Часть 1. Звёзды над морем

      Тяжёлая вода сегодня давила особенно сильно. Она прижала ладони к груди, в которой разгонялось сердце, перекачивая будто загустевшую «кровь». Больно. Ей опять было больно. Перевернувшись спиной к песчаному, покрытому лёгкой взвесью ила дну, она отдалась течению, дрейфуя вдоль недалёкого берега. Почему-то раз за разом она оказывалась именно здесь. Что-то заставляло воплощаться, собирая своё длинное гибкое тело из морской воды, в которой можно было раствориться, оставаясь чистым сознанием. Чистым ли? Всё чаще она ощущала отвращение ко всему. Вокруг было слишком много грязи.       Когда-то давно море было первозданным. Уютной колыбелью, в которой каждое движение водорослей, каждое зарождение малька в одной из миллиардов икринок было для неё чудом. Её отражение, вторая часть, супруг, схожий, но отличный своей сутью, звавшийся Понтом, тогда был с ней, и ей казалось, что так будет всегда. Они были едины, хоть и различны. Тогда она проводила дни, растекаясь по необъятным водным просторам, сплетаясь и расплетаясь течениями, с тихой радостью и лёгкой печалью наблюдая за круговоротом жизни. Живые существа рождались и умирали, и она встречала и провожала их песней, что звучала одновременно везде. И почти упустила момент, пока песня её, казалось, вечного супруга, становилась всё тише, пока не исчезла однажды совсем, растворившись в воде без остатка.       Опомнившись, она пустилась на поиски. От морского дна до поверхности и за ней — Таласса искала везде, и не находила. Тогда-то всё и пошло не так. Она вопрошала у богов, но и от них не было ответа, словно и они ушли, оставляя её в горьком одиночестве. В поиске утешения, Таласса пела морю, и море пело ей. Эта песня и сейчас была с ней, звуча всего одним, но всё ещё сильным голосом. Но в неё то и дело вклинивались чужие, резкие, неверные ноты, болезненно колющие или же взрывающиеся в ней настоящим каскадом боли. И каждый раз, когда становилось особенно невыносимо, Таласса плакала. Наверное, было странно думать об этом, как о плаче — когда вокруг вода, разве могут глаза, состоящие из воды, исторгать слёзы?              Она видела людей, видела, как их становится больше, растут их селения. Словно они сменили собой иных Древних. Они были до некоторой степени отделены от её владений, от того, что было её сутью. И долгое время она относилась к ним, как к чему-то новому, интересному и загадочному. Прощала, если они забирали что-то от неё самой: рыбу, ракушки, что-то ещё, что было им нужно для существования… Это практически не меняло рисунка бесконечной жизни, зато давало ей столько возможностей наблюдать и учиться новому. Едва обработанные стволы деревьев, росших на берегах её вод, сменялись тем, что называлось «лодки». Людей становилось всё больше. Многие из них приходили, чтобы путешествовать, преодолевая капризы погоды, кто-то просто желал окунуться в её воды, жить рядом, кто-то отдавал своё тело морю, кормя рыб…       Время для Талассы тогда ещё не имело значения, оно было сродни течению. Только если морское течение могло сменить направление или вовсе исчезнуть, то время текло всегда в одном направлении: от прошлого к будущему. Точно так же, как большое и малое светило ходили по кругу, не меняя своих дорог. Точно так же, как на ночной стороне виднелись практически неизменные далёкие огоньки, которые люди называли «звёздами». Она понимала не разнозвучащие языки людей, а скорее видела общий смысл их голосов, воспринимая его напрямую. Слышала, как ещё одну мелодию, вплетающуюся в один большой хор, если они говорили поблизости от берега или скользя над водой на своих «лодках».       Не так давно, если судить по меркам Древней, забывшей момент своего рождения, всё изменилось. Лодки людей стали большими, чадящими дымом из труб и начали появляться в огромных количествах. Люди забирали морских существ столько, что море не успевало рождать новых. Тут и там в море начали попадать вещи, сделанные людьми, и некоторые из них убивали, отравляя всё живое. Совсем недавно Таласса рыдала, видя доведённых до безумия разлитым в море ядом китов, выбросившихся на берег. Их предсмертная песня, полная агонии, заставила всё её существо содрогнуться. И из горя уже привычно рождалось нечто острое, жгучее и разрывающее изнутри горячим, будто готовый к извержению подземный вулкан.       Тогда Таласса «спряталась», сжав своё сознание в едва заметную точку. А когда отважилась «вернуться», то была потрясена. Часть побережья, где она пребывала в тот момент, просто исчезла. Как это случилось? Может быть, когда она не следит за мелодией морей, в ней происходят такие вот искажения? Но ничего уже нельзя было поправить. И оставалось только принять всё, что было поглощено морскими волнами. Её взгляд упал на бредущую вдоль покрытого обломками берега сгорбленную фигуру. Женщина шла, иногда останавливаясь и протягивая руки, будто бы к ней. Она звала и по-звериному тоскливо выла, и, кажется, в её голосе звучало чьё-то имя. Вскоре на берег выбежал мужчина и увёл её, но в голове Талассы ещё долго звучал этот надрывный крик.       Такие события повторялись вновь и вновь. Она старалась переживать очередные вторжения людей, не уходя в забытьё надолго. Собирала себя в плотное тело, забираясь в самые глубокие подводные пещеры, свернувшись, баюкала и терпела свою боль, сколько могла. Но чем дальше, тем более невыносимым это становилось. Всё вокруг казалось загрязнённым, мёртвым, от этого несуществующее, а вернее, занимающее все моря и океаны на этой планете, её огромное тело будто зудело, медленно, но неотвратимо сводя с ума.       Песнь морей всё ещё оставалась прекрасной, но всё реже весёлой, и всё чаще ломалась на чужие резкие, грубые ноты. Таласса чувствовала себя усталой и измученной. Каждый новый оборот планеты давался ей сложнее предыдущего. Она стала практически постоянно собираться в плотное тело — так было легче — ощущения остального моря слегка притуплялись. И всё же чувствовала, что иногда невольно «прячется», а после возвращается, чувствуя только большую усталость. Но сил обращать внимания на собственное состояние у неё уже не было.       Однажды она «собралась» возле берега тёплого мелководного моря, неподалёку от острова, и течение принесло её неожиданно близко к берегу. Рассеянное внимание Талассы привлёк необычный звук. От него словно немного разжалась сжимающая внутри тоска. Будто очнувшись, она прислушалась. Губы тронула почти позабытая улыбка. Мелодия звучала «правильно», она была чистой, как самая прозрачная вода ручья, разбавляющего голубые волны, и звенела, утешая её печаль. Заинтересованная, она собралась ещё плотнее, делаясь размером чуть больше среднего человека — так можно было ненадолго покинуть водную стихию, став почти отдельной. Груда мокрых камней, покрытых пахнущими йодом водорослями, показалась ей достаточным укрытием.       Стоило вынырнуть и уцепиться за камни, подтягивая себя вверх, как музыка ворвалась в её сознание, омывая и даря столь долгожданную радость. Таласса затуманенным взором увидела молодого человека, держащего в руках блестящий на солнце музыкальный инструмент. Глаза его были закрыты, казалось, он видел сейчас нечто, ей недоступное. Нечто прекрасное, то, чем была полна его музыка. После того, как он закончил играть, потянулся, неторопливо собрался и ушёл, Таласса ещё долго не могла двинуться. Давно она не чувствовала себя так спокойно. По успевшим подсохнуть на ветру щекам скатывались мокрые дорожки. Может быть, всё ещё не так плохо? Может быть, люди умеют приносить не только беды? Ей казалось, что песнь серебристой палочки и держащего её человека была об этом.       С тех пор она чуть ли не каждый день приплывала к тому берегу в надежде услышать музыку снова, увидеть его. Чем отличалась музыка этого парнишки от того, что игралось и пелось возле других бесчисленных берегов? Кто знает… Талассе было достаточно того, что она могла испытывать, слушая. Иногда она не успевала вернуться, очередной приступ жгучей боли и тоски заставал её в совсем других местах. Тогда ей становилось очень грустно, ведь она могла пропустить, не услышать…       Древняя осознавала, что человеческий век очень короток, и стоит ей отвлечься, как уже сменятся годы, а может быть и века, и другой возможности не будет. В ней просыпалось то самое любопытство, раньше бывшее значительной частью её натуры, но почти похороненное под пластами горечи.       Она начала думать о том, чего не делала уже очень давно. Когда-то она пыталась общаться с людьми. Иногда всё заканчивалось сразу — люди пугались и убегали, иногда, когда она догадалась принимать более похожий на них вид, как можно более «привлекательный», даже пытались поймать её. Тогда Таласса только смеялась. Ей не нужно было никаких усилий, чтобы превратиться назад в морскую воду, оставляя таких хитрецов в дураках.       С кем-то получалось общаться больше. Соплеменники чаще всего считали таких странными или вовсе безумцами. Дольше всего она говорила с одним стариком, жившим в одиночестве на морском берегу. Верил ли он в её существование или же считал порождением собственного рассудка, повредившегося от одиночества? Но те вечера, когда он рассказывал ей о своей жизни, принесли в её копилку знаний о людях очень много. Когда старик умер, она похоронила его в море, как он и желал.       Но юноша, которого она «нашла» сейчас, был ещё совсем молод. И в нём звучало что-то столь же забытое, как и знакомое. Так может быть, он сумеет поверить? Мысль о помощи ей в голову не приходила — каждый из них — не больше муравья на огромных просторах. Люди сильны лишь потому, что их много. «Слишком много» — мелькнула странная мысль. И всё же, было немного боязно. Вдруг и его испугает её вид, и он перестанет приходить? Так, в сомнениях, проходили дни.

***

      День был самый что ни на есть обычный. Утром в школе все снова только и обсуждали, что прогноз метеослужбы, согласно которому ожидались новые землетрясения в море, а может быть и следующие за ними цунами. По всей земле тут и там шли тайфуны, собирая дань человеческими жертвами. Наводнения сносили города и посёлки, везде возводились дамбы и береговые защитные сооружения, но чаще всего и они оказывались бессильны перед взбесившейся стихией. Долгое время всё это казалось таким далёким от сонного бытия Пелекаса, но вот, уже и здесь нависало чувствовавшейся в воздухе угрозой…       Кто-то взволнованно делился, что родители спешно собирают вещи, решив уехать поглубже на материк. Шутили, что стоит забраться на самую высокую гору, но на самом деле смешно никому не было. Яннис чувствовал раздражение. Он и сам, вроде как, не собирался оставаться здесь после окончания учебного года. Но родители и брат точно были не готовы куда-то переезжать. Да и куда — родни, живущей подальше от побережья, у них не было, как и средств обосноваться на новом месте. А что будет с учителем? Мысль о том, что придётся расстаться со знакомыми улицами, берегом… «его местом» не по своей воле, а из-за обстоятельств, отправившись в неизвестность раньше, чем собирался, казалась какой-то неприятной, неправильной. Его словно тянуло разом в две противоположные стороны.       После школы ноги сами завернули не прямо по улице, домой, а наискосок, в переулок, туда, где жил господин Венес. Хотелось с кем-то посоветоваться. Яннис и раньше хотел обговорить с учителем свой давным-давно продуманный и сотни раз пересмотренный план. Наверняка учитель сумеет дать ему хорошие советы. По крайней мере, Яннис надеялся, что его не высмеют, как наверняка сделали бы родители, вздумай он с ними поделиться. Узкий дворик был увит диким виноградом, давно переросшим, чьи листья сейчас были жёлто-бурыми и свисали как-то неопрятно. Венес не заботился о нём. Двор зарос травой, пробивающейся между плохо пригнанных плит, и создавал ощущение старости и едва ли не заброшенности.       Сам дом не был таким уж ветхим, но дверь всегда поскрипывала, как иногда думал Яннис, на си-бемоль. Он усмехнулся — вряд ли кто-то оценил бы его шутку. Его шутки редко кто-то понимал, да он и не стремился. Он постучал, подождал — учитель не всегда реагировал быстро. Но заходить без его разрешения раньше, чем через десять минут, было настрого запрещено. Старик не любил гостей, и Яннис был из этого правила редким исключением. Да он и не был в полной мере гостем — всё-таки, бывал здесь гораздо чаще кого бы то ни было. Кроме него к Венесу заглядывала разве что медсестра, делавшая ему уколы. Потому что таскаться в местную больницу господин Венес считал «излишним». На самом деле, проблема была не в лени, а скорее в его состоянии, которое месяц от месяца становилось только хуже. Старый учитель умирал. Это не было тайной или новостью — ещё когда он только приехал в Пелекас, то знал, что ему осталось не так уж и много. Но, вроде бы, не выглядел несчастным, и даже с мрачноватым юмором подшучивал, говоря, что ему на редкость повезло. Сколько людей умирает внезапно, ведя здоровый образ жизни. И не получает удовольствия от того, чтобы курить, сколько влезет, выпить от души, не заботясь о здоровье. Он любил красное сухое вино и сигареты. И утверждал, что ему с его болезнью вполне уютно. Он уже никогда не остаётся один. И последние три года он прожил, якобы, исключительно затем, чтобы научить Янниса, потому что иначе от его игры неизбежно «передохли бы все рыбы в море и чайки на берегу». А потом добавлял с усмешкой, что совсем не против приблизить свой смертный час — ведь его жена уже давно заждалась его на том свете. И точно задаст ему, что он заставляет её ждать так долго.       Ему было семьдесят пять, и он казался Яннису глубоким стариком, но ни на ловкость рук, ни на память пока не жаловался, и никогда не просил о помощи до последней возможности. Они уговорились, что в качестве «хоть какой-то платы» он будет приносить ему из дальнего магазина продукты и лекарства по списку, который учитель записывал на листочке «на следующий раз».       Не сказать, что старик был многословен, но Яннису очень нравились его рассказы. Андреас Венес был отличным рассказчиком, его воспоминания рисовали перед воображением яркие картины. Удивительно, что никто другой не приходил послушать, а может быть, учитель не старался обзавестись слушателями и ему было достаточно Янниса. Который слушал внимательно, не перебивая, и не торопя. Иногда после этих рассказов или прямо по ходу, учитель брал узловатыми пальцами флейту, и тогда рождались замечательные импровизации, дополняющие картины: вот молодой ещё флейтист спешит на свидание со своей прекрасной возлюбленной. Они гуляют по парку, взявшись за руки, и им улыбается весь мир… Вот — первый концерт, и она сидит во втором ряду, и её глаза сияют, как звёзды. Вот — высокие своды костёла, под которыми звучит величественный орган, и невеста похожа на ангела в простом белом платье, и слёзы счастья наворачиваются на глаза. Путешествия, бытовые сценки, забавные истории, которые приключались с ним самим, его друзьями, а может быть и вовсе выдуманные, казались совершенно отдельным миром, столь же живым и настоящим, сколь и волшебным.       Но сегодня Яннис пришёл не за этим. Прошло пять минут, десять… забеспокоившись, он постучал ещё раз, а потом достал запасной ключ, лежавший в ящичке с левой стороны от двери, и открыл, проходя в темноватую прихожую.       — А я думаю, кто там ломится, как бараны в запертый овин, — раздалось ворчание. Андреас обнаружился в гостиной. Он сидел в кресле, и морщинистое лицо было бледнее обычного. Не дожидаясь, Яннис метнулся на кухню, налил стакан воды и отыскал таблетки, что принимал учитель, когда ему становилось так плохо, как сейчас. Венес смерил его взглядом, но взял сначала таблетки. Руки его дрожали. Потом зажал ладонями стакан и осторожно выпил, стараясь не расплескать.       — Учитель, вы бы держали мобильный в кармане. Знаете же, я буду тут через пять минут, если…       — И что? Ты решил, что сможешь потягаться с костлявой, если она придёт меня забрать? — старик говорил тяжело, с одышкой. — Не придумывай. Я и так зажился. Неужели за три года, что я тебя, балбеса, учу, ещё не надоел тебе?       Кажется, он выглядел чуть получше, и Яннис выдохнул. Он не разделял фатализма учителя, и совсем не хотел преждевременно лишаться его общества. Поэтому, убедившись, что всё более-менее в порядке, насколько это могло быть в его случае, только покачал головой и пошёл назад на кухню. Господин Венес доверял ему настолько, что разрешал некоторое самоуправство в своём доме — например, поставить на плиту старинный чайник и соорудить из принесённого с собой что-то вроде ужина.       Через полчаса они сидели за столом, и Яннис никак не мог решиться начать разговор.       — И сколько ещё ты будешь молчать, как воды в рот набрав? — хмыкнул Венес. — Пока нас не смоет новым Потопом?       Яннис поморщился. Разговоры о потопах успели достать его и в школе, и дома. Уже из каждого утюга скоро будут объявлять обратный отсчёт до Конца Света.       — Я… хочу после экзаменов поехать в Афины. Поступить в Афинскую консерваторию, где Вы преподавали, — выдохнул он и замер, словно выдал самый страшный на свете секрет.       Учитель смотрел без удивления и невозмутимо отхлебнул чай, словно ожидая продолжения. Молчание затягивалось, и Яннис поёрзал, не зная, что к этому добавить. Но учитель не собирался помогать ему в этом, и пришлось напрячься, чтобы уточить.       — Мне… не с кем поговорить об этом. И я думал, что вы сумеете дать мне какой-нибудь совет.       — Какой-нибудь сове-ет… — протянул старик. — Ох, Яннис, если бы молодёжь когда-нибудь следовала советам. А впрочем, мир так устроен, и нечего пытаться его переделать. Что ты хочешь услышать? Что ты прав, и это лучшее решение? Нет, не лучшее. Стезя музыканта — далеко не самая простая. Но, сдаётся мне, что ты уже решил. Ты хочешь совет… ладно. Поговори с семьей. Попробуй убедить их. Без их поддержки тебе будет сложнее. Афины — не Пелекас, чтобы там жить и учиться — нужны деньги, да и просто поддержка родных людей лишней не будет. Разрываться между учёбой и подработкой, экономить каждый цент, мало спать и пахать, как вол, пытаясь всё успеть и не двинуться — такое себе занятие.              Видя, как Яннис упрямо сжал челюсти, учитель усмехнулся.       — Вот видишь, дались тебе мои советы. Знаю, знаю, родня у тебя не самая понимающая в мире… Не хотел тебе пока говорить, но раз уж ты сам заговорил об этом. Я, конечно, не богач. И раньше думал отписать всё, что успел скопить, организации, где до последнего работала моя Мари, "Чистому морю". Ты знаешь, исследования проблем мирового океана. Все эти волонтёрские затеи, куда она постоянно моталась… Я ещё тогда с оркестром, она — очищать побережье, в очередной раз загаженное какими-то ублюдками… Иногда я жалею, что не бросил всё, чтобы проводить с ней больше времени. Пусть и пришлось бы носиться, собирая мусор и отмывая грязных чаек и каких-нибудь котиков. Так вот… отвлёкся. Я знал, что ты не из тех, кто музицирует в свободное время, а в остальное — таскает чемоданы или чинит кондиционеры в отеле. Ты по-настоящему увлечён. Есть в тебе и твоей музыке что-то такое… Поэтому я решил записать половину того, что у меня есть, на твоё имя. Этого хватит на то, чтобы отучиться. А дальше — всё зависит от тебя. В Афинах остались толковые преподаватели, я предварительно списался со своим старым знакомым, рассказал про тебя. Разумеется, никакой поблажки при поступлении не будет, но, по крайней мере, тебе будет на что жить и, если уж совсем припрёт, будешь знать, к кому обратиться.       У Янниса перехватило дыхание. Он и надеяться не мог на что-то такое! Подскочил из-за стола, чувствуя, что не может связать и двух слов, обошёл стол и потянулся, чтобы обнять, но Венес шустро уклонился, похлопав его по плечу костлявой ладонью.       — Эй! Вот уж этого не надо! Что ещё за… не бог весть какое дело. Мне тоже, знаешь ли, в своё время помогли. Так что…       Ещё долгое время Яннис не мог собраться так, чтобы выразить всё, что чувствовал. И наконец выдавил неловкое:       — Спасибо большое, учитель!       — Не стоит благодарности. Но если ты будешь меня позорить, учиться кое-как, я тебя с того света достану, имей ввиду.       В тот вечер они так и не дошли до занятий. Да и не сказать, что они так уж требовались. То, что можно было выучить за три года, Венес давно ему дал, а упорство Янниса позволило взять от этих занятий максимум. Казалось, его далёкая, как звёзды над морем, мечта, начала обретать реальные черты. И всё же, даже в этот безмятежный вечер в воздухе чувствовалось какое-то напряжение. Яннис то и дело возвращался мыслями на морской берег. Не произойдёт ли чего-то непоправимого? Даже если нет, найдёт ли он в Афинах место, где будет... счастлив?