Часть 5

Всё началось прошлой ночью. Ещё мгновение назад они лежали рядом, удобно устроившись, когда руки Ретта обнимали её хрупкое тело, а он, с ленивым удовольствием, проводил её шелковистые волосы по своей шее. И вдруг — он с яростью выскочил из комнаты, оставив её одну, в холодной постели, которая вмиг показалась слишком большой. Он не удосужился объяснить свой уход, выкрикнув лишь какую-то нелепицу о том, что хотел бы, чтобы Бог проклял её «лживую душонку». Особенно странно это звучало, учитывая, что почти каждое мгновение их двухнедельного медового месяца они провели вместе, что делало её предполагаемую измену не просто невозможной, но и смехотворной. Ретт прекрасно знал, что она всегда презирала супружескую близость. Лишь недавно — во многом благодаря его опытному, терпеливому руководству — Скарлетт начала понимать, что это может быть не мучением, а удовольствием. Почему же он решил, что она станет искать этого с кем-то другим, — оставалось загадкой. Одно она знала наверняка: Ретт повёл себя как настоящий мерзавец, улизнув среди ночи из их номера, словно вор, вычистивший сейф до последней монеты. А теперь он вернулся. Острый на язык, саркастичный — и такой далёкий. Скарлетт неохотно признавалась себе, что тот Ретт, которого она знала до их брака, всегда внушал ей страх. Сильный, невозмутимый, совершенно независимый, он не позволял ни очаровать себя, ни тем более подчинить своей воле — в отличие от многих её прежних поклонников. За все годы их знакомства она не смогла сказать ему ни одной лжи, которую он бы не раскусил, и придумать ни одной интриги, которую он бы не разгадал. Осознавать, что он читает её, как открытую книгу, было и раздражающим, и тревожным: как бы она ни старалась, превзойти его было невозможно. Но за эти последние две недели всё будто переменилось. Их отношения сместились с вечного соперничества к чему-то похожему на товарищество. Ей больше не приходилось хитрить, чтобы заставить его что-то сделать — он делал это сам, по собственной воле. Приносил ей завтрак, покупал наряды, водил на балы — предугадывал каждое её желание, словно единственной его целью было увидеть её улыбку. Ни в чём эта перемена не ощущалась так сильно, как в разговорах. Раньше они были наполнены его насмешливой холодностью и её раздражением, задетой гордостью. Но недавно они будто научились обходить эти рифы: в беседах появилась лёгкость, мягкий юмор и даже изысканный флирт, от которых Скарлетт хотелось рассказывать Ретту то, что она никогда бы не доверила никому другому. Скарлетт казалось, что она наконец начинает понимать его. Настоящего — не тот тщательно выстроенный образ равнодушного циника, которым он прикрывался перед всеми. Маску, что раньше обманывала её, заставляя думать, будто он никого и ничего не любит, а теперь всё чаще казалось, что она скрывает как раз обратное. Ночами, лежа в его объятиях, она нередко ловила себя на мысли: что же он прячет? Какую часть себя боится показать? Какую тайну оберегает так ревностно? Ей хотелось верить, что однажды он раскроется и разрушит последнюю стену между ними. За эти дни ей казалось, что первые кирпичи уже начали падать; она была уверена — ещё немного, и он откроется ей до конца. Но теперь всё было разрушено. По какой-то неведомой причине всё то тепло и близость, что они успели построить в Новом Орлеане, были разрушены прошлой ночью. Его стены выросли выше, чем когда-либо. Сейчас она видела перед собой не заботливого, нежного мужа, а далёкого, мрачного чужака. Она не могла понять, почему он ушёл прошлой ночью, а уж тем более — зачем вернувшись, стал так жесток. Она проснулась рано, всё ещё уставшая после беспокойной ночи, когда переворачивалась с боку на бок больше, чем спала. Голова глухо ныла, и, не задумываясь, она повернулась к Ретту, намереваясь уткнуться лицом в тёплый, тёмный изгиб его шеи и не выбираться оттуда до полудня. Вместо твёрдого тепла его тела — лишь мягкие простыни. На миг растерявшись, она вспомнила события минувшей ночи. Сначала Скарлетт не слишком встревожилась, обнаружив, что постель пуста. Это была далеко не первая ссора после свадьбы: у обоих был редкий талант доводить друг друга до белого каления. Она была уверена, что он вот-вот вернётся. Скорее всего, просто зашёл на кухню и принесёт её любимые угощения в знак примирения. Успокоившись этой мыслью, Скарлетт снова забралась под одеяло, решив насладиться последними минутами тишины. Но часы шли, а он всё не приходил. В комнате стояла звенящая тишина, и, тщетно пытаясь уснуть, Скарлетт убеждала себя, что беспокойство вызвано лишь головной болью, а не глупой тревогой о его отсутствии. В конце концов она выбралась из постели и пошла в уборную. Вернувшись в спальню и обнаружив её пустой, Скарлетт нахмурилась. Если Ретт рассчитывал, что она простит его ночное бегство, то, по её мнению, он должен был в эту самую минуту скупать самые роскошные — и непременно самые дорогие — украшения, какие только можно найти в Новом Орлеане. Чтобы он не подумал, будто она его ждёт, Скарлетт решила вести себя так, словно ничего особенного не произошло. Позвонила горничной и велела, чтобы завтрак принесли как можно скорее. Странное чувство охватило её во время этого распоряжения, и лишь позже она поняла, в чём дело: обычно подобные вещи всегда делал Ретт. Каждое утро он позволял ей сладко доспать, а сам отправлялся вниз, на кухню, чтобы проследить, чтобы им подали лучшие блюда, какие только мог предложить отель. С тех пор как она была ребёнком, Скарлетт не помнила, чтобы её так откровенно баловали, и она ценила каждое мгновение. Такое заботливое отношение Ретта неожиданно пробудило в ней нежность, о которой она и не подозревала. Иногда она позволяла ему кормить её прямо в постели, лёжа рядом и наблюдая, как при этом темнеют его зрачки, а дыхание становится неровным. Или же спокойно позволяла ему снимать крошки с её кожи, когда она роняла их на себя, — склонившись, он убирал их языком и проглатывал с томительным удовольствием. Это было глупо и грешно, но она упивалась его вниманием, наслаждаясь тем, как он умел заставить её тело дрожать и гореть одновременно. Сегодня же не было ни этой близости, ни мягкого, чувственного заигрывания. Сегодня была только она — одинокая за столом для завтраков, за которым они никогда прежде не сидели, старательно отводя взгляд от пустого места, где должен был быть Ретт. С каждой минутой, что он не появлялся, её раздражение росло. И когда наконец в коридоре раздались его знакомые шаги, злость уже полностью вытеснила радость от его возвращения. Скарлетт решила не поднимать на него глаз, когда дверь отворилась, и сосредоточилась на том, чтобы поскорее доесть и удалиться. Она собиралась выслушать его извинения с холодным достоинством оскорблённой жены, а затем уйти на весь остаток утра, чтобы дать ему время как следует помучиться. Прощать слишком быстро — ни в коем случае; пусть лучше день-другой постарается выкупить её расположение. Мысль о нарядах и украшениях, которые она могла бы заполучить в результате этой размолвки, тронула её губы улыбкой. Но громкий удар вырвал её из сладких грёз. Подняв взгляд, Скарлетт с удивлением приподняла брови. Растрепанный, в помятой и испачканной одежде, Ретт был больше похож на бедного бродягу, чем на безупречно одетого джентльмена, каким он был всегда. Скарлетт нахмурилась, наблюдая, как он пытается пересечь комнату, натыкаясь на каждую мебель, попадавшуюся на пути. Её оттолкнула эта утрата им всякого контроля над собой, но куда больше бесило то, что с момента возвращения он не сказал ни слова сожаления и даже не взглянул на неё. Обиженная его полным равнодушием, Скарлетт кашлянула и одарила его пронзительным взглядом. Услышав кашель, Ретт поднял голову, до этого бессильно свисавшую, и удивлённо уставился на неё. — Всё ещё здесь, моя дорогая? — проговорил он, и привычное ленивое растягивание слов сменилось пьяной невнятностью. — Думал, вы уже на первом поезде укатили к своему благоверному… Или решили досидеть до конца завтрака? Вы ведь никогда не упускете шанс поесть за чужой счёт. Скарлетт вздрогнула, слишком ошеломлённая, чтобы ответить колкостью. Она ожидала увидеть его пристыженным, услышать горячие мольбы о прощении, а вместо этого он говорил так, будто это он — оскорблённая сторона. Никогда она не понимала его до конца, но в этот момент между ними зияла пропасть, и казалось, что они оба страдают так, что другой не способен даже осознать причину. Молча она смотрела, как он, шатаясь, пробирается по номеру, налетает на комод, а затем тяжело опускается в кресло напротив и, роясь в карманах, достаёт портсигар. С минуту он тщетно пытался открыть крышку, выглядя при этом таким усталым и жалким, что у Скарлетт защемило в груди. После бесчисленных попыток зажечь сигару он раздражённо швырнул её на стол и поднял на неё взгляд, полный саркастического презрения. — Ешь быстрее, моя дорогая, — сказал он. — Если хочешь успеть на следующий поезд, он отходит в полдень. А я знаю, сколько тебе нужно, чтобы привести себя в приличный вид. Она онемела. Неужели Ретт намекал, что всё между ними кончено? Да ни за что! Пусть только попробует избавиться от неё так легко! Её гнев мгновенно пересилил удивление, и она воскликнула: — Я никуда не поеду, Ретт! Мы обсудили условия нашего брака в день как ты сделал предложение, и я не позволю тебе от них отказываться теперь, когда ты получил своё! Ей было ненавистно напоминать о том контракте, не хотелось признавать, что для него их союз был всего лишь сделкой. Но она должна была дать понять: избавиться от неё ему не удастся. Одна мысль о том, что она вернётся в Атланту, и старые сплетницы, предсказывавшие крах её брака с Реттом, будут торжествовать, — была невыносима. Нет, она останется здесь, нравится ему это или нет. — Ах да, надо было догадаться: останешься ради денег, если уж не ради мужчины, — пробормотал он, криво усмехнувшись. — Знаешь, дорогуша, боюсь, вы — худшее вложение из всех, что я когда-либо делал. Прибыли от вас пока что не дождался. Скарлетт, дрожа от ярости, вскочила из-за стола и встала над ним. — Подлый мерзавец! В вас нет ни крупицы приличия. Если бы было — вы бы сейчас извинялись… Её слова заглушил его смех. — О, уж ты-то разбираешься в приличиях, кошечка, — протянул он с издёвкой. Скарлетт вздрогнула от обвиняющего тона, но не позволила ему переложить вину на неё. — И что это ещё должно значить? — Ничего, моя дорогая и вечно верная жена… Разве что приличные люди сказали бы: не пристало новобрачной женщине проводить ночи, думая о том, о чём думаешь ты. От его слов по телу Скарлетт пробежала дрожь, но она изо всех сил старалась держаться. — Что за чушь вы несёте, Ретт? Вы и понятия не имеете, о чём я думаю ночами. — Уверен, тебе бы хотелось, чтобы так и было, моя дорогая. Тебе бы это всё упростило, верно? Но раз уж не так, позволь дать тебе дружеский совет, — сказал он, и Скарлетт не могла припомнить момента, когда бы он выглядел менее дружелюбным. — В следующий раз, когда будешь лежать, мечтая, чтобы я был кем-то другим, постарайся хотя бы не выдавать это так чертовски явно. Серьёзно, Скарлетт, ты сама-то как думаешь — насколько скрытно ты вздыхаешь в подушку, как глупенькая героиня из дешёвого любовного романа? Скарлетт застыла. Нет, она, должно быть, ослышалась. Он не мог знать, о чём она думала прошлой ночью, прямо перед тем, как он вскочил и ушёл. К тому же, успокоила она себя, он не был до конца прав. Да, в его объятиях она и правда думала о другом мужчине. Но вовсе не о том, что Ретт должен быть похож на Эшли, а о том, что Эшли должен быть похож на Ретта. После свадьбы её многолетнее чувство к Эшли Уилксу получило ощутимую трещину. Хотя она всё ещё уважала его превыше всех, Скарлетт уже не могла не замечать, чего ему не хватало по сравнению с её новым мужем. Вот и прошлой ночью, когда она дремала в объятиях Ретта, чувствуя, как под щекой ровно поднимается и опускается его широкая грудь, она подумала, как было бы прекрасно, если бы только Эшли мог держать её так же. Но он ведь не смог бы, правда? Даже если бы развёлся с Мелли и женился на ней, Эшли был бы слишком правильным и сдержанным, чтобы лежать вот так. Она и сомневалась, что он вообще прикасается к Мелани, когда они делят супружескую постель. Скорее всего, они спят, как две статуи, аккуратно сохраняя не меньше пяти футов расстояния между собой. Вероятно, и взглядами не обмениваются, опасаясь нарушить приличия. Эта тягостная мысль заставила её отвернуться и вздохнуть мечтательно, всем сердцем желая, чтобы Эшли обнимал её так, как это делает Ретт, — и в первый раз признавая, что он никогда этого не сделает. Да, во сне она всё ещё видела Эшли, но в жизни только Ретт мог дать ей то, в чём она нуждалась. При этой мысли её будто окатило холодом — словно что-то важное и большое уходило навсегда. И всё же она не чувствовала сожаления, лишь странную свободу, будто её выпустили из тесной комнаты, где она томилась долгие годы. По крайней мере, так было до того момента, как Ретт вдруг вскочил и покинул комнату. Теперь, глядя на него через завтрак, она поняла: под его гневом таится глубокая, почти безнадёжная печаль — груз поражения, давящий на его широкие плечи. Скарлетт подумывала рассказать ему, о чём думала прошлой ночью, но тут же отбросила эту мысль. Он не заслужил. После всех оскорблений, что она выслушала за последние двенадцать часов, почему она должна утешать его, будто он — тот, кто нуждается в жалости? Вместо этого она молча вышла, решив остаться верной первоначальному плану — отправиться за покупками. Вернувшись через некоторое время уже полностью одетой, она сняла с кресла шаль, накинула на плечи и, не удостоив мужа взглядом, направилась к двери. Она шла тихо, почти бесшумно, но, дойдя до середины комнаты, была остановлена. — И куда это ты собралась? — рявкнул он, неуклюже поднимаясь и, пошатываясь, подходя к ней. Желая отплатить ему за прежнюю жестокость, она улыбнулась с ехидцей: — На вокзал, разумеется. Как же я рада, что вы вернулись и сообщили мне расписание поездов — а то наверняка бы опоздала. Глаза Ретта на миг расширились от удивления, но он быстро взял себя в руки и небрежно бросил: — К сожалению для тебя, дорогая, поезда обычно не берут пассажиров без билета… или хотя бы денег, чтобы его купить. — Это ничего, — ядовито произнесла она. — Придётся по дороге заглянуть к ростовщику. Есть парочка украшений, от которых я вполне могла бы избавиться. С этими словами её взгляд нарочито скользнул вниз — к левой руке, на которой блестели обручальное и помолвочное кольца. Впервые за всё утро на лице Ретта отразилось открытое чувство: его тело вздрогнуло, словно от удара, и он едва не потерял равновесие. Удержаться от падения ему удалось лишь, вцепившись в стену. Когда он снова поднял глаза, в его взгляде появилась холодная жёсткость, какой она давно в нём не видела. — Сомневаюсь, что за ваши побрякушки дадут много, — сказал он ледяным тоном. — Мало кто разделяет твою безвкусно-дешёвую манию, а те, кто разделяет, в это время дня слишком заняты, вышвыривая из своей постели вчерашних клиентов, чтобы шляться по лавкам. Скарлетт ахнула, лицо запылало, будто в пламени. Как же она могла поверить, что он способен измениться? Какая же дурочка — думать, что брак сделал его мягче, что он стал лучше относиться к ней. Да он не заботился о ней ни на йоту! Ни один мужчина, который хоть немного любит женщину, не сравнит её с уличной девкой — и уж точно не скажет этого в глаза. Слёзы подступили к глазам, но она заставила себя не расплакаться — не доставит ему этого удовольствия. Решив взять с него пример, она рванула к двери, почти не замечая, как его лицо побледнело, когда он увидел её, и как он крикнул ей вернуться. Чем дальше она уходила, тем более отчаянно звучали его призывы, но Скарлетт не собиралась останавливаться. Она дала ему достаточно шансов извиниться, но он лишь продолжал её унижать. Теперь было слишком поздно — никакое «прости» не исправит случившегося. Дойдя до середины коридора, она услышала его ругательство, а затем — грохот, словно он упал, пытаясь догнать её. И никакого сожаления она не почувствовала. Более того, ей даже хотелось верить, что он ударился головой так же больно, как только что задел её сердце. Поспешно спускаясь по лестнице, чтобы уйти, пока он не поднялся, Скарлетт придерживала шаль, чтобы та не сползла с плеч, и думала — а может, действительно сбыть кольца и сесть на первый же поезд прочь из Нового Орлеана? Если их брак и дальше будет выглядеть так, разумнее всего будет уйти сейчас, пока у неё есть молодость и красота. То, что Ретт не умел её ценить, вовсе не значило, что другой богатый мужчина не сможет. За время медового месяца десятки состоятельных мужчин уже проявили к ней интерес. А уж как их число возрастёт, когда они узнают, что она свободна! Может, даже удастся заполучить кого-нибудь из друзей Ретта, встреченных на недавнем балу. Вот уж было бы ему по заслугам! Размышляя о том, как победить мужа раз и навсегда, Скарлетт настолько ушла в свои мысли, что почти споткнулась с последнего пролёта лестницы. Её спасло только то, что она успела ухватиться за перила. Потрясённо оглянувшись, она отметила, что в холле уже людно — утро, всё-таки. Она тихо простонала, заметив Генри Уолтерса, вальяжно облокотившегося о стойку регистрации. Он последний человек, которого ей сейчас хотелось видеть. Всего два дня назад они с Реттом из-за него крепко поссорились. Ретт обвинил её в том, что она кокетничала с молодым человеком, когда они столкнулись в одном ресторане, а она — и справедливо — утверждала, что просто была вежлива. — Это вы называете вежливостью, моя кошечка? — презрительно бросил он, когда они возвращались в номер. — Распушивать перья и строить глазки во время рака-едока? Скарлетт закатила глаза, сдерживая злость, пока не оказались за запертой дверью. — Да я вовсе не кокетничала, Ретт! Не могла же я просто отвернуться, когда он подошёл поздороваться. Это ведь не я приглашала его к нашему столу! — Ах, так он оказался там совершенно случайно? — усмехнулся Ретт. — Его чудесное появление никак не связано с тем, что ты рассказывала ему про свой любимый ресторан? — Сомневаюсь, что он вообще это запомнил. К тому же, в Новом Орлеане сотни ресторанов. Даже зная название, найти его было бы нелегко. — Разве что он не последовал за нами из отеля. — Господи, Ретт! — воскликнула она. — Он адвокат, а не шпион! Я знаю, ты успел насолить кое-кому в этих краях, но не думаю, что они следят за каждым твоим шагом. — Разумеется, нет, моя дорогая, — согласился он, и она уже решила, что одержала верх, но он тут же добил её: — Это за тобой он следил, а не за мной. Она не успела ответить — они подошли к двери, и Скарлетт принялась искать ключ в сумочке. Игнорируя его, когда он прошёл в гостиную, она села на кровать и стянула тесные туфли, наслаждаясь тем, как возвращается кровь в пальцы. Он бывал невыносим, но портить себе вечер она не собиралась. Подойдя к гардеробу, Скарлетт с азартом стала перебирать платья, и дурное настроение улетучилось при мысли о предстоящих танцах. Она вполне могла найти себе приятного кавалера для вальса, а Ретта пусть греет своё дурное настроение у бара. Её взгляд упал на ярко-красное платье с таким откровенным декольте, что даже Белль Уотлинг покраснела бы. Ну, уж с кавалерами проблем точно не будет, — усмехнулась она, проводя рукой по мягкой ткани. Сняв платье с вешалки, она аккуратно перекинула его через руку и вышла из гардероба — и замерла, увидев Ретта. Вместо того чтобы ждать её у двери, готовый расстегнуть крючки на спине её нынешнего наряда, он вальяжно развалился на кровати, в одних брюках и рубашке, расстёгнутой до пояса. — Что ты время теряешь, Ретт? — резко бросила она. — Одевайся и помоги мне расстегнуть платье, чтобы мы могли выйти. Он и бровью не повёл, только потянулся к тумбочке, закурил сигару и откинулся на подушку, чтобы получше рассмотреть её. — Сомневаюсь, что вас пустят на бал в нерасстёгнутом платье, Скарлетт, хотя мистер Уолтерс наверняка бы насладился этим видом. — Ты знаешь, что я имела в виду! — сорвалась она, швырнув красное платье ему в голову. Он рассмеялся, отбил его локтем, и в его тёмных глазах сверкнула привычная смесь веселья и желания, которая всегда появлялась, когда она сердилась. — Конечно знаю, моя кошечка, — протянул он. — Но, боюсь, мне придётся великодушно отказаться от столь очаровательной просьбы. Видишь ли, твои ужимки за ужином слегка испортили мне аппетит, и на танцы я сегодня не способен. — А кто сказал, что я собиралась танцевать с тобой? — парировала она. — Метко сказано, моя дорогая. Увы, тебе всё равно нужен сопровождающий туда и обратно, а я, боюсь, сегодня просто не в состоянии. — Отлично. Найду кого-нибудь другого, — бросила она вызывающе, надеясь вынудить его передумать. — И где же ты намерена отыскать этого самоотверженного джентльмена, у которого не возникнет возражений сопровождать чужую жену на бал и обратно? — Ну, если ты прав и Генри действительно за мной следит, отыскать его будет не так уж и трудно, — пропела она, наслаждаясь тем, как потемнело самодовольное выражение на лице Ретта от её нарочитого использования имени Уолтерса. — Впрочем, — добавила она, уже двигаясь к двери, — возможно, он прямо сейчас стоит за порогом, дожидаясь своего шанса спасти положение. Она не услышала, как Ретт поднялся с кровати, не уловила его шагов, но в следующее мгновение оказалась прижатой к двери, его тёплое тело замкнуло её в кольце. Потрясённая, она вскрикнула его имя — и лишь вызвала насмешливый смешок. Горячее дыхание скользнуло к самому уху, заставив её непроизвольно вздрогнуть. — И если бы он действительно стоял за этой дверью, что бы ты сделала, Скарлетт? — спросил он голосом густым и сладким, как патока. — Пригласила бы его потанцевать? Пожаловалась бы на своего грубого мужа? Прижалась бы к нему на танцполе? С этими словами Ретт придвинулся ещё ближе, так что всё её тело оказалось прижато к прохладной деревянной панели. Его руки скользнули от талии вверх, легко коснулись её плеч и, спускаясь вдоль рук, переплели пальцы с её, поднимая их и прижимая по обе стороны головы. — Ну? — едва слышно выдохнул он, дыханием шевеля пушок на её затылке. В голове Скарлетт закружилось. Это было слишком… он был слишком. Замужем за Реттом она чувствовала себя иначе, чем с Чарльзом или Фрэнком. Его невозможно было подчинить, невозможно согнуть под свою волю. В такие вечера она ощущала, как её внутренняя сталь плавится под жаром его тела, как он перековывает её под себя — в нечто новое и непривычное. С трудом сглотнув, она пыталась напомнить себе, что сердится, но не находила в себе сил поднять волну гнева — да и желания не было. Раздосадованный её упорным молчанием, Ретт выпустил её руки и отступил. Скарлетт, сама не ожидая, едва слышно всхлипнула, чувствуя холод. Услышав это, он резко выдохнул, развернул её лицом к себе и снова прижал к двери. Схватив её руки, он наклонился так, чтобы их взгляды встретились, и хрипло прошептал: — Ты хочешь провести ночь с Генри? Скарлетт молча покачала головой, удивляясь, почему мысль о танце с другим мужчиной вдруг стала такой невыносимой. Ещё минуту назад ей хотелось как можно скорее сбежать от Ретта. Вот в этом и заключалось самое захватывающее — и раздражающее — в её муже: он менялся мгновенно. Мог быть самым нежным и заботливым любовником, а через миг — невыносимым наглецом. Иногда она задумывалась, сможет ли когда-нибудь угнаться за его переменами или же со временем он остепенится. И всё же, хоть жизнь и стала бы проще, Скарлетт не могла отрицать, что ей нравилась эта буря чувств. Его нежность казалась ещё слаще на контрасте с его гневом — и наоборот. — Ты уверена, Скарлетт? — тихо спросил он, кончиками пальцев выводя на её раскрытых ладонях узоры, понятные только ему. — Хочешь, чтобы я тебя отпустил? — Нет, — прошептала она, опасно близкая к тому, чтобы умолять. — Не отпускай, Ретт. — Нет? — в его голосе прозвучала насмешливая улыбка. Он подхватил её на руки, отнёс к кровати и накрыл своим телом, словно желая укрыть от всего мира. Лукаво улыбнувшись, он чуть отстранился, и его губы заскользили от её щеки вниз, по груди, к животу… и ещё ниже. — Ну что ж, значит, мне придётся придумать для тебя другой способ развлечься этим вечером. Скарлетт тяжело вздохнула, вернувшись из воспоминаний в реальность — кто-то проходил мимо на лестнице. Ах, если бы все их ссоры заканчивались так же! Обычно так и бывало: у Ретта был редкий талант перенаправлять её пыл в русло, которое радовало обоих. Но только не этим утром. Сегодня он ни разу не прикоснулся к ней, едва ли смог взглянуть в глаза. И хотя часть её ненавидела его за сказанное, другая — меньшая и тихая — гадала, насколько же больно должно было быть Ретту, чтобы он так ожесточённо ударил словом. Они с ним были слишком похожи: оба, почувствовав загнанность в угол, скорее нападали, чем отступали; оба могли ранить, лишь бы спрятать собственную боль. Утром, в гневе, она забыла об этом — и всерьёз задумалась, не уйти ли от него. Но теперь, чуть остыв, уже знала: не уйдёт. На каждую плохую минуту у них приходилась тысяча хороших — мгновения, более сладкие, чем всё, что она знала до него. Мгновения, ради которых стоило терпеть их ссоры, словно это была совсем малая цена. Никто не знал её так, как знал Ретт. А если это означало, что он умел больно задеть — значит, умел и сделать по-настоящему счастливой. Супружеская жизнь не будет лёгкой. Чёрт побери, это будет долгий, трудный путь, в котором они ещё не раз погрозят друг другу смертью и ещё чаще подумают об этом всерьёз. Но зато это будет настоящее. Может, даже слишком настоящее. А всё же «слишком» лучше, чем «недостаточно». Слишком долго Скарлетт приходилось довольствоваться крохами — будь то любовь Эшли, еда и помощь во время войны или деньги и безопасность после неё. Но теперь — нет. Теперь рядом был человек, готовый дать ей нечто огромное, всепоглощающее, способное питать и развлекать её всю жизнь… если только она позволит. Скарлетт вздохнула, когда внизу, в вестибюле, часы пробили полдень, и поняла, что пропустила дневной поезд. Ни малейшего сожаления — только тихое, глубокое облегчение, словно она едва избежала смертельной пули. Она подумала, не вернуться ли в номер, чтобы заверить Ретта: она его не бросила. Но передумала. То, что она не уходит, ещё не значит, что стоит облегчать ему жизнь. После всего, что он наговорил, Ретт заслужил провести несколько тревожных часов, запертый в их комнате. Он всё равно будет там, когда она вернётся. И кто знает — может, она даже расскажет ему, о чём на самом деле думала прошлой ночью. А может, и нет. Сейчас в их отношениях перевес был на её стороне, и Скарлетт не собиралась сдавать эту позицию. С усмешкой Скарлетт пересекла вестибюль и вышла в залитый солнцем полдень, думая, что, возможно, ей вовсе не нужен поезд, чтобы сбежать от своей прежней жизни и начать новую. Ведь она уже сделала это в тот день, когда они с Реттом уехали из Атланты в Новый Орлеан.