать ею его по плечу. — Посмотри, что ты с ней сделал! Пуговицы! Где пуговицы, Шисуи?! Где?!       Он даже не пытается уворачиваться. Просто стоит и принимает мои удары, и с каждым шлепком его плечи начинают трястись всё сильнее. А потом он смеётся. В голос. Запрокинув голову, придерживая одной рукой незастёгнутый жилет. — Прости, — выдыхает он сквозь смех. — Прости, я правда не хотел. Но ты бы видела своё лицо, когда я её рвал... — Ты! — я снова бью его блузкой. — Ты вообще думал головой?! — Нет! — он перехватывает мою руку с блузкой и притягивает меня к себе. — Не думал. Вообще. Потому что ты меня свела с ума. — Он целует меня в макушку, всё ещё посмеиваясь. — Но оно того стоило. Эта блузка умерла не зря. Она пала смертью храбрых.       Я всхлипываю, уткнувшись лицом в изодранную ткань. — Ты идиот. — Твой идиот. — Он гладит меня по спине. — Я куплю тебе новую. Две. Три. Целый гардероб из этой дурацкой коллекции. — Она была последняя! — мой голос снова срывается в плач. — Тогда я найду тебе такую же. Клянусь. — Он чуть отстраняется и заглядывает мне в лицо. — А пока... у тебя есть цепи. Они, кстати, очень сексуально смотрятся.       Я шмыгаю носом и смотрю на блузку в своих руках. Затем на него. Его глаза сияют, и в них столько тепла, что моя злость испаряется, оставляя только усталость и странное, почти истерическое веселье. — Ты правда купишь новую? — Правда. — И туфли? — я приподнимаю бровь. — Из той же коллекции? — И туфли, — он усмехается. — И сумочку. И всё, что захочешь. Только перестань меня бить блузкой, пожалуйста.       Я делаю глубокий вдох, вытираю слёзы изодранной тканью и отбрасываю блузку в сторону. Затем закрываю глаза и призываю Конго Фуса. Золотистые цепи обвивают мою грудь, формируя что-то вроде импровизированного топа, и я чувствую, как металл холодит кожу — приятный контраст с жаром, который всё ещё пульсирует внутри. — Ого, — он смотрит на меня с искренним восхищением, и его глаза вспыхивают ярче. — Это даже лучше, чем блузка. Определённо. — Заткнись, — выдыхаю я, но мои губы уже растягиваются в усталой улыбке.       Он усмехается и тянется за моими стрингами. Поднимает их с пола — мокрые, смятые, — и его усмешка становится чуть шире. — Жаль это прятать, — шепчет он, но тут же начинает аккуратно натягивать кружево на мои ноги. Его пальцы скользят по моей коже, пока он поднимает трусики вверх, к бёдрам, и я вздрагиваю от прикосновения. Влажная ткань холодит разгорячённую плоть, и я чувствую, как она прилипает ко мне. Он поправляет резинку, убеждаясь, что стринги сидят как надо.       Затем он поднимает мою юбку — длинную, многослойную, — и начинает одевать меня. Сначала один слой, затем второй, затем третий. Его пальцы расправляют ткань, укладывая её вокруг моей талии, и я чувствую, как юбка снова окутывает мои ноги, скрывая следы нашего безумия. Он застёгивает её на мне, и его движения точны, почти церемониальны. Когда всё закончено, он отстраняется, оценивая результат. — Ну вот, — говорит он, поднимаясь с колена. — Теперь ты снова выглядишь прилично. Ну, почти. — Почти? — я приподнимаю бровь. — Цепи на груди — это не совсем стандартный дресс-код для визита к Хокаге, — он пожимает плечами. — Но нам, кажется, уже не к Хокаге...       Он протягивает мне руку, и я хватаюсь за его ладонь, пытаясь подняться. Ноги всё ещё ватные, и стоит мне перенести на них вес, как колени предательски подкашиваются. Я оседаю обратно на пол, больно ударяясь копчиком, и шиплю сквозь зубы. — Чёрт... — выдыхаю я и пробую снова.       Вторая попытка ничем не лучше первой. Я цепляюсь за его руку, как утопающий за канат, но мои мышцы отказываются слушаться — дрожат, подламываются, и я снова валюсь вниз, беспомощная, как новорождённый оленёнок. Шисуи успевает подхватить меня под локоть, но я уже чувствую, как мои щёки заливает румянец стыда. — Да чтоб тебя... — рычу я и в третий раз пытаюсь встать.       На этот раз мне почти удаётся — я держусь на ногах целых две секунды, а потом колени снова подгибаются. Шисуи тяжело вздыхает, и в этом вздохе я слышу не раздражение, а скорее тёплую, усталую покорность. — Всё, хватит, — говорит он, и в его голосе звучит та самая не терпящая возражений хрипотца.       Я не успеваю ничего ответить — в следующую секунду одна его рука подхватывает меня под колени, вторая ложится на спину, и меня поднимают в воздух. Я оказываюсь прижатой к его груди, и от неожиданности у меня перехватывает дыхание. Он держит меня так, словно я вообще ничего не вешу, хотя я знаю, что это не так. Его мышцы — стальные под моими пальцами, но руки не дрожат. Он даже не запыхался, только дыхание чуть глубже обычного. И тут до меня доходит.       Он ведь только что вернулся с миссии. Даже не отдыхал. Не спал, не ел нормально, не снял толком снаряжение — а до этого пробежал, наверное, десятки километров, сражался, выполнял задание. И вместо того чтобы рухнуть в кровать, он занимался со мной любовью посреди коридора, а теперь несёт меня на руках, будто это ничего не стоит. Будто я пушинка. Я смотрю на его лицо и невольно задерживаю дыхание. В тусклом свете коридора каждая чёрточка проступает резче. Его кудри — влажные, спутанные, прилипли к вискам и ко лбу, но это только подчёркивает линию челюсти — твёрдую, очерченную, как лезвие клинка. Ресницы — длинные, тёмные, вытягиваются к вискам тонкой стрелкой, почти как подводка. Глаза усталые, с красными прожилками на белках, но в них всё ещё горит этот довольный, сытый огонёк. Его лицо одновременно жёсткое от усталости и мягкое от нежности, с которой он на меня смотрит. И я думаю: это самый лучший мужчина, которого я когда-либо видела. Самый сильный. Самый невозможный. Он вернулся с миссии, а я даже не спросила, как всё прошло. Мы просто набросились друг на друга, и он, кажется, совсем не против. — Шисуи... — начинаю я, но он перебивает. — Тсс, — он улыбается уголком губ. — Ты там собиралась говорить, что сама можешь идти? Я не расслышал за звуком твоих падений. — Я... — я замолкаю, всё ещё заворожённая его лицом. — Ты вообще отдыхал? После миссии?       Он пожимает плечами — насколько это возможно с живым грузом на руках. — Потом отдохну. Сейчас есть дела поважнее. — Какие дела? — я приподнимаю бровь. — Например, уничтожить улики, — он косится вниз, на ковёр.       Я прослеживаю его взгляд. На полу всё ещё блестит мокрое пятно — его семя, моя влага, прямо посреди коридора. Он усмехается, явно довольный собой. — Заметаю следы преступления с женщиной на руках, — объявляет он с той самой ленивой, самодовольной хрипотцой. — Это новый уровень.       Он вытягивает ногу и проводит сапогом по пятну — раз, другой. Движение чуть неловкое из-за моего веса, но он справляется. Ковёр темнеет в этом месте, следы исчезают. Он оценивает результат с выражением абсолютного удовлетворения на лице. — Дедушке это бы не понравилось, — говорю я, имея в виду и пятно, и всё остальное.       Шисуи перестаёт тереть ковёр и поднимает на меня глаза. Его усмешка становится чуть шире, чуть загадочнее. — Кстати, о дедушке... — он замолкает на мгновение. — Я заметил его в начале. Он выглянул из-за угла. Увидел нас. И ушёл.       Я замираю в его руках. Мои глаза расширяются, а щёки заливает румянец — уже не от возбуждения, а от чистого, незамутнённого ужаса. — Что?! — мой голос срывается. — Хокаге видел нас?! И ты... ты молчал?! Ты вообще думаешь, что...       Он хихикает — тихо, но заразительно, — и я понимаю, что его ни капли не волнует, что Хокаге видел нас. Что он, возможно, слышал. Что он знает. — Поэтому, кстати, — он перехватывает меня удобнее, — нас, наверное, уже не ждут. Я думаю, нам лучше пойти домой. — Домой? — я всё ещё пытаюсь переварить новость. — Домой, — подтверждает он. — Примем ванну. Залечим мою спину. И просто... будем.       Я киваю, и мои руки, которые до этого были скрещены на груди в притворном возмущении, теперь сами собой обвиваются вокруг его шеи. Он замечает это — я вижу, как его губы дёргиваются в усмешке, — но благоразумно молчит. Затем издаёт короткий довольный смешок — глубокий, грудной, полный самодовольства. — Знаешь, это, кажется, наш личный рекорд, — тянет он, и его глаза сияют откровенным, мальчишеским торжеством. — Четыре раза, Лин. Четыре. Подряд. — Он качает головой с наигранным изумлением. — Может, мне стоит почаще уходить на миссии?       Я фыркаю и пихаю его локтём в плечо. — Ты совсем дурак?! Нас могли увидеть! Мы даже не дошли до спальни! Посреди коридора, Шисуи! Посреди чёртова коридора! — Могли, — легко соглашается он, ни капли не раскаиваясь. Наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха, и его шёпот становится ниже, интимнее, с той самой тёплой хрипотцой, от которой у меня всегда подкашиваются колени. — Но тебе ведь понравилось. Я знаю.       Я открываю рот, чтобы возразить, но не могу выдавить ни звука. Потому что он прав. И он знает, что прав. И по его лицу — по этой невыносимой, самодовольной, сияющей ухмылке — видно, что он этим наслаждается. Он только что довёл меня до четырёх оргазмов подряд, посреди коридора, пока Хокаге, возможно, слушал из-за угла, — и чувствует себя королём мира. Абсолютно довольным собой. До тошноты. — Ты невыносим, — выдыхаю я наконец, и мой голос звучит куда слабее, чем мне хотелось бы. — Знаю, — он смотрит вперёд, продолжая нести меня. Его плечи расправлены, походка пружинистая, даже несмотря на усталость. Он выглядит как человек, который выиграл битву. Нет — как человек, который выиграл войну. — Но ты всё ещё здесь. — Только потому что не могу идти сама, — ворчу я. — Конечно, — он тихо смеётся. — Поэтому. Исключительно поэтому.       Мы делаем ещё несколько шагов, и его голос меняется — становится чуть серьёзнее. — Кстати, о последствиях... — он замолкает, подбирая слова. — Мы же не предохранялись. Вообще.       Я чувствую, как мои щёки заливает румянец. Эта мысль уже мелькала где-то на краю сознания, но я отгоняла её. Теперь, когда он произнёс это вслух, она стала реальной — острой, осязаемой, проникающей куда-то под кожу. Он останавливается. Просто стоит, всё ещё держа меня на руках, и я понимаю: он даёт нам обоим время. Молчаливая пауза повисает в коридоре, тяжёлая, как влажный воздух перед грозой.       Я думаю. О том, что уже через несколько недель могу узнать. О том, что наша безумная, голодная страсть только что могла завязать узел, который не распутать. О том, что моя жизнь — та жизнь, которую я строила как куноичи, — может измениться навсегда. Перед глазами проносятся лица: дедушка, Мина, Такэко, Йоширо… А потом я смотрю на Шисуи. Он тоже молчит, и его лицо в тусклом свете коридора кажется застывшим. Я почти вижу, как под этим молчанием ворочаются его мысли. Клан. Традиции. Семья — то, что у Учиха всегда на первом месте. Он ведь из них. Из тех, для кого дети — не просто продолжение, а ответственность, наследие, дар. Я чувствую, как внутри всё сжимается.       Я прерываю тишину первой. Мой голос звучит тихо и немного хрипло. — Я… думаю, я была бы не готова. К этому. К ребёнку. — Слова падают, как камни, и я чувствую, как его руки чуть крепче сжимают меня. Но продолжаю, потому что должна быть честной. — Если это случится… я не знаю, смогу ли.       Шисуи молчит. Но теперь его молчание другое — не задумчивое, а какое-то… оседающее. Я замечаю, как меняется его лицо: лёгкая тень пробегает по глазам, уголки губ чуть опускаются. Это не осуждение, нет — скорее, что-то похожее на тихую, глубоко спрятанную боль. Я понимаю. Всё-таки он из того клана, где традиции и семья на первом месте. Где каждый ребёнок — благословение, где отказ от этой роли почти немыслим. Я жду, что он скажет что-то о долге, о чести, о крови Учиха.       Но он проводит языком по губам — жест неуверенности, такой редкий для него — и наконец говорит. Его голос чуть тише обычного, с лёгкой запинкой. — Я… я поддержу тебя. В любом случае. — Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде мелькает что-то незащищённое. — Потому что я люблю тебя. И если ты не готова — значит, не готова. Я не буду давить. Просто… знай это.       Моё сердце сжимается. Он действительно это сказал. Учиха, который должен бы думать о наследниках, о клане, о будущем — он ставит меня выше всего этого. И от этого признания мне становится одновременно теплее и горше. Потому что я знаю то, чего, возможно, он не знает. Или знает, но не хочет думать. — Мне никто не одобрят аборт в этой Деревне, — говорю я тихо, опуская взгляд на свои руки, всё ещё дрожащие после всего. — Однажды… мне так сказал Третий. Не в приказном порядке, но… я поняла. Мы не принадлежим себе, Шисуи. Мы — оружие. Материал. Наши тела, наша кровь, даже наше будущее — всё принадлежит деревне. Если я понесу, меня заставят выносить. Потому что каждый ребёнок с хорошими генами — это будущий шиноби.       Он молчит. Я поднимаю глаза и вижу, как его лицо снова меняется — теперь на нём проступает что-то похожее на глухую, усталую горечь. Он понимает. Он тоже шиноби, он тоже оружие. Мы оба знаем, каково это — когда твоя жизнь тебе не принадлежит. Когда даже право на выбор у тебя отнимают не враги, а свои же.       Нам становится немного грустно. Эта грусть повисает между нами, как старая, выцветшая ткань. Им даже не разрешают этого. Мы не можем просто пойти в больницу и решить проблему. Мы не можем просто быть парой, которая сама решает, когда и сколько детей заводить. Мы — ресурс. Драгоценный, охраняемый, но всё-таки ресурс.       Шисуи молчит ещё мгновение. А потом его руки, всё ещё держащие меня, чуть сжимаются — твёрже, увереннее. Он притягивает меня ближе к своей груди, и я чувствую тепло его тела, слышу его дыхание где-то у моего виска. Когда он заговаривает, его голос низкий, почти шёпот — но в нём звенит та самая сталь, которую я слышала, когда он говорил о миссиях, о долге, о том, за что он готов умереть. — Если дойдёт до этого… я найду способ. Я помогу тебе.       Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. В полутьме коридора его глаза кажутся почти чёрными, но в них горит что-то упрямое, несгибаемое. Он не бросается громкими клятвами, не расписывает детали, не хорохорится. Просто говорит — и я понимаю, что он имеет в виду каждое слово. Он пойдёт против правил. Против деревни. Против самого Хокаге, если понадобится. Ради меня.       И я ему верю. Без колебаний. Без сомнений. Потому что это Шисуи — человек, который никогда не обещает того, чего не может выполнить. Человек, который только что доказал, что я для него важнее традиций, важнее клана, важнее всего. — Я знаю, — шепчу я, и это «знаю» звучит легче, чем всё, что я говорила до этого.       Он чуть расслабляется, и его губы трогает слабая, почти незаметная улыбка. Затем делает глубокий вдох — словно сбрасывает с плеч всю тяжесть этого разговора — и его голос снова обретает ту самую ленивую, дразнящую хрипотцу. Самодовольство возвращается в его глаза, но теперь оно смягчено теплотой. — Ну что, представим масштаб катастрофы? Если дедушка узнает…       Я нервно смеюсь, подхватывая смену тона. — Он не выпустит меня из Конохи. Приставит тройную охрану. И будет проверять каждый мой шаг.       Шисуи наклоняется ближе, и его глаза снова сияют — на этот раз заговорщицким блеском. — А если Фугаку узнает, — его голос понижается до шёпота, — за тобой будет следить целая гвардия полиции Конохи. Они будут докладывать о каждом твоём вздохе. — Меня будут охранять две армии? — я приподнимаю бровь. — Шиноби и полиция? Это уже перебор. — Ну, ты у нас сокровище, — он пожимает плечами, насколько это возможно, пока несёт меня, и его усмешка становится шире. — Два клана будут сражаться за право тебя охранять. — Вы с Фугаку ещё подерётесь за это, — фыркаю я. — Не подерёмся. Он меня уважает, — он подмигивает. — Но гвардию всё равно выставит.       Я качаю головой, чувствуя, как мои щёки всё ещё горят, но внутри уже закипает какое-то озорное веселье. — Знаешь, — я провожу пальцем по воротнику его водолазки, — если дедушка и Фугаку узнают, нас же просто поставят перед фактом. Раз — и мы уже женаты.       Он издаёт короткий смешок. — Скорее всего. Без права на возражение. — Интересно, — я задумчиво склоняю голову набок, всё ещё на его руках, прижатая к его груди, — как бы звучала твоя фамилия на мне? Шисуи Узумаки.       Я произношу это медленно, пробуя слова на вкус. «Шисуи Узумаки». Звучит немного непривычно, но в этом что-то есть. Что-то... правильное.       Он замирает. Просто замирает посреди коридора и смотрит на меня. В тусклом свете свечей его лицо — уставшее, покрытое испариной, с багровыми пятнами моих засосов на шее и скулах — на мгновение становится совершенно неподвижным. А потом его плечи начинают трястись. Сначала беззвучно — просто дрожь проходит по телу, — а потом он запрокидывает голову и смеётся. В голос. Глубоко, раскатисто, от души. Его смех заполняет коридор, отражается от стен, и в нём столько искреннего, чистого веселья, что я не могу не улыбаться в ответ. Он смеётся не надо мной — нет. Он смеётся над абсурдностью. Над тем, что кто-то вообще мог такое произнести. Шисуи Узумаки. Его кадык дёргается при каждом выдохе, а засосы на шее темнеют, когда кожа натягивается от смеха. — Шисуи... Узумаки... — выдыхает он сквозь смех, и его глаза блестят от выступивших слёз. — Ты... ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала? — А что такого? — я невинно хлопаю ресницами. — Ты не понимаешь, Лин, — он всё ещё посмеивается, но смех постепенно утихает, сменяясь чем-то более глубоким. — Имя «Шисуи Учиха» — оно уже не моё. Оно принадлежит клану. Моя известность, моё прозвище, мои заслуги — всё это записано в свитках Учиха, а не в моём личном деле. Я не могу просто взять и сменить фамилию, как обычный человек. Для Учиха это не предусмотрено. Вообще. Единственный способ выйти из клана — умереть. И то — я не уверен, что они меня отпустят даже после смерти. Наверняка выпросят у Хокаге разрешение похоронить меня на своей земле и напишут на могиле «Учиха Шисуи», даже если я в завещании попрошу другое. Потому что для них я — не просто шиноби. Я — актив клана. Меня растили, тренировали, вкладывали ресурсы — и теперь я принадлежу им. Не как вещь, нет. Как меч, который передаётся по наследству. Такой меч не дарят, не продают, не меняют на другой. Его либо хранят, либо ломают. Других вариантов нет. — Это звучит неплохо, вообще-то, — я пожимаю плечами, всё ещё лёжа в его руках. — Мне нравится, как звучит «Шисуи Узумаки».       Он снова смеётся, и я наслаждаюсь этим звуком. Его смех — тёплый, глубокий, с лёгкой хрипотцой, — оседает где-то у меня в груди, разливается теплом по всему телу. Я люблю, когда он так смеётся. Это случается редко — слишком редко, — но когда случается, я чувствую, что всё в мире правильно. Он наконец выдыхает, и я замечаю, как тяжело он дышит. Его грудь вздымается чаще обычного, на лбу снова проступает испарина, и капли пота скатываются по вискам, смешиваясь с красными отпечатками моей помады. Он запыхался — не только от смеха, но и от усилий. Он всё ещё держит меня на руках, всё ещё не отпускает, хотя я чувствую, как его мышцы начинают подрагивать от усталости. Но он не жалуется. Просто идёт и смотрит, а его глаза сияют теплом и каким-то мальчишеским восторгом. — А как насчёт... — он делает паузу, всё ещё пытаясь отдышаться, — как насчёт Учиха Лин?       Теперь моя очередь фыркать. — Учиха Лин? — я морщу нос. — Мне не нравится. — Что? — он притворно хмурится, но в его глазах всё ещё пляшут искорки. — Почему? Ты хочешь, чтобы я стал Узумаки, но сама не готова стать Учиха? — Потому что «Учиха Лин» звучит как... как будто я твоя собственность. Как будто я — приложение к твоему клану. — Ну, — он пожимает плечами, — технически... — Шисуи, — я прищуриваюсь, — если ты сейчас договоришь эту фразу, я попрошу дедушку поженить нас так, чтобы ты стал Узумаки. И тогда посмотрим, как старейшины переживут указ Хокаге.       Он прикусывает губу — ту самую, нижнюю, уже припухшую от моих поцелуев, — но смех всё равно пробивается наружу. — Ладно-ладно, молчу. Но Учиха Лин звучит красиво. Благородно. Как имя принцессы. — Принцессы? — я приподнимаю бровь. — Мне не нравится, — повторяю я с нажимом.       Он демонстративно надувает губы — жест настолько по-детски игривый, что я чуть не смеюсь. Его нижняя губа выпячивается, брови чуть сдвигаются, и он отворачивает лицо с видом оскорблённого достоинства. Но я вижу — уголки его губ всё равно подрагивают, а на щеках, под моими засосами, проступает румянец. Он краснеет. От скул вниз, к шее, к самой груди — туда, где багровые пятна смешиваются с этим смущённым, мальчишеским румянцем. — Ты только что отвергла мою фамилию, Лин. Это больно. Прямо здесь, — он прижимает одну руку к сердцу, продолжая удерживать меня второй. — После всего, что между нами было. Ты разбиваешь мне сердце. — О нет, — я закатываю глаза, но улыбаюсь. — Только не сердце. — Именно сердце. Посмотри на меня. Я страдаю.       Я смеюсь и обхватываю его лицо ладонями. Мои пальцы касаются его скул — кожа горячая, влажная, под ней проступают мои засосы, багровые и свежие. Он всё ещё делает вид, что обижен, но его губы уже подрагивают — он еле сдерживает улыбку. Он снова отворачивается, пряча лицо, но я не даю ему улизнуть. Мои губы касаются его щеки, той самой, которую он пытается спрятать — той, где алеет след моей помады поверх засоса. Он дёргается, но я уже целую его в скулу, потом в челюсть, потом в уголок рта. Его губы — мягкие, припухшие, солёные от пота, — и я чувствую, как он снова краснеет, как жар приливает к его коже под моими пальцами. И вместе с жаром его руки чуть крепче стискивают меня — инстинктивно, непроизвольно. Я чувствую, как его пальцы вжимаются в моё бедро и спину, притягивая ближе. — ...ты... ты не даёшь мне... — он нервно смеётся, всё ещё пытаясь уклониться, но мои ладони держат его лицо. — ...я вообще-то... обижен... я страдаю... а ты... — Ну не дуйся, — шепчу я, целуя его в переносицу. Он замирает на мгновение, но потом снова отворачивается — упрямо, почти по-детски. Румянец становится только ярче, разливаясь по шее и смешиваясь с засосами, которые темнеют на его коже, как моя печать. — Я... я вообще-то ещё не закончил... ты перебила меня... на самом важном месте... я хотел сказать... что-то очень гордое...       Я целую его в левую скулу. Он замолкает, но только на секунду. Его щека горит под моими губами, и я чувствую, как он борется с собой — и как его руки снова сжимаются крепче, притягивая меня к его груди так, что я слышу биение его сердца. — ...гордое и... и величественное... про фамилию... про честь... а ты... — я целую его в правую скулу, и он снова сбивается. — ...ты меня... отвлекаешь... я теряю мысль... и хватку... я теряю хватку... — Ну прости, коть, — я целую его в кончик носа. Он морщится, но не отодвигается. Его лицо сейчас — произведение искусства. Засосы на шее и скулах, красные отпечатки моей помады, припухшие губы, которые он то и дело прикусывает, пытаясь сдержать улыбку. И румянец — тот самый, что разливается от щёк к ушам, к шее, к груди. Он выглядит так, будто его только что зацеловали до полусмерти. — ...я... я требую... дополнительных извинений... — выдавливает он. — ...ты... ты вообще... ни капли... совести...       Я провожу губами по его лбу, по виску, по щеке — медленно, нежно, оставляя новые алые следы поверх старых. Он больше не пытается отвернуться. Его глаза закрыты, дыхание становится глубже. Его руки сжимают меня всё сильнее — он уже не контролирует это, просто держит так, будто я могу исчезнуть. Его лицо — покусанное, зацелованное, покрытое моими метками — запрокидывается, подставляясь под мои губы. — Всё ещё не прощаешь? — шепчу я, касаясь губами уголка его рта. — ...я... я пытаюсь... — его голос дрожит. — ...но ты... ты слишком... убедительна... и когда ты целуешь меня... я забываю... обо всём...       Он осекается. Потому что именно в этот момент его нога скользит по краю ступеньки. Он не заметил её — слишком был занят тем, что пытался не упасть в мои объятия. Слишком сильно сжимал меня в руках, слишком глубоко тонул в моих поцелуях. На мгновение мир замирает — я чувствую, как его тело напрягается, как мышцы на руках каменеют, сжимая меня с такой силой, что на моей коже наверняка останутся синяки. Воздух свистит мимо ушей, сердце ухает куда-то в пятки, и краем глаза я вижу, как его лицо — это прекрасное, зацелованное, покусанное лицо — искажается от мгновенного испуга.       А потом — вспышка. Мир смазывается в стремительный росчерк, тени на стенах размазываются в полосы, и в следующее мгновение мы уже стоим на следующем пролёте. Шуншин. Он переместил нас быстрее, чем я успела испугаться. Его дыхание сбито, сердце колотится где-то у моей груди, но руки держат меня крепко — ещё крепче, чем раньше, будто он боится, что я исчезну. А в глазах — облегчение пополам с усталостью. — Мой герой, — выдыхаю я и целую его в губы. Легко, невесомо, почти как прикосновение крыла бабочки. — Ну прости меня.       Он замирает. Его глаза — расширенные, всё ещё ошеломлённые после шуншина — смотрят на меня. Я вижу своё отражение в его алых радужках, вижу, как дрожат его ресницы, как приоткрываются припухшие, алые от моей помады губы. Он пытается что-то сказать — я чувствую это по тому, как его грудь набирает воздух, как кадык дёргается, — но слова не выходят. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде — всё. Смягчение, которое происходит прямо сейчас, в реальном времени: как напряжение уходит из его плеч, как разжимаются челюсти, как исчезает эта дурацкая, наигранная обида.       А потом он выдыхает — долго, прерывисто, почти жалобно. Этот выдох говорит больше, чем любые слова. Он больше не притворяется. Он просто стоит, прижимая меня к груди, и позволяет мне целовать его. Его губы отвечают — нежно, почти робко, — но в этом ответе нет борьбы. Только капитуляция. Его пальцы на моей талии сжимаются и разжимаются, будто он всё ещё не знает, куда их деть, будто он забыл, что должен держать меня. Он теряется. Теряет себя в этом поцелуе — полностью, без остатка. Когда я наконец отстраняюсь, он выглядит так, будто я только что выпила из него всю волю. — Ладно, — шепчет он, и его голос — хриплый, тихий, с той самой усталой, но счастливой хрипотцой. — Простил. И туфли тоже. И даже лестницу.       Он на секунду замолкает, всё ещё держа меня на руках, и его дыхание постепенно выравнивается. А потом он издаёт короткий, нервный смешок и качает головой. Его лоб на мгновение прижимается к моему, кудри щекочут мои веки. — ...ты всегда так делаешь, — бормочет он, и в его голосе — притворное ворчание, смешанное с нежностью. — ...всегда. Как только я пытаюсь быть гордым и неприступным, ты просто... целуешь меня. И я... я не могу. Я становлюсь... беспомощным. Как мальчишка. Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? У меня не осталось ни капли самообладания. Ни капли. Ты всё забрала. Осталась только... — он замолкает, подбирая слово. — ...только ты. И я не знаю, что с этим делать.       Я улыбаюсь и целую его в кончик носа. — Ничего не делай. Просто держи меня. И не отпускай.       Он смотрит на меня — долгим, тёплым взглядом, — и его губы растягиваются в той самой ленивой, сытой усмешке. — Вот и хорошо, — говорит он. — Учиха Лин, говоришь? — Ага, — его голос снова обретает ленивую хрипотцу. — Красиво же. — Подумаю, — я пожимаю плечами с притворной небрежностью. — Но туфли ты мне всё равно должен.       Он смеётся — на этот раз короче, мягче, — и снова начинает спускаться по лестнице, теперь уже осторожнее. Его руки всё ещё держат меня крепко, хоть я и чувствую, как подрагивают его мышцы. Усталость берёт своё, но он не отпускает. Не хочет отпускать. И я не хочу, чтобы он отпускал.       Я продолжаю разглядывать его лицо — кудри, челюсть, усталые глаза и эти невозможные ресницы, которые вытягиваются к вискам тонкой стрелкой. Он до сих пор не отдохнул после миссии, но держит меня так, будто я самое лёгкое, что ему приходилось носить. Его лицо всё ещё хранит следы моих поцелуев — красные отпечатки помады на скулах, на лбу, на подбородке. Яркие, алые, они расцветают на его коже, как моя подпись. И под всем этим — румянец, который никак не желает сходить, и засосы, темнеющие при каждом движении кадыка.       Его мышцы подрагивают от напряжения. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела — то, как тяжело ему даётся каждый шаг, как сбивается дыхание, как сердце колотится где-то под моей ладонью. Он выжат до дна. Он мог бы остановиться. Мог бы попросить меня встать. Мог бы просто сесть на пол и сказать: «Всё, я больше не могу». Но он не останавливается. Просто идёт вперёд — через коридор, через лестничные пролёты, — и его руки держат меня крепко. Бережно. Так, будто я единственное, что нельзя уронить.       Я смотрю на него и вдруг ловлю себя на мысли, которая пробирается куда-то глубоко, под сердце. Я не говорю её вслух. Я вообще не хочу думать о ней. Но она всё равно здесь: что со мной будет, если однажды его не станет рядом? Если однажды эти руки некому будет обнять? Не на миссии — с миссий он всегда возвращается, он Шуншин, он слишком быстр для смерти. А вот так — если Клан встанет между нами, если старейшины надавят, если сама Деревня решит, что мы не можем быть вместе. Я даже не знаю, как назвать то, что чувствую. Это не страх. Это что-то большее. Осознание, что он — часть меня. Что без него всё остальное не имеет смысла. Что я могу выжить без еды, без сна, без дома — но не без него.       Мы проходим мимо последних свечей. Их пламя дрожит от сквозняка, тени пляшут на стенах, и в этом тусклом, дрожащем свете он кажется почти нереальным. Картина, написанная моими губами. Мы оба оставили друг на друге отметины, и ни одна из них не исчезнет завтра. Его засосы на шее будут темнеть ещё несколько дней. Мои синяки от его пальцев — тоже.       Он делает ещё шаг. Ещё один. Каждое движение даётся с трудом, но он не жалуется. Ни слова. Ни вздоха. Только мышцы на его руках перекатываются под кожей, влажной от пота. Я прижимаюсь щекой к его плечу и закрываю глаза. От него пахнет солью и чем-то родным. Чем-то, что я узнаю из тысячи других запахов. Чем-то, что я ни за что не хочу потерять.       Впереди — выход из резиденции, ночной воздух, дорога домой. И он несёт меня. Уставший до предела. Молча. Просто потому что не может иначе.