Часть 6

Ретт поднял графин и плеснул себе ещё. Вот этот должен был сработать. Тот самый, что заставит забыть. Запрокинув голову, он опустошил бокал одним стремительным, отточенным движением. После этого замер, словно сдерживая дыхание, молча умоляя, чтобы алкоголь, наконец, сделал своё дело. И тут он услышал это. Тот самый звук, что преследовал его уже сутки. Чёртов, душу выжигающий вздох. Стоило закрыть глаза — и Ретт снова был там, подкрадываясь исподтишка. Сколько бы он ни пил — а Господь свидетель, он сделал всё, чтобы опустошить до дна весь этот город, — от него было не спрятаться. Казалось, ни одно янтарное море не могло заглушить этот проклятый звук. Он не мог перестать и видеть её. Даже тогда, когда прошлой ночью Скарлетт отвернула от него своё лживое лицо, выскользнула из его объятий и уставилась в окно — мечтая о своём возлюбленном — Ретт всё равно помнил её взгляд. Тот же, что и в день, когда он сделал ей предложение. Перед тем как он вынудил её сказать «да», её мысли уже уплыли к деревянноголовому предмету её грёз. Боже, как же прекрасна она была в тот миг. Её лицо было мягче, чем он когда-либо видел; чудесные глаза широко распахнутые, туманно-светлые, с выражением, за которое он отдал бы всё своё золото, будь оно вызвано им. Но, конечно же, нет. Лишь один человек когда-то мог вызвать в Скарлетт такую преданность — и это был явно не он. Он изо всех сил, весь их медовый месяц, пытался пробить её оборону, подарить ей ту любовь, которой мистер Уилкс не умел, да и не мог бы, одарить… но всё было тщетно. Всё, что они пережили за эти две недели — каждое счастливое мгновение, которое для него значило так много, — теперь отравлено мыслью, что всё это время она, возможно, втайне мечтала, чтобы на его месте был Эшли. Одна только эта догадка выворачивала его наизнанку. Хотелось завыть в пустоту, напиться до беспамятства, сесть на первый поезд в Атланту и пристрелить этого проклятого человека прямо на месте. Хотелось разбудить жену, спавшую спокойно в соседней комнате, и обрушить на неё поток бессмысленных, жестоких оскорблений, пока в ней не поселится та же чёрная пустота, что сожрала его изнутри. Проведя ладонью по лицу, Ретт болезненно поморщился, вспоминая утренний разговор. Он был слишком резок — даже по его собственным, далеко не высоким меркам. Фактически он объявил их брак оконченным и поинтересовался, когда же она уезжает. Он словно сам вложил ей в руки кнут, которым она теперь могла его хлестать, и всё же был, мягко говоря, ошарашен, когда она, играя в его игру, заговорила о продаже обручальных колец, чтобы оплатить дорогу. Он до сих пор вздрагивал, вспоминая холодную ненависть в её глазах и то, как каждое её слово било точно в цель — так, что ему почти хотелось поднять руки и сдаться. Почти. Вместо этого он вырвал победу из пасти поражения, собрав остатки сил, чтобы нанести «смертельный удар». Хотя если когда-нибудь победа и имела вкус поражения — то именно эта. Побеждать ценой того, что назвал собственную жену шлюхой, — ниже он ещё не падал. И сам вкус воспоминания об этом был мерзким, как ржавая вода. Он хотел взять слова обратно в ту же секунду, как заметил, как боль скользнула по её лицу, — но было уже поздно. Как и он ночью, Скарлетт выскочила из комнаты, а он жалобно окликал её, прося вернуться. Догнать её не удалось: он врезался в комод и рухнул на ковёр, беспомощный и жалкий, как перевёрнутая черепаха. Так он и пролежал больше часа, уставившись в потолок, не в силах подняться и думая, вернётся ли Скарлетт когда-нибудь. Наконец, израненный и отвратительный сам себе, он поднялся, решив, что не станет тратить весь день на ожидание. Он поплёлся в ближайший салун и убил остаток дня, вливая в себя ещё больше спиртного, чем уже кипело в его венах. Вероятно, он просидел бы там вечность, если бы какой-то заботливый завсегдатай не сказал, что скоро ужин, и неплохо бы подкрепиться. Поблагодарив его — пусть и не совсем внятно — Ретт соскользнул со стула и отправился в сторону отеля, покачиваясь, будто пробирался против сильного ветра. Подойдя к номеру, он чуть не испугался открыть дверь — вдруг Скарлетт уже собрала вещи и ушла. Он не знал, что будет делать без неё. Последние годы он посвятил тому, чтобы сделать её своей, и теперь едва понимал, кто он такой — Ретт Батлер без Скарлетт О’Хара. Но тревожиться оказалось напрасно. Он едва приоткрыл дверь, как она налетела на него — с совершенной гримасой недовольства, отчитывая за то, что они опаздывают к ужину, и жалуясь, что от него несёт, будто его протащили задом наперёд через пивоварню. Как оказалось, эти слова стали единственными, что она сказала ему за весь вечер. Ей каким-то образом удалось сохранить полное молчание и в пути до ресторана, и на протяжении всего ужина. Ретт сидел рядом, мрачнея всё сильнее, мысленно снова и снова прокручивая события прошлой ночи. Гнев в нём начинал закипать, стоило лишь увидеть, как она жадно набрасывается на блюдо с раками, и подумать, что, возможно, единственной причиной, по которой она согласилась выйти за него, было желание приобщиться к подобным излишествам. Дорога обратно в отель прошла в такой же напряжённой тишине: они сидели рядом в экипаже, но смотрели в противоположные стороны. Вернувшись в номер, Скарлетт сразу же заперлась в гардеробной вместе со служанкой, чтобы переодеться, затем поспешно пересекла комнату и забралась под одеяло, плотно зажмурив глаза, словно уснула в тот же момент, когда её голова коснулась подушки. Ретт, несмотря на смертельную усталость, и не подумал последовать её примеру. Мысль о том, чтобы делить с ней постель, становилась невыносимой — ведь теперь он знал, что в ней всегда будет не двое, а трое. Охваченный неуверенностью, он дотащил усталое тело до гостиной. Сняв с каминной полки графин и чистый бокал, он рухнул в кресло у стола, решив в одиночестве продолжить стремительное падение в пропасть алкоголизма. Через три часа он был всё там же: графин почти пуст, голова глухо гудит, а до желанной забвенной пустоты — не на йоту ближе. Сон ему был нужен отчаянно: веки полузакрыты, тело просит покоя. Он подумывал устроиться на диванчике в гостиной, но тот был слишком коротким, чтобы можно было вытянуться. Да и с какой стати он должен терпеть боль в спине, если этот разлад вызвала именно она? Снова ощутив прилив праведного гнева, Ретт поднялся, вцепившись в край стола, чтобы не потерять равновесие, и направился в спальню, решив, что обман жены не лишит его законного отдыха. Войдя, он сел на край кровати и стянул ботинки с носками, затем снял пиджак и жилет. Дёрнув за галстук, освободил шею и принялся за пуговицы рубашки. Пальцы слушались плохо, и через несколько минут мучительных попыток он бросил это занятие на полпути, откинувшись на спину и осторожно придвигаясь к подушке. Он уставился в балдахин над головой, держа тело в нарочитой неподвижности, сопротивляясь привычному желанию повернуться и заключить жену в объятия. Это была всего лишь сила привычки: они спали так каждую ночь медового месяца, и он привык. Не то чтобы он скучал по её теплу или по ощущению её головы у себя на груди. Раздражённый собственной предательской мыслью, Ретт отвернулся к краю кровати и зажмурился, решив не открывать глаз до утра. Он уже начал проваливаться в дремоту, когда тишину прорезал звук, от которого его кровь похолодела. Вздох. Сначала он решил, что это игра воображения. Но, прислушавшись, уловил ещё один, чуть громче — и безошибочно понял, что он сорвался с губ его жены. Она снова видела во сне Эшли. Весь его сегодняшний ад, выходит, ничего для неё не значил, если она могла спокойно лежать рядом и мечтать о другом мужчине, да ещё так скоро после ссоры. Ретт сжал кулаки, изо всех сил сдерживая желание повернуться и придушить неверную жену прямо во сне. Интересно, заставило бы это, наконец, вылететь из её головы столь почитаемого ею джентльмена? Чтобы в последние секунды, прежде чем погаснет её взгляд и оборвётся дыхание, она подняла глаза на него и поняла, какой же была дурой все эти годы. Впрочем, он сомневался. Скарлетт О’Хара была упрямой как никто. Когда-то это было одной из его любимых её черт, но теперь старая шутка стала невыносимо злой. Единственным, что ещё могло его позабавить во всей этой жалкой истории, было то, что объект её обожания был до смешного недостоин всей той бури, которую вызвал. Самодовольный, безнадёжно серьёзный педант, Эшли Уилкс никогда не смог бы подарить Скарлетт ни минуты настоящей радости. Да она прожгла бы его быстрее, чем смола съедает сухую щепу — если он не уморил бы её скукой раньше. За всё время своих путешествий Ретт ещё не встречал двух людей, менее подходящих друг другу. Они были разными так же, как он и Скарлетт — похожи. И всё же именно Эшли был тем, кого она хотела. Вернее — его образ. Эшли был как раз тем типом аристократического джентльмена, на которого полагалось ровняться каждой порядочной южной девушке, и тем, кем хотел видеть своего сына сам отец Ретта. Но он-то сумел устоять перед подобными наставлениями, а Скарлетт — нет. Ирония заключалась в том, что, пренебрегая почти всеми другими правилами, навязанными ей обществом, она выбрала для исполнения именно то, которое способно было их погубить. Погрузившись в мрачные мысли, Ретт почти пропустил момент, когда Скарлетт издала новый звук — теперь уже похожий на всхлип. Может, её сон стал кошмаром? Может, Мелани вернулась, чтобы разлучить влюблённых и напомнить его жене, кому на самом деле принадлежит её драгоценный Эшли? Его язвительные догадки быстро сменились тревогой, когда Скарлетт вдруг резко вскрикнула и забила ногами под одеялом. Перевернувшись, он вгляделся в её лицо сквозь полумрак. Оно было искажено ужасом, а по бледным, магнолиевым щекам беззвучно катились крупные слёзы. Наверное, тот самый старый кошмар, о котором она рассказывала, подумал он. И на секунду всерьёз решил отвернуться и дать ей страдать — как она не раз оставляла его наедине с его мукой. Годами она жила, не ведая о его боли, так с чего бы ему теперь облегчать её? Но когда её веки дрогнули и раскрыли широко распахнутые, безумные от страха глаза, он понял, что не сможет просто лежать и глушить её страдания равнодушием. Даже если она никогда не сможет его полюбить — он не перестанет любить её. Она была для него всем, хоть сама об этом никогда не узнает. Молча, он прижал её к себе, гладя по спине и тихо успокаивая. Она плакала несколько минут, жалобно всхлипывая в его груди, и в этой беззащитности было что-то совершенно несвойственное его обычно упрямой жене. С каждой секундой Ретт ощущал, как из него вытекает горечь. Он крепче обнял её и коснулся губами её лба. — Ох Ретт… мне было так холодно, я была такая голодная, такая усталая. Я никак не могла это найти. Я все бежала и бежала сквозь туман и не могла найти. — Что найти, радость моя? — спросил он, вдруг остро ощутив необходимость защитить её, пока она цеплялась за него и бессвязно бормотала о своём сне. — Не знаю. Хотелось бы знать… Ретт едва не усмехнулся: он тоже хотел бы, чтобы Скарлетт наконец поняла, чего ищет. Конечно, он мечтал, чтобы в этих ночных кошмарах она искала именно его, но даже если бы это был кто-то другой — её прозрение хотя бы положило бы конец той мучительной неопределённости, что висела между ними. Неопределённости, которая заставляла его надеяться, что, может быть, Скарлетт всё-таки любит его, просто слишком слепа к собственным желаниям, чтобы это осознать. С неохотой он ослабил объятие и опустил её обратно на кровать. Если бы он держал её хоть мгновение дольше, уже не нашёл бы в себе силы отпустить. Он зажёг свечу, испытывая странное утешение от того, как мягкий оранжевый свет разлился по темноте комнаты. Как бы он ни устал, Ретт решил бодрствовать до утра, следя, чтобы пламя не погасло. Если кошмар вернётся, он хотел избавить Скарлетт от ужаса пробуждения в кромешной тьме. Сейчас, глядя на неё, он поразился, насколько юной она выглядела. Сидя посреди кровати, с волосами, рассыпавшимися по обе стороны испуганного лица, она напоминала ему оленёнка, неожиданно попавшего в силки, — вся дрожь, всё тело — сплошное плохо скрытое волнение. Ему нестерпимо хотелось снова коснуться её, прижать к себе, успокоить тем единственным способом, который он знал. Но он не мог. Не тогда, когда знал: она закроет глаза и представит другие руки, обнимающие её. Не в силах больше смотреть на неё, он перевёл взгляд к потолку. — Обними меня, Ретт, — прошептала она, и слова были настолько совершенными, что он решил, будто ослышался или это сон. Судорожная волна нежности прокатилась по нему, любовь, слишком долго задавленная, рвалась наружу. Но слаще самой её просьбы было то, что она назвала его имя. Не Эшли. Его. Впервые с того проклятого вздоха он почувствовал уверенность: сейчас именно его Скарлетт хотела рядом, именно к нему тянулась в час слабости. — Дорогая! — воскликнул он, поднимая её с кровати и усаживая в кресло, чтобы крепче прижать к груди. Он едва слушал её сбивчивый рассказ о ночном кошмаре — слишком поглощённый ощущением её тела в своих руках, осознанием того, что он нужен. После всего, что произошло накануне, это было бальзамом для его измученного сердца. Переполненный радостным, беспокойным счастьем, он пытался развеять её страхи и, непривычно откровенно, говорил о том, что всегда будет её защищать. — Ретт, ты такой милый, — ответила она, и от этих прохладных слов в нём отозвалась тупая боль. Это была далеко не та признательность, не то беззаветное «люблю», которого он жаждал услышать, — но, по крайней мере, с чего-то можно было начинать. Ещё пару часов назад она ведь грозилась его покинуть. — Благодарю вас за крошки с вашего стола, госпожа Богачка, — мягко заметил он. Зная, что разговор о деньгах быстро прогонит остатки её слёз, Ретт продолжил: — Скарлетт, я хочу, чтобы каждое утро, просыпаясь, ты говорила себе: «Я никогда больше не буду голодать и ничто со мной не случится, пока Ретт рядом и правительство Соединённых Штатов — у власти». Как он и предполагал, слёзы высохли. Скарлетт моментально выпрямилась, и страх в её глазах сменился любопытством. Он едва удержал улыбку, наблюдая, как его своенравная жена тут же начала требовать, чтобы он вытащил деньги из карманов янки и скупил половину Атланты. Ему, безусловно, доставляло удовольствие обсуждать с ней чудовищно вычурный особняк, который они возведут по возвращении домой, но всё же Ретт понимал: перемена в разговоре отняла у него нечто важное. Он надеялся, что реакция Скарлетт на кошмар станет толчком, ускорит то прозрение, что ей нужен он. Но, как всегда, шанс ускользнул. Она взяла от него всё, что хотела, и снова стала уверенной в себе и недосягаемой. Она болтала о пышных приёмах в ещё не построенном доме, даже не подозревая, что ни один уважающий себя житель города не появится там живым или мёртвым. Пытаясь вернуть ту мимолётную теплоту, он прибегнул к её слабости, протянув чековую книжку, словно закладывая сердце на торг. — Я дам тебе на дом столько денег, сколько ты захочешь, и сколько ты захочешь — на всякую мишуру, — сказал он, ненавидя мысль, что их отношения держатся лишь на её жадности и его отчаянном желании удержать её, но не находя другого способа. — Ну, и конечно, ты получишь все, что требуется для Уэйда или Эллы. И если Уиллу Бентину не удастся сбыть весь хлопок, я готов оказать ему помощь и покрыть расходы на содержание этого белого слона в графстве Клейтон, который вам так дорог. Это будет справедливо, как ты считаешь? — Конечно, ты очень щедр, — поспешила заверить она, и эти скупые похвалы сделали его счастливее, чем следовало бы. Иногда он чувствовал себя нищим, который, не получив лучшего, радостно глотает объедки и убеждает себя, будто отведал величайший из пиршеств. Но что-то в её интонации зацепило его подозрение. Слишком уж сладко это прозвучало для Скарлетт, и он почти был уверен, на что — вернее, на кого — пойдут его честно добытые деньги. — Но теперь слушай меня внимательно, — опередил он её. — Я не дам ни цента на твою лавку и ни цента на эту твою дохлую лесопилку. Лицо её помрачнело, и вместе с этим настроение Ретта резко упало. Теперь он был уверен: мысли её снова вернулись к Эшли. Как бы далеко они ни ушли за эти две недели, избавиться от призрака того человека им не удавалось. — Почему? — спросила Скарлетт, как всегда, притворяясь непонимающей. Устав от бесконечной игры в кошки-мышки, Ретт решил отбросить привычную завуалированность и сказать всё прямо: — Потому что не желаю содержать Эшли Уилкса. Скарлетт напряглась, отстраняясь от его груди. Её прежний гнев вспыхнул снова: — Опять ты за своё? Возобновлять прежнюю ссору Ретт не собирался. Он лишь хотел раз и навсегда закрыть эту тему. — Нет, — твёрдо сказал он. — Но ты спросила — почему, и я объяснил. Я не натягиваю поводья, моя кошечка, но не забудь, что у меня есть уздечка и шпоры. Хотя он и хотел положить конец их ссоре, сказанное лишь подбросило хвороста в огонь. Лицо Скарлетт исказилось от гнева, густые брови сошлись, глаза потемнели и сверкнули. — Я не какая-то лошадь, которую можно приручить, Ретт! — выпалила она. — Если ты ждёшь, что после свадьбы я превращусь в покорную домашнюю зверушку, ошибаетесь! Его собственный гнев уже готов был вспыхнуть в ответ, но Ретт, будь он честен, понимал, отчего её так задело. Слова, сорвавшиеся с его губ, были плохой метафорой их брака. Если уж и говорить о «верховой езде», то скорее он сам упрямо цеплялся за её гриву, пока они вместе мчались к неведомой пропасти, которую он ещё не видел, но нутром чувствовал — она ждёт их впереди, чтобы разорвать на части. Он пожалел о сказанном, но отыграть назад без потери лица уже не мог. И, как всякий опытный игрок, Ретт сделал ставку ещё крупнее: — Нет никакой надобности меняться теперь, когда мы муж и жена, моя дорогая, — протянул он лениво. — Я приручил тебя ещё много лет назад. Начал в тот день, когда мы впервые встретились, а закончил, когда уговорил тебя надеть ту самую зелёную шляпку, что тебе так нравится. Скарлетт вырвалась из его объятий и развернулась, вся дрожа от ярости: — Думаешь, ты такой умный? Что ты — едва ли не самый гениальный мужчина, какого создал Бог, а мы все вокруг — глупые людишки, которые и не догадываются, как ты нами играешь? Так вот, Ретт Батлер, знай: ты знаешь куда меньше, чем воображаешь. Ты даже не понимаешь, что творится у тебя под носом. — Вот как? — спросил он мрачно: её слова задели слишком близко к сердцу. — Именно! — вспыхнула она, слишком увлёкшись своей тирадой, чтобы заметить перемену в нём. — Ты сбежал прошлой ночью, как жалкий трус, уверенный, что догадался, о чём я думаю. Так вот — ты был неправ, как никогда! Он вскочил с кресла, схватил её за запястье: — О, я прекрасно знал, о чём ты думала, Скарлетт! Что лежишь в моих руках и мечтаешь, будто это Эшли Уилкс тебя обнимает. Если хочешь назвать меня трусом за то, что я ушёл — на здоровье. Но я, пожалуй, смог бы найти для тебя прозвище похуже, моя дорогая. Она вырвала руку, закричав: — Ты жалок! Если бы перестал быть ревнивым болваном хоть на минуту, то понял бы: я не хотела, чтобы ты был Эшли… Я хотела, чтобы Эшли был тобой! Время остановилось. Шум в голове, усталость, даже раскрасневшееся лицо Скарлетт — всё исчезло. Осталась только тьма, а в её центре — крошечная искорка, которая постепенно разгорелась в пламя. То самое, которое он так ждал увидеть в знакомых изумрудных глазах. Вернувшись к реальности, словно выйдя из сна, Ретт решил, что ослышался. Слова, которые он жаждал услышать, наверняка померещились. Но проверить он был обязан. Отказываясь упустить этот момент так же, как уже много раз раньше, Ретт протянул руку и притянул к себе Скарлетт, обхватил её за талию, прижал к своему телу и наклонился, чтобы зарыться лицом в её шею. — Что ты сказала? — спросил он сдержанно, не желая, чтобы она увидела разочарование, если всё окажется лишь иллюзией. Она напряглась, растерявшись от этой внезапной нежности в разгар ссоры: — Ты прекрасно слышал, Ретт. Господь свидетель, я прокричала это так громко, что не смей меня вынуждать повторять. Ретт невольно усмехнулся — даже в такие минуты она оставалась упрямой. Но нужно было сменить тактику. Он легко коснулся губами её шеи, отстранился и прижал лоб к её лбу: — Пожалуйста, — прошептал он глядя в глаза Скарлетт самым мягким, завораживающим голосом. Её глаза расширились, и, словно под его чарами, она тихо вымолвила: — Я думала о том, как хорошо, когда ты прижимаешь меня к себе по ночам… когда берёшь мою руку и шепчешь глупые, нежные слова, пока я не засну. Не думаю, что Эшли стал бы делать для меня такое. — Не думаешь? — выдохнул он, губы почти касались её. — Нет. Если честно, Ретт, думаю, есть много вещей, которые ты делаешь, а он — нет. — Например? — он впился взглядом в её глаза, едва сдерживаясь, чтобы не подхватить её на руки и закружить от радости. Её слова были слишком хороши, чтобы быть правдой. Может, наконец-то, после всех лет слепого обожания Эшли, она начинает видеть правду? И всё же, с надеждой думал он, эти последние две недели в Новом Орлеане изменили их отношения больше, чем даже в самых смелых и страстных его мечтах. Постепенно она начала опускать свои оборонительные стены, ложиться с ним по собственной воле и даже с нетерпением по ночам, искренне смеяться над его историями, дразниться и играть, принимать его друзей и занимать своё заслуженное место рядом с ним. Все это время он думал, что она слепа к собственным чувствам, но, возможно, она уже их осознала, а он был слишком погружён в старые обиды, чтобы это заметить. Он был так погружён в размышления, что почти не заметил, как Скарлет покраснела от его вопроса, отвернув взгляд, пока её щеки пылали. — Ох, не знаю, Ретт… слишком много, чтобы сосчитать, — отрезала она с нарочитым раздражением, которое теперь уже не могло его обмануть. — Скарлетт, милая, посмотри на меня, — тихо велел он. Он задержал дыхание, когда она подняла лицо к его, молясь сильнее тому Богу, в которого хотел бы верить, чтобы наконец увидеть то, что искал. Их взгляды встретились, и, заглядывая за изумрудные ирисы, Ретт исследовал глубины её бездонных чёрных зрачков — и увидел то, что всегда искал: пламя. После всего этого времени и всех этих страданий оно наконец вспыхнуло ярко в темноте, словно полная луна в безоблачную ночную высь. Он прижал губы к её, целовал Скарлетт с нежностью и полнотой, которых всегда боялся с ней разделить. Скользя руками по её ниспадающим волосам, Ретт притянул её к себе сильнее, прежде чем оторваться. Он улыбнулся, заметив её смущённое выражение, и хриплым шёпотом прошептал: — Почему бы мне не помочь тебе их посчитать? Её растерянность вызвала у него тихий смешок: даже Скарлетт О’Хара можно оставить без слов… правильным поцелуем. — Например, — негромко продолжил он, ведя ладонью по её обнажённой руке от плеча до запястья, — заставило бы прикосновение Эшли твою кожу покрыться мурашками, как моё? Скарлетт слегка дрогнула и молча покачала головой. — Я так и думал, — улыбнулся Ретт, касаясь кончиком носа её носа. — А его близость заставила бы твоё дыхание сбиться, как это происходит, когда рядом я? — Нет, — выдохнула Скарлетт. Подняв руку к её щеке, Ретт провёл кончиками пальцев по её горячей коже, а затем притянул её к себе для поцелуя. Закрыв глаза, он провёл языком по её нижней губе, позволяя себе раствориться в ощущениях и вкусе её. — А поцелуи Эшли оставили бы тебя такой же потерянной и горячей, как мои? — Нет, — пролепетала она, глаза её затуманились желанием. Ретт почувствовал, как напрягся, впитывая её в себя. Несмотря на то, как ему нравилась эта игра, пришло время её завершить. Обхватив Скарлетт за талию, он повёл её обратно к кровати, не отводя от неё глаз ни на секунду. Когда тыльная сторона её коленей коснулась матраса и угрожала подогнуться, Ретт подхватил её на руки и аккуратно уложил в центр кровати. Он смотрел на неё сверху вниз, чувствуя в горле жажду, суше калифорнийской пустыни в полдень, и думал обо всех способах, которыми собирался сделать её своей. Годы и годы бессонных, жарких ночей растягивались перед ними. Времени было много, но он знал — этого никогда не будет достаточно, чтобы утолить его жажду. Залезая на Скарлетт, он наклонился и нежно поцеловал её. Положив ладонь на её грудь, он провёл ею вниз между впадинами её груди и по плоской поверхности живота, наслаждаясь тем, как она дрожит от его прикосновения. — Заставил бы Эшли тебя жаждать так, как я? Заставил бы твои бёдра приподниматься, колени раздвигаться, кожу разогреваться? — Ах… — Ответь, — надавил он чуть сильнее. Вместо ответа Скарлетт тихо застонала и потянулась к нему, жадно целуя. Погрузившись в её тепло, Ретт понял — больше вопросов не понадобится. Она уже дала все ответы, которые он когда-либо хотел услышать. С закрытыми глазами Скарлетт тихо выдохнула: — Ретт… И в этот миг закоренелый негодяй и неисправимый грешник понял, что значит войти в райские врата и вкусить вечность на губах.