Венок из сухоцветов.

      Из узкого окна на холодный пол падал свет. Окно продумали хорошо: из такого не вылезти и не высунуться. Зато — отличная вентиляция, которую в дни непогоды хотелось заткнуть какой-нибудь тряпкой. Камеру, вне сомнения, проектировал профессионал: только у по-настоящему умелого мастера получится внушить отвращение тому, что должно воодушевлять.       Если смотреть из окна сбоку, прикрыв один глаз, то видно пределы тюрьмы. Точнее — полотно блестящего, как алмазная стружка, снега. Тоскливое до рвотных позывов зрелище, напоминающее: даже если ты выберешься, то все бессмысленно. Они заперты на таком конце географии, что после двух часов побега кончик носа обморозится до черноты. За пределами тюрьмы только собачий холод и смерть. Тоже собачья.       Берта смотрела в это окно каждый день. Бывало, что с рассвета до заката — особенно после того, как ей перестали приносить чернила. Сначала Берту даже радовали: надзиратели разрешали записывать мысли, поощряя замену истерики мозговым штурмом. Затем бумагу ей носить запретили, но Берта почти не расстроилась и начала расписывать стены. Когда закончились и чернила, она принялась разговаривать вслух. В тот момент к ней начали бояться даже просто заходить.       — А если сократить радиус до трех? Тогда получится слишком большой зазор, но удастся увеличить скорость вращения… Если измерить плотность металла, то можно будет найти более долговечный аналог. Нужны только весы и вода…       Бессвязный для остальных, но абсолютно понятный ей громкий шепот заполнял пространство камеры, создавая иллюзию. Кого?       Собеседника.       Или зеркала.       Или поддержки давно-давно потерянных товарищей, когда-то целиком и полностью разделяющих ее безумства. Берта не забывала свои монологи. Они откладывались в ее памяти четко, как выжженное на коровьем боку клеймо, хотя отсутствие бумаги все-таки раздражало. Будучи материалисткой, она привыкла к тому, что на выхлопе получала готовый результат. Тот, который можно потрогать. Показать. При необходимости — уничтожить.       Заточение должно было ее сломить. Так они рассчитывали — да просчитались. За месяцы, проведенные здесь, Берта наоборот заострилась, окрепла и обрела такое крепкое самосознание, каким можно было сносить двери.       Единственное, что порой сводило с ума, — безмолвие неизвестности. Наверное, ее упорство вырыло Берте погребальную яму. Упади она в подлинное безумие раньше, эта пытка бы закончилась. Ее надзирателям не было смысла хранить в четырех стенах овощ. Но Берта не теряла рассудок и даже не пыталась эту потерю имитировать.       Не от глупости. Все проще: не хотела.       Оставаясь в ясном уме и трезвой памяти, Берта Кин не хотела, чтобы ее арест заканчивался. Даже не так — она страшилась этой мысли, как огня, и воспринимала ее как ночной кошмар. Который в итоге все же воплотился в жизнь.

***

      — Извините… Просыпайесь, — смущенно пролепетали сверху и осторожно, точно лелеяли больную птицу, тронули за бок.       Берта испугалась несвойственной месту нежности и моментально проснулась. Она с кряхтением оторвала щеку от каменного пола и медленно приподнялась на локтях. Мутное после сна сознание выцепило очертания незнакомого лица. Берта нахмурилась: странно. Являясь «постоялицей» этого места, она знала всех сотрудников.       Это не было сложным и, откровенно говоря, не требовало наличия ее феноменальной памяти: просто служащие в тюрьмах сменялись редко. Не то место, куда люди стремились попасть. Молодежь сюда не рвалась.       Но странность пришла не одна. Их было сразу несколько: как минимум, время для посещения необычное. Обладая удивительной чуткостью и выстроив поразительно долгие отношения с этим местом, Берта всегда точно ощущала распорядок даже без часов. Для завтрака поздно, для ужина рано. Обед ей не подавали. Вообще ничего не подавали — еду без любезности проталкивали на подносе через специальную дверцу. Та, кстати, обладала старомодным замочным механизмом, который при должном энтузиазме легко взламывался.       Энтузиазма у Берты, разумеется, не нашлось.       Как и понимания. Вместо исполнения приказа Берта продолжила лежать на полу, глядя на незнакомца круглыми глазами. Что-то в его образе все же казалось ей знакомым, но сообразить сходу не удавалось.       — Поднимайтесь, — повторил молодой надзиратель. Без раздражения, но с нажимом.       — Ты кто? — тихо и хрипло спросила Берта.       Парень поджал губы.       — Я от комбрига Гофмана… Он отдал приказ привести вас к нему.       — Зачем?       — Это приказ.       — Я не хочу.       Он был сильно молод и явно понимал, кто она такая. Если бы не понимал, вел бы себя иначе. Как минимум — влепил бы затрещину за неповиновение. Прокручивая в голове галерею с лицами знакомых, Берта села и, едва удержав равновесие, повторила вопрос:       — Зачем я ему?       — Это приказ, мэм.       Берта все-таки поднялась.

***

      Страшный холод севера стал ей давно привычен. Как и изломы местных коридоров: в какой-то момент на развилке они остановились, потому что ее сопровождающий засомневался. Берта сделала первый шаг в нужную сторону и, едва поведя плечом, словно позвала парня за собой.       Она ощутила себя радушной хозяйкой, принимавшей гостя. И плевать, что гость этот связал ей руки: опять же, несильно. Узел в какой-то степени позорный, выпутаться из него — задача двух минут.       Берта упрямо продолжала не хотеть.       Единственным ее желанием было вернуться обратно в камеру. Однако на пути к этому счастью стоял комбриг Алоиз Гофман.       — О, душенька, как славно снова видеть тебя!       В светлом кабинете работал единственный приличный камин здания. Огонь покорно потрескивал за стеклянной перегородкой, охранявшей богатство и жизнь начальника тюрьмы. Берта знала, что Гофман сам с юга и впервые снег увидел только здесь. Десять лет назад, когда прибыл по назначению на новое место.       Берта стояла в центре шикарного ковра одна — ее сопровождающий остался в коридоре. Вытянувшись во весь рост до хруста в затекшей спине, она спокойно посмотрела на сидевшего за письменным столом человека.       В окне за силуэтом Гофмана игралась слабая вьюжка.       — Выглядишь потрясающе.       На ней был застиранный до белых нитей стандартный костюм заключенного: теплые штаны и широкая мешковатая кофта с косым воротом. Нечесаные и несколько дней немытые волосы колтунами спускались на плечи. В последний раз свое лицо Берта видела в мутном зеркале общей ванной, но сомневалась, что с тех пор оно приобрело хоть что-то «потрясающее».       Алоиз ей льстил. И Берта продолжала беспокоиться, что все это очень некстати.       — Мне сказали, что вы хотели встречи, господин комбриг.       — Как всегда с разбега в обрыв, — довольно улыбнувшись, протянул Гофман. — Не торопись, Берта, может быть, я по тебе скучал? Сколько мы не виделись? Месяцев шесть?       — Пять месяцев, две недели и четыре дня.       В условиях севера смену дня и ночь отслеживать тяжеловато. Но Берта освоила и это.       Раньше, когда Берта только прибыла в тюрьму, они с Гофманом виделись часто. Вслух никто не говорил, но подразумевалось, что она стала личной ответственностью комбрига. Его собственным наказанием.       Потому что таких заключенных, как Берта, не бывает. Ей подобных сразу закапывают в землю. Порой — заживо.       — Ты удивительная, — просто ответил Гофман. — И судьба у тебя такая же удивительная.       На слове «судьба» Берта не сдержалась и дрогнула. Плохое слово, поганое. В юности Берта строго определяла вершителем жизни себя родимую, но правда показала, сколько решает банальный случай. Глупейшее стечение обстоятельств. Тот, чье перо ответственно за человеческую долю, воистину настоящий злодей.       Гофман поднялся со стула. В отличие от других служащих, форму он практически не носил: предпочитал свойственные месту телогрейки. Когда они поравнялись, Берта вспомнила — несмотря на ширину плеч, по сути Гофман был некрупным. Коренастым, но не высоким. От него сильно пахло табаком, который комбриг часто предлагал.       Давным-давно в узких кругах широко гулял слух, что Берта Кин обожает курить, без ума от дорогого алкоголя и не свята, чтобы не погрешить препаратами потяжелее. Врали, черти, безбожно врали. Берта действительно нюхала табак, но скорее из-за окружения, чем по собственной прихоти. Людские слабости в виде всевозможных увеселений над ней власти не имели.       Единственным страшным искушением Берты было знание. Вот до него она всегда страдала, как от животного голода.       — Тебя отпускают, дорогуша. Завтра ты уезжаешь.       Звук — и тишина. Стало тихо так, что Берта услышала легкий свист дыхания. Видимо, своего. Все-таки продуло на сквозняке.       — Зачем?       Она ведь знала. С самого появления новенького в камере понимала, какую дорожку перед ней расстилали.       Дорогу пойти прочь.       — Твои мозги нужны стране, Берта. Считай, это шанс замолить прошлое.       — Не мозги мои нужны. Им нужна та, на которую можно повесить всех собак.       Так же, как было тогда. Берта чуть сжала пальцы в кулаки. Она не боялась, но ужасно, почти до истеричного не хотела вспоминать, что случилось в прошлый раз. Те вещи, которые привели ее сюда.       Она не была глупа. Еще в моменте, когда вместо казни ее сослали, Берта убедилась в том, что стала козырем. Подушкой безопасности, которую рано или поздно вытащат из рукава, чтобы использовать. Но прошло очень много времени, и Берта позволила себе поверить, что этого не случится.       Что тюрьма останется ей укрытием до исхода дней. Ведь Берта знала и другие вещи. Например, что правительство боялось ее.       — Послушай, — вдруг мягче заговорил Гофман. — Ты многое не осознаешь… В силу ограниченного кругозора.       Он не успел закончить фразу, а Берта уже вскинула брови. Едва ли не оскорбленно — ее-то кругозор ограниченный?       — Как ты там сказала? Пять месяцев, три недели и сколько-то-там дней? — Берта решила не поправлять. — За это время многое поменялось. Там, за пределами этого паршивого снега, все с ног на голову встало.       Газеты заключенным, очевидно, никто не привозил. Так что Берта не отрицала, что оказалась отрезанной от мира, как ломоть от буханки хлеба. И да, слова Гофмана ее немного заинтриговали.       — Они обещают тебе лучшие условия. Никакого контроля. В твоем случае — это невиданная щедрость.       — Это ловушка. Чего они от меня хотят?       Гофман тяжело вздохнул. Берта внимательно посмотрела ему в глаза — светло-карие, как гречишный мед в стеклянной банке. Столько раз, столько лет она видела Гофмана, а лишь сегодня обратила внимание на этот цвет. Наверное, действительно к расставанию.       — Я не знаю, дорогуша. Но отказаться ты не в праве.       — Тогда я покончу с собой.       — А ты хочешь запугать их или меня?       Сухой вопрос оказался эффективнее холодного душа. Берта свела брови и недовольно засопела, как подросток. Несмотря на высокую должность во всеми забытой тюрьме, он был неглуп. Даже очень сообразителен — за что его очевидно, практически как и заключенных, попросили.       — Если бы ты хотела умереть, давно бы нашла способ. Хочешь угрожать — сделай это в лицо тем, кому потребовалась твоя душа.       Он был прав по меньшей мере семь раз. У каждой из семи причин было имя, и Берта знала их наизусть. Первое время — даже повторяла наизусть, как мантру. Восьмой причиной вполне мог бы стать сам Гофман.       — Я дам тебе совет, Берта. Знаю, ты слишком горда и самонадеянна, чтобы его принимать, но пока у меня есть полномочия тебе указывать, я их использую.       Сделав маленький шаг к ней навстречу, комбриг пробормотал:       — Как только окажешься на свободе — беги.

***

      Алоиз Гофман отметил весьма верную вещь: история Берты Кин удивительна. Каждый сюжетный поворот в ней, каждый сценарный переплет. Но самым удивительным было то, что история эта восхищала еще до возникновения человека с таким именем.       Потому что до Берты Кин была Мари Векслер.       В большом приюте за стеной Роза «подкидышей» — тех, кому родные люди не удосужились даже имя дать — называли в честь святых. Поэтому здесь росло с десяток Марий, Роз и Син. Мари Векслер не знала, повезло ей или нет, потому что старшую из известных ей Марий сокращали как Арию, а младшую — как Мими.       Родителей своих она не помнила. Но старшая нянька Ана любила рассказывать, что Мари «богинями поцелованная». В месяц, когда она появилась на пороге сиротского дома, деревня неподалеку от лесного пожара сгорела. Дотла — никого живого не осталось. А ее, ребенка грудного, потом приезжие полицейские на углях нашли.       Попасть в приют в те времена уже само по себе было большой удачей. Раньше сиротами никто не занимался, это королева Хистория сделала новацию, начав поддерживать обездоленных. Мари же попала в лучший: спонсируемый церковью Стен и государственной армией. Часто из него выходили молодые прислужники — будущие пасторы. В тяжелые годы, когда люди не были готовы расставаться с детьми, оттуда набирались кадеты.       Мари не интересовалась ни религией, ни военным делом. Нянюшки хлестали ее розгами и оставляли без ужина за отказы в чтении молитв. В драках она проигрывала из-за хрупкого телосложения и природной болезненности. Зато, в оправдание мирового баланса, она выродилась сообразительной. В три года, остервенело ненавидя церковные книги, Мари научилась читать. Позже — считать. И как-то играть в салки со сверстниками стало уже неинтересно.       Ее задирали и с ней пытались дружить. Мари игнорировала как первое, так и второе. Довольно скоро она поняла, что благодаря нужному поведению можно манипулировать людьми и получать то, что хочешь. Так три недели примерной молитвы и кропотливой работы по хозяйству обернулись для нее пропуском в библиотеку. Младшим воспитанникам там бывать не разрешали, чтобы не попортили книги и не устроили беспорядок, но для Мари сделали исключение.       Здесь она познакомилась с трудами по механике. Старая, малопривлекательная для обычного ребенка книжка так поразила Мари, что она целую ночь не могла спать. Ее увлекла мысль о том, что человеку — маленькому, слабому — подвластно изобрести что-то такое, что может имитировать природу. Что-то, что могло бы имитировать ветер — например, мельницы. Или что-то, что могло бы двигаться — как система, заставляющая те же мельницы крутиться.       На первом этаже приюта стояли большие и старые часы с маятником. Однажды Мари сбежала с обеденной работы на грядках, стащив у плотника инструменты, и отправилась к ним. Она еще не осознавала возможности своей уникальной памяти, но увиденные в книжке по механике картинки уже намертво отложились в детской голове.       В итоге ей, конечно, сильно влетело за испорченные часы. Наказывали мытьем полов, но и Мари получила то, что хотела — она поняла, по какому принципу качался маятник. И это только в восемь лет.       А вот два года спустя в жизни обычной-преобычной Мари Векслер начало происходить что-то невероятное.       Все началось с Человека. Именно с большой буквы — потому что иначе быть не могло. Нянька Ана привела этого чужого дядьку в комнату, где жила Мари вместе с Ро-Ро и Си, и уже по его величественному виду в дверном проеме девочка поняла, как все стремительно изменилось.       — Вот, господин Уолш, та самая, о которой вы…       — Довольно.       Ана потерялась в коридоре. Названный господином Уолшем мужчина медленными шагами пересек комнату и опустился перед Мари на колено. Мгновенно позабыв о своих поделках — деревянном волчке и «вертушку» с бумажной крыльчаткой, — Мари подобрала под себя ноги и уставилась на него.       Даже после стольких лет она отчетливо помнила лицо Уолша.       Он поднял с пола «вертушку» и, усмехнувшись так, что забавно дрогнули лоснящиеся усы, спросил:       — Значит, это ты та самая Мари, которая вечно что-то разбирает и собирает?       Робостью Мари не отличалась. Но из-за недоумения голос у нее стал совсем тихим: — Значит, я.       Уолш опять усмехнулся. Вскинул худую жилистую ладонь в воздух и резко опустил ее Мари на макушку.       — А хочешь я покажу место, где на тебя за это не будут ругаться?       Тут Мари уже не раздумывала:       — Хочу.       Тем же вечером Ана сообщила, что Мари удочеряют. В конце недели за ней приехал экипаж с незнакомыми людьми. Мари не испытывала ни грусти, ни испуга — все-таки ей сказали, что это посыльные от господина Уолша.       Тот экипаж отвез ее в Промышленный Город. Где немногим позже исчезла из мира Мари Векслер, сменив имя на Берту Уолш.       Которая позже, разумеется, превратится в Берту Кин.