Бой с тенью.

      Оставшийся в коридоре Армин сначала пустым взглядом побуравил дверь, за которой скрылся кусок шикарного комбриговского ковра, а затем вздохнул и в бессилии сжал кулаки. Грудь сдавило от переполнявших чувств и стойкого ощущения несправедливости.              На снежном севере, где по ночам завывали метели и кусачий холод обгладывал захороненные в вязаные носки пятки, он оказался — разумеется — не случайно. Приключение подкараулило Армина двумя днями ранее, прямо за чашкой утреннего чая в кабинете Ханджи.              — Ты уж прости, что выдернула из кровати ни свет ни заря, — сконфуженно извинилась главнокомандующая, широким движением смахивая бумаги с письменного стола.              Армин, едва-едва приготовившийся зевать, сразу проглотил сонливость и отозвался:              — Ничего, все в порядке. Вы хотели о чем-то поговорить?              — Да-да… Ты только это, чай сначала выпей.              Повинуясь не то совету, не то приказу, Армин сделал глоток. Приятная горечь разлилась по горлу, но горчил не чай — а нервозность, с которой Ханджи ерзала на своем стуле. Он сразу понял, что от него чего-то хотели, и эта загадочность, шедшая вразрез с привычкой Зоэ говорить сразу в лоб, тяготила.              Молчание затянулось еще на несколько неприятных минут, а потом Ханджи, громко сербнув чаем, призналась:              — Мы сильно отстаем от технического развития внешнего мира.              Вид у нее был такой прискорбный, словно она раскрывала какой-то великий секрет, а не озвучивала очевидный факт. Армин, не знавший как на подобное реагировать, спрятал глаза и промямлил что-то похожее на:              — Да, это верно…              — Даже при всей помощи Азумабито, наши инженеры не справляются с поставленными задачами.              На острове заканчивалось строительство железной дороги, ставшей прорывной точкой для промышленности Парадиза. И, по сути, на что-то большее они не расстарались. Светлые умы Хидзуру и особенно талантливые добровольцы марлийской армии постепенно интегрировались в оружейные ангары, но их усилий не хватало. Привыкшие создавать и развиваться в другом времени, других условиях чужеземцы с треском адаптировались под скудные условия острова. И с такой же сыпучестью за ними не поспевали местные оружейники, путавшиеся в мудреных расчетах и чертежах.              — Мы ведь предполагали, что так будет, — осмелев, заметил Армин. — Потребуется несколько лет, чтобы войти в колею, и десятки — чтобы нагнать упущенное.              — Или правильный человек у руля.              Произнесла Ханджи это так загадочно, что у Армина по спине пошел холодок. Опустив чашку на стол, он робко уточнил:              — Что вы имеете в виду?              — Нам нужен человек, который способен осознать марлийские механизмы без пережевывания. И который позже сможет их адаптировать под нашу реальность — в минимальный срок.              — Но разве такой человек существует?              Вместо ответа Зоэ отвернулась к окну и немного помолчала. В этот раз Армин время не засекал, но показалось, что весь мир пробежал мимо, прежде чем она снова открыла рот:              — Я написала письмо комбригу тюрьмы Оскопнир.              Это название ему уже было знакомо. После революции разведчики узнали о существовании многих учреждений, природа которых раньше показалась бы сущим бредом. Таким оказался и Оскопнир — спрятанный среди вечного снега в горах последний острог самых важных преступников. Считалось, что всех опасных для государства людей приспешники короля Райсса приговаривали, но из секретных документов назначение Оскопнира стало ясным, как день.              От того — и до жути в костях пугающим.              В Оскопнире содержались не столько преступники, сколько (как их называли в переписках высших чинов) «активы» — люди разной степени полезности, которые когда-то оказались очень близко к власти и которых умертвлять было жалко. Точнее, расточительно. Многие из них, разумеется, выжили из ума, поэтому, когда пришел час, не вышли наружу сами. А многих, изучив под увеличительными лупами, признали опасными уже новые чиновники.              Армин не знал подробностей. Некоторые мероприятия проходили под грифом секретности с одобрения самого Закклая, так что Разведкорпус к ним не подпускали. Отмазка классическая — у вас своих дел нет?              — И… Кого вы хотите оттуда… Вызволить? — очень осторожно подбирая слова, спросил Армин.              — Ты слышал когда-нибудь о Берте Кин?              Внутренности Арлерта сделали кульбит — как будто крюком УПМ подцепили. В голове застучало давление, и вдруг общее состояние организма оказалось таким мерзким, что захотелось прилечь. Воспользовавшись заминкой, Ханджи продолжила:              — Это очень талантливая изобретательница… Была. Мы с ней как-то знавались, по молодости. Она крутилась в высших кругах, постоянно получала какое-то финансирование, ее называли самородком Промышленного города. Я думаю, не найти никого лучше на место нашего «проводника».              — И вы… Она там? — голос у Армина резко осип, как от простуды.              — Да… Ее имя числится среди списков заключенных. Судя по всему, она попала в опалу незадолго до революции. В последние годы своего правления король стал совсем мнительным. Ну и… Думаю, Берта изобрела что-то в действительности удивительное.              Армин слушал ее вполуха — другой частью тела пытался прийти в себя. Буйные воспоминания кружевом оплетали услышанное имя: Берта Кин, Берта Кин… Сколько же лет прошло?..              — В этом и заключается моя просьба, Армин. Комбриг уже отправил ответное письмо: он сомневается, что Берта захочет выходить на волю, но попытается ее убедить. Тебе нужно сопроводить ее до нашего штаба. Она очень… Специфичная натура. Твои навыки переговоров должны стать нашей сильной стороной.              …а прошло все-таки очень много лет.              

***

             По статистике даже в самую пустую голову теорию по управлению устройством пространственного маневрирования можно затолкать за полгода. Делая скидку на необходимость в отчислении, курс этот длился в кадетском корпусе два с половиной месяца. Несколько часов лекций чуть ли не каждый день, а в конце — страшный экзамен на сто двадцать вопросов.              Зеленых новичков пугали всяким: что после сдачи им на УПМ даже смотреть не захочется и что экзаменаторы там страшнее любых инструкторов на практике. У набора годом ранее лекции читала капитан Синклер, а у того, что раньше — майор Вайсбурд.              Многострадальному 104-му повезло и не повезло одновременно: к ним приписали лектора Кин.              — Кто знает, что за фрукт такой? — спросил Жан, озадаченно глядя на стенд с объявлением.              Наспех приклеенный лист не сообщал никаких подробностей: «лектор Б. Кин». Вот и все — дальше напрягайтесь сами.              — Впервые слышу это имя… — протянула Ханна.              Ситуацию от полного неведения спас Томас:              — Это из приглашенных — я слышал, как офицеры за обедом говорили. Большая удача для корпуса, что звезда такого масштаба снизошла и бла-бла.              По скопившейся в узком коридоре толпе прошел разочарованный вздох. Приглашенные — отдельная кадетская боль: Мария весь кто, да еще и у каждого свои требования. С осевшими «старичками» работалось проще, хотя бы благодаря сплетням старшекурсников.              — Да ладно вам, — попытался поднять командный дух Марко. — Не так страшен этот лектор, как его на бумажке намалевали!              — И вообще, вдруг это какой-то дед престарелый, которому на нас все равно? — подхватила Мина. — Давайте радоваться, что не Вайсбурд — там можно было бы сразу вешаться!              Девчонки тихо, как мышки, захихикали. На лицах парней тоже промелькнуло что-то похожее на облегчение — а правда, есть ли из-за чего переживать? Сколько они уже отстрадали в школе жизни Шадиса?              Так до аудитории, где намечалась их первая лекция, кадеты дошли в приподнятом настроении. Но стоило только открыть нужную дверь, как их уверенность в грядущем все-таки пошатнулась.              Вместо ожидаемого дряхлого старика в светлой лекционной комнате стояла молодая женщина. Армин потом часто вспоминал эту картину: мягкие черты лица в сосредоточенном профиле, опрятная вопреки предрассудкам одежда — широкие черные штаны и рубашка (как минимум на размер больше нужного, но заблаговременно подвязанная в талии и локтях). Стянутые на затылке волосы блестели медной проволокой.              — Проходите, — сказала незнакомка, не отвлекаясь от исписанной доски на пришедших кадетов. — Начнем через пару минут.              Мел в ее руке продолжил плясать. Ребята расселись по местам в неловком молчании, вопросительно переглядываясь. Армин, устраиваясь позади Микасы и Эрена, вгляделся в чертежи на доске. Не сразу, но узнал в них схему секции вентилятора привода — видел уже как-то, но мельком.              — Меня зовут Берта Кин, — наконец сообщила женщина, привалившись к стене лопатками. — Я не военная и не педагог. Мое дело совершенно иное: я изобретатель. И ближайшее время я буду рассказывать вам об одном из величайших изобретений человечества внутри Стен.              Такое знакомство во многом определило весь темп работы с ней. Лектор Кин не обладала даром к преподаванию, но умела объяснять — полезный навык, которого часто не хватало другим наставникам в училище. Она находила простые слова к сложным механизмам, разжевывая то, что, по мнению Армина, в разжевывании и не нуждалось.              — Далее идут дроссели — клапаны для затвора. Они закрываются двухступенчато: сначала с левого резца, потом — с правого, чтобы закрепить. Подобное перекрестное закрытие необходимо, чтобы избежать утечки.              Но больше всего восхищало, как она говорила. Легко, непринужденно, с блеском в глазах — так говорили люди, действительно заинтересованные в теме разговора. А Берта Кин, судя по всему, обожала механизмы. Не только УПМ, а в целом: у нее как будто лицо преображалось, когда она затрагивала тему изобретений. И этот интерес, пылающий в чужой груди жар, заставлял Армина чувствовать что-то свое.              Будоражащее до кончиков пальцев восхищение, накрывающее с головой от одного лишь факта нахождения с этой женщиной рядом.              Лектор Кин также устраивала «консультации»: в оговоренные дни оставалась после занятий на лишний час, чтобы пояснить непонятные моменты или углубленно разобрать какие-то темы. Армин, игнорируя громкое пренебрежение Эрена, ходил на все консультации, хотя обязательными они не были.              — Ваш вопрос, — медленно потребовала лектор Кин, когда ссутуливший плечи Армин опустился перед ней на стул. — И напомните имя.              Переклички на лекциях она никогда не устраивала, аргументируя это тем, что за посещаемостью не следит. «Мне не важно, присутствуете вы или нет: это важно вам». А еще лектор не уточняла у отличавшихся кадетов фамилии — все-таки в Берте Кин было мало педагогического начала.              — Ц-циркуляция воздуха в турбине… — запинаясь от уже привычного волнения ответил Армин. — Арлерт, Армин Арлерт.              — Циркуляция, значит, — задумчиво повторила Берта, подперев подбородок кулаком. — Думаю, нужно разделить на подпункты. Первый: когда мы рассматриваем процесс свертывания троса во время полета. Второй…              Армин честно пытался слушать, но в итоге все равно отвлекался. На то, как она водила бровями, как хмурилась в процессе разговора. Чаще всего — на ее глаза. Голубые, но не обычного холодного оттенка, а как теплого, как нежнейшая лазурь. Он робко, сначала украдкой, ловил с ней зрительный контакт и первый же отводил взгляд. Берта это, кажется, игнорировала; продолжала говорить, отвлекаясь то на окно, то на шушукающихся за спиной Армина ребят.              — …на самом деле, это вопрос индукции. Как говорит мой муж: сбор карандашей в коробку…              И его словно обожгло. Она дальше рассказывала и рассуждала, а Армин зациклился, как заевшая молния, на одном слове. «Муж, муж, муж».              Ну конечно.              Муж.              А как иначе?              — …но это уже, если мы рассматриваем ускорение. Смена скорости работает немного по иному принципу. У вас остались вопросы, господин Арлерт?              Он не сразу заметил, как шум ее голоса сменился тишиной, поэтому подготовиться не успел. Только поднял на притихшую Берту рассеянный взгляд и — возможно впервые в жизни сначала сделав, а потом подумав — спросил:              — Вы… Замужем?..              «Святая Мария, что я несу?!.»              Берта отреагировала с достоинством, хотя было видно, что неожиданный вопрос застал ее врасплох. Подняла брови и, взглянув на Армина чуть исподлобья, с недоверием сказала:              — Да… А какое это имеет…              — Извините, мэм, — сбивчиво прервал ее Армин, подскакивая на ноги. — Не знаю, что на меня нашло. Простите, спасибо за лекцию, еще раз простите…              Больше они лично не разговаривали.              Дело даже не в том, что Армин, в полной мере осознавший свой позор, начал избегать Берту Кин или прогуливать ее лекции. Просто совсем скоро курс закончился, а пропала — сама мадам Кин. Исчезла, так и не приняв у своих подшефных итоговый экзамен.              Причин им, конечно, никто не рассказал. Ходил слух, что ее срочно вызвали в столицу — вроде как, сам король. Зеленых кадетов же, как обычно, поставили перед фактом: принимать будет другой преподаватель.              — Черт возьми, неужели Вайсбурд…              Сдали, кстати, все.              Спасибо величию занятий с Бертой Кин.              

***

             В доме мэра Промышленного города было много комнат. Оказавшись там впервые, Мари испугалась, что заблудится. По масштабам обитель Генри Уолша не уступала размерам приюта, который предоставлял кров десяткам сирот. Мари даже удивилась, что ей разрешили ходить по нему без надзора прислуги.              Несколько дней после приезда девочке разрешили отдохнуть: освоиться, привыкнуть к новому месту. Мари сначала сычом сидела в своей комнате, уткнувшись носом в книжку — подарок от Уолша, врученный ей по прибытии.              Затем любопытство победило. Мари выглянула из комнаты и тихой походкой вора отправилась на разведку.              Дом не был похож на дворянский особняк — скорее, на лабиринт из складских помещений. В нем не было тяги к роскоши, но все равно стоял сильный запах денег. Его источало убранство: мебель с дорогой обивкой, неказисто составленная в кучу, дорогие часы, широкие подсвечники, пылившиеся без свечей.              Мари разглядывала это все, но без интереса. Как будто сам Уолш, обзаведшийся подобным добром, но не знавший, как им воспользоваться, потому и закинувший в дальний угол. Мари же такие безделушки не интересовали: в ее ушах стояли слова Уолша, которые он сказал ей, когда звал покинуть приют.              Она искала возможность узнать что-то новое. Но вместо этого нашла комнату с картиной.              Тяги к живописи у Уолша не было точно. Других картин Мари в доме не видела, а эта — висела прямо в центре, чтобы при открытой двери можно было ее рассмотреть. На холсте была изображена молодая девушка: красивая даже по мнению Мари, которая мало обращала внимание на внешность людей. Портретист подошел к работе крайне тщательно — прорисовал каждую пуговку на тяжелом парчовом платье и каждый кружавчик на широких рукавах. Лицо у натурщицы выглядело нездоровым, но все равно излучало мягкую энергетику света и благородства.              — Это моя жена, — прозвучало у Мари за спиной. — Выписал художника из Митраса, чтобы мог видеть ее каждый день. Жуткий оказался скряга — требовал дополнительную оплату, потому что считал, что я его задерживаю! Уж не знаю, правда ли это, но оставить ее позировать я правда не мог: все хотел подойти, обнять, поговорить…              Отшатнувшись в сторону, Мари пропустила ностальгировавшего Генри в комнату. Он прошел к портрету медленной расслабленной походкой, как будто ходил по музею, где изображение его жены занимало центральное место в экспозиции.              — Милая моя Берта, — вздохнул он, любовно положив ладонь на холст. — Заразилась оспой на последнем месяце беременности. Не выжила ни она, ни ребенок.              Уолш обернулся, видимо, надеясь поймать внимание Мари, но девочка продолжала смотреть исключительно на картину. В ней виделось что-то чарующее, что заставляло разглядывать пристальнее, выискивать каждую деталь. Как шестерни в механизме — из маленьких частичек складывалось что-то великое.              — Я рад, что ты начала осваиваться дома, Мари, — наконец выдохнул Генри, поняв, что девочка не сменит цели своего интереса.              — Не называй меня так. Я не люблю это имя.              В приюте делили все: еду, кров, одежду. Оказывается, имена тоже можно было донашивать — как платье, из которого вырос кто-то старший. Мари долго не замечала этой вопиющей подлости, но теперь, стоя в окружении власти и денег, ощутила ее особенно остро.              — У тебя прекрасное имя, — осторожно заметил Уолш. — Но если ты хочешь… В принципе, его не сложно поменять.              Поменять. В дальнейшем Мари — которую будут звать не Мари — поймет: не сложно поменять вообще все. Имя, дом, направление жизни. Даже свой собственный внутренний мир — не без кровавых подтеков, но можно.              Тогда она сделала первый шаг на этом пути.              — Да, — согласилась Мари, оборачиваясь обратно к выходу. — Я хочу, чтобы меня звали, как ее.              Все-таки у женщины на картине были поразительно красивые глаза. Чем-то похожие на ее собственные.              

***

             К пятнадцати годам Берта Уолш поумнела, закончила экстерном общеобразовательную программу Промышленной школы и, по мнению уважаемых людей в городе, обнаглела в край. Несмотря на юный возраст, она уже давно прописалась в рабочих цехах, куда ее устроили в качестве подмастерья.              Была проблема: ни с одним наставником она надолго не срабатывалась. Причины поругаться и отказаться друг от друга находились разные — Берте не нравился характер мастера, мастеру не нравилась тяга Берты к самовольству, Берта злилась из-за наложенных на нее в работе ограничений, мастер злился из-за грубости подчиненной.              Кто-то другой на ее месте бы кротко поджал хвост и ждал дозволения дышать, чтобы остаться работать там, куда рвался с раннего детства. Но Берта уже привыкла черпать возможности большой ложкой, поэтому на любезности не разменивалась. Она знала, что весь мир открыт для нее — не сложилось с одним человеком, так в топку его.              Найдется следующий.              Однажды, вернувшись из цехов домой, Берта проходила мимо гостиной, в которой Генри принимал гостей, и замерла, услышав негромкий голос отца:              — К сожалению, когда я нашел ее, от той деревни осталось лишь пепелище…              — Никто не выжил?              — Как я думал, да. Но спустя несколько лет я узнал, что полицейские каким-то чудом нашли там младенца…              Поняв, что собеседник Генри был ей совершенно незнаком, Берта вышла в дверной проем. Увидев ее, Уолш-старший осекся и заулыбался до карикатурной дрожи усов.              — Милая, ты сегодня рано. Проходи, поздоровайся — это Уэсли Кин, замечательнейший молодой человек.              А вот фамилию эту Берта уже знала. Да и кто бы не знал в Промышленном городе о семье Кин? Уважаемые люди, неизменно заседающие в совете города — они приходились родственниками самому Анхелю Аалтонену, создателю УПМ (его единственная дочь вышла замуж за Киновского парнишку, чем обрекла все семейство на безбедное существование).              Но даже с учетом этого, Берте было все равно на гостя.              — Здрасте, — бросила она, не удостоив Уэсли и взглядом.              Объективно, никто в городе не обладал связями более мощными, чем Генри Уолш. Значит, остальные не стоили и выеденного яйца.              — Прошу простить, Уэсли. Берта — человек тонкой натуры и особо склада характера, что делает ее немного…              Он замялся, подбирая слово, подходящее лучше, чем «невоспитанной», но Уэсли Кин прервал его размышления:              — Ничего страшного, господин Уолш. Работа в цеху изматывает, знаю по себе. Однако мне все равно приятно познакомиться с маленьким гением лично.              Берта отвлеклась от переливавшегося на солнце графина с морсом, из которого прислуга наполняла ей бокал, и вскинулась, все-таки посмотрев на Уэсли. Лет на десять старше ее самой, молодой мужчина с зачесанными назад волосами и очаровательной ямочкой на подбородке. В углу глаз — ехидные «гусиные» морщинки.              Маленьким гением ее снисходительно обзывали в цехах. Пройдет еще пара лет и обзывательство сменится на благоговение, но до этого еще жить и жить. А Уэсли Кин стал первым, кто назвал ее гением без всякого заискивания.              Так сказать, откровенно.              — Мой добрый друг Уэсли услышал о том, что у тебя не сложилась работа с мастером Йордом, — зубоскаля, продолжал Генри. — Поэтому любезно согласился найти тебе место в главном цеху в качестве его подмастерья.              — В главном цеху? — недоверчиво уточнила Берта.              Главный цех отвечал за передовую поставку вооружения в армию, поэтому считался наиболее элитным среди всех подразделений. Берту туда не брали, хотя она, разумеется, не просилась. Быстрая мысль о работе там вспыхнула в голове Берты ярким спичечным огоньком.              И вдруг Уэсли перестал быть для нее таким пресным.              — Только если вам по душе, госпожа маленький гений, — усмехнулся Кин. — С радостью готов сотрудничать.              Берта думала ровно минуту. Преимущественно над вопросом: «А какой самому Уэсли от этого прок?»              Решила не раскапывать эту цепочку дальше. Выяснит позже.              — Во сколько? — вместо этого спросила она глухо.              — При желании, — Уэсли повел плечами, — хоть сейчас.              — Тогда выходим.       

***

      Уэсли Кин, в отличие от остальной своей семейки, оказался действительно толковым оружейником. Наблюдательная Берта поняла это, когда он только натянул рабочие перчатки: почти все знакомые ей трудяги орудовали без них, обрекая кожу на потерю чувствительности к деталям.              — Не строй на меня больших планов, — попросил Уэсли перед их первой совместной работой. — В конце концов, в отличие от тебя, я абсолютно обычный.              И был прав. Уэсли оказался до смешного обыкновенным, но почему-то именно его одного Берте было очень интересно слушать. Иногда она была с ним не согласна, иногда — даже до сорванного в споре горла. Но, даже будучи трижды неправым, Уэсли продолжал оставаться интересным.              — Рассказать, почему я тогда пришел к твоему отцу? — спустя полгода после их первой встречи, спросил Уэсли.              Они сидели в углу покинутого другими мастерами цеха. Его косматая голова лежала у нее на коленях, Берта задумчиво крутила промеж пальцев прядь русых волос, думая о недостатках в последнем чертеже.              — Я увидел тебя незадолго до, — не дождавшись ответа, заявил Кин. — Как ты перевернула поднос герру Блишвику, когда он сказал, что твой метод полировки дерьмо. И понял, что в жизни больше не встречу девушку прекраснее, чем ты.              Берта не отреагировала на его слова. Но когда Уэсли, чуть кряхтя, потянулся к ее лицу рукой и ткнул пальцем во впалую щеку, в груди что-то вспыхнуло. Маленький огонек, как пламя на фитиле зажженной свечи.              — Подлиза ты, — закатив глаза, фыркнула Берта.              В семнадцать лет Берта Уолш вышла замуж за Уэсли Кина.       По расхожему мнению — «по залету». Но ребенка у них не появилось ни через год, ни через пять лет после свадьбы.              

***

             Да, скомкано. Да, быстро.              Но это не история о том, какой Берта Кин была раньше. Это — пояснение к тому, как она попала в тюрьму Оскопнир.       

***

      Последнюю ночь в своей уютной камере Берта провела, коротая время посредством особенной забавы. Сон не шел, и она, поджав колени к груди, до рассвета играла в «бой с тенью»: то и дело отпинывала подползавшие из темных углов мысли.              «Вот и сказочке конец, да, Берта?»              Ее ничто не успокоило. Ни Гофман, ни его увещевания об изменениях в мире, ни гарантии со стороны «освободителей». Берта была уверена, что за стенами Оскопнира ее ожидали только унижения и страдания. А разгоряченное бессонницей безумие продолжало нашептывать:              «Ты же не думала, что сможешь торчать тут вечность?»              «Время платить за свою вседозволенность».              «Ну же, не будь трусихой, посмотри смерти в глаза».              Берте даже казалось, что, стоило отнять лицо от коленей, как в сумраке помещения она видела костлявые чудовищные руки, тянущиеся к ней со всех сторон. В те короткие моменты дыхание осложнялось, и она начинала в глупом ужасе задыхаться.              «Нигде тебе не будет покоя, покуда ты — Берта Кин».              Впервые она прибыла к королевскому двору в двадцать лет и за неделю до узнала, как работает теневая политика. Неугодные долго не жили — это было известно всем. Даже Берте, ведь таким образом оборвалась жизнь и Генри Уолша.              Сторонники короля начали продавливать в Промышленном городе тенденцию перевооружения полицейских отрядов. Мол, техника, разработанная для борьбы с титанами, уже устарела и не соответствует новым требованиям. Генри, хоть и не был гением, сразу понял, к чему склонны подобные заявления.              — Они хотят переделать УПМ под карательное вооружение, — сказал он Берте, заявившейся к нему на чай.              Уолш, как мэр города, давал отказ, аргументируя: Промышленный город ставит главной задачей оборону государства, а не создание междоусобных войн. Убрать его явно королевская фракция не могла, слишком видная фигура как в самом городе, так и за его пределами. Поэтому они разыграли спектакль.              Берта проклинала феноменальную память за залитый кровью пол, за забрызганный за бездыханным телом отца Портрет — тот самый, Портрет женщины с ее глазами. Проклинала память за то, что та помогла ей выучить страшный урок.              «Правительство всегда добивается своих целей. Любые власть имущие в итоге становятся жнецами».              Похоронив Генри, Берта впервые столкнулась с последствиями своей вседозволенности. Крутя в руках письмо с говорящей печатью, понимала — отказаться не имела права. От нее ждали того, что не соглашался сделать отец.              Потому что она — маленький гений, самородок Промышленного города. Потому что она — Берта Кин.              Позже, правительство покажет ей другие способы. Не менее зловещие, потому что опровергающие: неугодных не только убивают. Иногда их жизни просто делают невыносимыми, надламывают, лишают важных частей. Чтобы они работали исправно, как правильные шестерни в нужных местах.              Так они забрали у нее Уэсли.              Нет.              «Ведь Уэсли ты убила сама. Вот этими же руками, на которые сейчас смотришь».              Закусив губу, Берта сжалась в комок. Никогда больше ей не хотелось исчезнуть так же сильно, как сейчас.       

***

             Зубастый холод севера провожал ее немилосердно. Хмурясь всем своим существом, Берта куталась в ворот стеганой куртки. За ночь снова намело сугробов, и идти сквозь игольчатый снег удавалось с трудом даже в высоких армейских сапогах. От мороза щипало щеки и слезились глаза, но эти мелочи Берту особо не волновали.              Куда страшнейшим грузом представлялся поданный к выходу из тюрьмы экипаж.              Молодой солдат, тащивший ее днем ранее в кабинет Гофмана, стоял у ступеней, неуклюже переминаясь с ноги на ногу. Видно, тоже задубел ее ждать.              — Доброе утро, госпожа Кин! — воскликнул он, розовея кончиком вздернутого носа.              Берта прошла мимо и вскарабкалась внутрь сама, даже не отбив сапоги от налипшего снега. Юноша молча забрался следом, закрывая за собой дверцу. Прошла пара долгих минут, за которые Берта успела обнаружить рядом пару одеял и подушку.              Как мило. Озаботились, чтобы не околела в пути.              И экипаж наконец тронулся. Рвано, с запинками — бедные кони не готовы были к таким препятствиям. Здесь, на севере, вообще старались не передвигаться на лошадях. Большие затраты, а животина не переносила страшных холодов. На одном из разговоров с комбригом Берта невзначай предлагала вывести специальную породу, способную противостоять ужасу стихии.              Или построить вездеходную машину. Она же изобретатель как-никак.              — Госпожа Кин? Вы хорошо себя чувствуете?              Берта дернулась и отлипла от покрывшегося морозным рисунком окна. Солдат в смешной ушастой шапке смотрел на нее во все круглые глаза. Ребенок, а не боец. Все-таки Гофман соврал: мир за пределами тюрьмы никак не поменялся.              — Хорошо, — бесцветно откликнулась она, закидывая ногу на ногу.              — Нам так и не удалось пообщаться вчера, простите. Дело в том, что я прибыл по поручению четырнадцатого командора Разведкорпуса. Сейчас остров столкнулся с большой технической проблемой, и, возможно, вы наша последняя надежда…              Вскинув брови на слове «остров», Берта состроила сложную мину. Решила дослушать, чтобы не делать поспешных выводов. Первая мысль: военные в этой стране окончательно свихнулись. Может быть, даже похлеще нее.              — Вы, наверное, не помните, но… Несколько лет назад вас приглашали читать лекцию по теории управления УПМ в кадетский корпус. Я тоже был там, и, знаете, я в вас верю. Вы ведь гениальная изобретательница, так что командование…              «Извините, мэм. Не знаю, что на меня нашло. Простите, спасибо за лекцию, еще раз простите…»              — У меня отличная память, господин Арлерт, — заявила она. — Я вспомнила вас еще вчера.              Губы напряглись и потянулись уголками вверх, выдавая осоловелую улыбку.              «Как ты перевернула поднос герру Блишвику, когда он сказал, что твой метод полировки дерьмо. И понял, что в жизни больше не встречу девушку прекраснее, чем ты».              Этот мальчик смотрел на нее так, как когда-то смотрели Уэсли.       Очередная костлявая рука из темноты потянулась прямо к шее.