Часть 1. Отличные новости.

             Отель Хазбин. Поздний вечер. Музыка громко гремела из бара на первом этаже, а дискобол, подобно искусственному светилу, вращался, распуская искры в воздухе, словно отражая жизнь, полную безумия и веселья. Энджел Даст, нарядный и сверкающий от блесток, крутился у зеркала своего номера, погруженный в свои мысли. Он только что вернулся из дорогого авто одного ВИП-клиента, и этот момент особого триумфа, оказывается, постепенно наполняется тревогой. Помада стерта, взгляд томный и блуждающий, в нем свирепствует довольство, которое вдруг нарастает до ощущения внутреннего хаоса.       Он щёлкнул селфи и опубликовал его в сторис с подписью: «Звезда не отдыхает 🌟». Но в этот момент его смартфон неожиданно завибрировал, словно предвестник грозы.       Незнакомый номер. Сообщение: «Энтони. Это Грета. Мне нужно, чтобы ты знал: я беременна. От тебя.»       Пальцы замирают над экраном, словно застывают во времени. В висках стучит, сердце сначала замирает в ужасе, а потом начинает бешено стучать, как будто пытается вырваться на свободу. Он перечитывает сообщение: раз, другой — медленно, не веря своим глазам, будто слова могут волшебным образом измениться.       Грета... кто это? Его память пытается выдать отчет, и вскоре он понимает: молодая, миленькая... Он вспоминает тот единственный вечер. Она была странно нежной для клиентки, что-то в ней заставило его почувствовать, будто он переступил границу. Он бросает телефон на кровать с такой силой, словно тот обжег его — от шока, от страха, от полного недоумения.       — Ты издеваешься? — шепчет он в тишине, его голос дрожит. Секунда — и смех разрывает тишину. Пронзительно, фальшиво, на нервной волне, он чувствует, как величественный мир вокруг начинает рушиться. Он подходит к зеркалу, указывает на себя пальцем, иронично поднимая бровь. — Ну ты и придурок, Энтони. О чем ты думал, когда спустил всю сперму до последней капли прямо в её пизду?       Решительность на лице переходит в смятение. Он резко разворачивается, хватает телефон, на мгновение теряя — что делать, как реагировать? Пальцы скользят по экрану — он открывает чат.       «Что за чушь? Ты уверена?» Ждет. В ожидании жёсткого ответа сердце колотится в груди, и каждый момент тянется, как вечность.        Грета отвечает почти сразу: «Да. Срок совпадает. Я делала тест. Ты был у меня единственным».       В этот миг его руки начинают подрагивать, как если бы он держал в руках не просто телефон, а настоящую бомбу с отсроченным взрывом. Он садится на край кровати, закидывает голову назад, и его глаза обращены к потолку, в поисках ответа на вопросы, которые отказываются уходить:       — Нет, нет, нет, детка, только не это... У меня порно сьемки, у меня клиенты, у меня... у меня босс, который взорвёт, если узнает! — он истерично хихикает, но в этом смехе слышится паника.       Он представляет себе Валентино, его прищур, тяжелое дыхание, искаженную улыбку, как будто этот момент — звуковая дорожка для его кошмара. «Ты что, решил, что тебе можно размножаться, пупсик? Без моего разрешения?»       Минуты сами по себе становятся морем неожиданного страха. Мурашки пробегают по спине, холодные, как предвестие беды.       — Чёрт, — выдыхает он, пряча лицо в ладонях, словно это может остановить потоки мыслей. Он не готов к этому. Не хочет. Это не про него. Он живет в хаосе, наслаждении, падениях — и ему это нравится. Он — секс-символ, а не чертов родитель.       «Слушай, мне плевать на то, что ты там себе придумала" — быстро печатает он, каждая буква отзывается в душе как удар молота. — "Я не готов. И не буду. Разбирайся как хочешь». Со страхом он смотрит на отправленное сообщение. Затем добавляет, уже более холодно: «И даже если ты не врешь, я не хочу иметь к этому никакого отношения. Извини. Или не извини».       Он кладет телефон лицом вниз, словно это просто магия — положить его так, чтобы заглушить ту реальность, которая тянется к нему с неумолимой силой. Он закрывает глаза, пытаясь отгородиться от тревог, но внутренний голос лишь поднимает панику, рвущуюся наружу.        Даст падает на плед, холодный блеск люстры отражается в серебристых блёстках его наряда, как мелкие осколки разбитого зеркала — разбитого мира внутри него самого. Он крепко зажал в пальцах телефон, словно эта маленькая яркая прямоугольная штука имеет вес всей вселенной, которую ему теперь нужно нести на своих плечах.       Сердце колотилось в груди, тяжёлое, как камень, заполняя всё тело непрошенной тревогой. Оно забилось быстрее, словно пытаясь выбраться на свободу, а его пальцы непроизвольно дрожали в состоянии паники. Он не мог понять, что именно сильнее: страх или злость, и это противоречие рвалось в его душе, как непокорный ветер, тянущий его в разные стороны.       Паук закрыл глаза и снова вернулся в тот вечер — как будто он пытался выцарапать из памяти каждый звук, каждое движение, каждую деталь, чтобы удержать ощущение, которое уже не давало ему покоя. В памяти всплывала Грета, появившаяся словно из тени, стройная, с глазами цвета лаванды, которые светились в полумраке клуба. Он вспоминал, как её волосы падали волнами на плечи, а лёгкий аромат жасмина и тёплого дерева словно обволакивал его, заставляя сердце биться быстрее.       Сцена была яркой и шумной: огни люстр роняли на паркет полосы света, музыка давила ритмом, смешанным с гулом разговоров и шепотом гостей. Вся эта роскошь, гламур и искусственная яркость казались ему фальшью, но Грета среди всего этого выглядела настоящей, почти дерзкой и невероятно близкой.       Он вспоминал, как она подошла к нему после выступления, лёгко скользя между людьми, будто знала, куда идёт и чего хочет. Её взгляд цеплял, как крючок, и каждый раз, когда их глаза встречались, внутри у Энджела возникала смесь тревоги и возбуждения. Он чувствовал, как сердце сжимается, когда её рука случайно касается его запястья, когда она ставит бокал на поднос, её пальцы оставляют лёгкий след тепла на коже.       Он снова видел, как она наклонилась, почти касаясь его уха, и тихо произнесла слова, которые до сих пор звучали в его голове: «Хочу, чтобы ты сделал со мной то, о чём говоришь в гримёрке. Жёстко. Грязно. Без правил». Это было как удар по животу — одновременно провокационно и неотразимо. Он чувствовал, как её дыхание смешивается с запахом алкоголя и парфюма, как каждая её мелкая деталь — движения плеч, изгиб руки, наклон головы — вызывают у него сильнейшее желание подчиниться этой невидимой игре.       Энджел помнил, как провёл пальцем по линии её ключицы, как её взгляд был одновременно вызовом и обещанием, как она уставилась на него, словно проверяя, готов ли он к игре на грани. Воспоминания о её хриплом, тёплом смехе, о шепоте в ухе и том, как она оставила лёгкий поцелуй на его губах — всё это сейчас было не просто образом, а болезненной и сладкой реальностью, которая не давала ему покоя.       Он вспоминал запахи: смешение дорогого алкоголя, кожи, духов, табака, жаркой кожи и её дыхания. Всё это переплеталось в его памяти в плотный клубок, который невозможно было распутать. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он вновь ощущал тепло её рук, смелость её прикосновений и дерзость, с которой она оставляла на нём свой след.       И вот теперь, спустя недели, Энджел понимал, что именно эта ночь, эти секунды близости и провокации, эти смешанные чувства удовольствия, тревоги и вожделения, изменили его. Он осознавал, что всё, что тогда казалось игрой, теперь стало частью настоящей, сложной, опасной и непредсказуемой жизни, которая ждёт его впереди.       Он открыл глаза, и память об этом вечере не отпускала, словно оставляя на коже лёгкий ожог, который напоминал о том, что желание и ответственность, развлечение и последствия — теперь неразделимы.       — Почему? — произнёс он тихо, его голос дрожал от отчаяния, когда он устремил взгляд в пустоту. — Почему именно я? Почему именно сейчас?       Каждый вопрос резал его сердце, как лезвие, напоминая о том, насколько хрупка жизнь, которую он выстраивал вокруг себя. В комнате стало душно, замкнуто и невыносимо тяжело. Он распахнул окно, надеясь, что холодный воздух проникнет внутрь и освежит ум, рассеет этот дурман тревожных мыслей.       С улицы донёсся гул ночного города — смешанные голоса прохожих, редкий рёв машин, звуки далёкой музыки. Этот шум, в котором слышался какой-то ритм жизни, был чуждым и вместе с тем странно успокаивающим, как последний выдох свободы. Ощущение, будто он стал частью чего-то большего, закралось в уголках сознания, но быстро исчезло, оставив за собой только тьму. Глаза порнозвезды устремились в потолок, где пятна светильников дробились, словно разбитые зеркала, отражая хаос его разума. Мысли метались туда-сюда, как бешеный мотылёк, пытавшийся вырваться из своей темницы, создавая всё более невыносимое чувство тревоги.       — У меня нет времени на это, — сказал он себе, глухо произнося каждое слово, словно решая важное дело. — Клиенты, Вал, шоу... Но это… это уже не я выбираю. Это корни, которые тянут меня на дно, и мне страшно.       Телефон снова завибрировал, и в его груди всё сжалось — тревога сменилась на страх. Сообщение.       «Я знаю, что ты боишься. Но я не хочу разрушать твою жизнь. Только хочу, чтобы ты знал. Я не прошу ничего — пока.»       Слова от Греты ударили в него, как молния, холодная волна страха и раздражения накрыла его с головой. Он резко сел, захватил телефон и с силой нажал кнопку «Удалить», словно это могло стереть саму ситуацию. Экран помигал — и исчезло сообщение, будто его и не было вовсе. Но в груди не пропало чувство — всё та же мучительная неопределенность, как темная тень, настигающая его каждый раз, когда он закрывал глаза.       Слёзы подступили к глазам, но он стиснул зубы, не желая позволить им вырваться: "Не сейчас. Не в этот момент." Он сдерживал себя, но внутренний голос злился, призывая к действию, не давая покоя. В его голове звучали далёкие звуки музыки и суета ночного города, и он снова заперся в своих мыслях, словно в мрачном чулане, не зная, как выбраться, и ощущая, что вся его жизнь висит на волоске.       Но тревога осталась.       Паук снова вернулся к зеркалу. В отражении видел не блестящего, уверенного в себе Энджел Даста — звезду ночного ада, покорителя VIP-клиентов, а измученного демона, на которого внезапно свалился груз, не по силам ему.       Взгляд его был усталым, губы сжаты. Он провёл ладонью по лицу — холодное стекло зеркала не дало тепла, лишь отразило его беспомощность.       — Вал… — пробормотал он, — если ты узнаешь, что я теперь с этим балластом, ты меня убьёшь.       Энджел медленно взял бутылку виски с тумбочки и отпил — жгучая жидкость, обжигая горло, немного уняла внутреннюю бурю.       Но и виски не смог унять голос в голове:       Ты теперь не просто развлечение, Энтони. Ты — отец. Готов ли ты?       Отель Хазбин шумел внизу, на первом этаже — смех и музыка. Хотя он не управлял этим местом, отель был его домом. Домом, где обитали такие же демоны, как он, со своими надеждами, страхами и тайнами.       Чарли, девочка, которая так верила в возможность спасения этого мира, и Аластор — страшный радио-демон, улыбался где-то в тени, наблюдая за всеми. Но сейчас они были далеко, в своей игре.       Энджел же чувствовал себя в ловушке между двумя мирами: властью Валентино и странной семейностью отеля.       — Я не готов, — прошептал он, закрывая глаза. — Мне нужно время.       Погружаясь в этот мир, он понимал — завтра ничего не будет таким, как прежде.       Воспоминание о Грете держалось в голове, как капля сладкого ликёра на языке — приторно и опасно. Её запах, её взгляд, тёплая кожа… Но чем дольше он прокручивал этот вечер, тем сильнее сжималось внутри. И вот теперь эта её искренность вернулась к нему ножом в спину.        Ребёнок.       Слово било в голову, как молот. С каждым повтором оно становилось тяжелее, громче, пока не превратилось в навязчивый шум, от которого невозможно спрятаться.       — Да пошло оно… — прошипел он, отпивая добротную порцию алкоголя.       Виски лишь немного приглушил хаос. Ему нужно было полное забытьё, раствориться, утонуть так глубоко, чтобы не осталось даже воспоминаний о сообщении.       Энджел поднялся и подошёл к комоду, выдвинул ящик. Там — маленькая жестяная коробка, которую он всегда держал подальше от посторонних глаз. Открыв её, он увидел крошечные пакетики с порошком и пилюли, что звенели тихо, как дождь по стеклу.       Его руки дрожали, но он знал, что стоит сделать ещё пару шагов — и он уйдёт в мягкую пустоту, где нет ни Греты, ни ребёнка, ни грёбаного Вала с его тяжёлым взглядом.       — Мне не нужен этот груз, — выдохнул он, насыпая белую дорожку. — Я звезда, а не отец.       И в этот момент он почти поверил, что может всё стереть… почти.       Паук провёл пальцем под носом, выпрямился и глубоко вдохнул. Мир вокруг чуть сдвинулся, линии стали мягче, огни — теплее, а звуки приобрели странную глубину, будто он оказался внутри чужого сна. После чего Даст решил спуститься в бар на первый этаж.       Он взял бутылку виски с собой. Пить по дороге было привычным делом. Первый глоток — и лёгкая дрожь внутри превращается в ленивое тепло. Второй — уже расправляет плечи, заставляя идти чуть увереннее.       В коридоре отеля горели тусклые лампы. Их жёлтый свет ложился на стены пятнами, похожими на старые фотографии. Далёкий шум музыки снизу тянул его, как магнит. Где-то мелькнула тень одного из постояльцев — демона с глазами, как фонари. Он что-то сказал, но слова утонули в ритме шагов и в гуле в голове.       Спускаясь по лестнице, блондинистый паук держал руку на перилах. Холодный металл был гладким, и под пальцами он чувствовал каждую вмятину, каждый шрам, оставленный временем. С каждым пролётом запахи становились гуще: сладкий аромат дешёвых духов, перемешанный с дымом сигар и тяжёлым, тягучим запахом алкоголя.       Когда он вышел к бару, мир встретил его вспышкой огней и густой музыкой. Дискобол над танцполом вращался лениво, разбрасывая по стенам серебряные пятна, как чешую на коже змеи. За стойкой кто-то громко смеялся, и в этот смех вплетался звон бокалов.       Он прошёл мимо пары, слипшейся в углу, и мимо демона в красном костюме, который пытался спорить с барменом о цене напитка. Всё казалось замедленным, но вместе с тем слишком ярким. — Эй, звезда, — крикнул кто-то со стойки. — Ты сегодня в ударе?       Энджел лишь усмехнулся, не останавливаясь. Он занял место у самого края, где тень была глубже, а постояльцы бы меньше задавали вопросов.       Он сделал ещё глоток из бутылки, прислушиваясь к шуму внизу живота, который никак не мог прогнать. Где-то за этой тягучей пеленой кайфа всё ещё звучал тихий голос:       «Я беременна. От тебя.»       Сука... Вот фак! И как это могло случиться?       И от этого слова даже музыка в баре на миг показалась тише.       Хаск, как всегда, стоял за стойкой, с кривой ухмылкой и сигаретой, которая едва держалась в уголке его рта. Слева от него поблёскивали бутылки, а на правой лапе болтался потертый браслет с игральной картой.       — О-о, а вот и моя любимая барная игрушка, — протянул Энджел, опираясь локтями о стойку. Голос у него был чуть растянутый, с ленивой хрипотцой, которая всегда появлялась, когда в крови плескалось достаточно алкоголя и порошка. — Как дела, пушистик? Мисс меня уже заждалась?       Хаск закатил глаза, стряхнув пепел со своей сигары.       — Ты опять под чем-то, — сухо бросил он. — Вид у тебя… ну, скажем, как у паука, которого переехал автобус, но он всё ещё думает, что красавчик.       — Оу, я всегда красавчик, — хихикнул Даст, приподнимая брови и проводя пальцем по собственной щеке. — Хочешь, покажу тебе кое-что, что тебя точно развеселит?       — Не надо, — буркнул Хаск, но уголки его губ дрогнули.       Энджел подался вперёд, с деланой заговорщицкой интонацией:       — А ты знал, что если смешать твоё «нет» с моим «да», получается офигенное «потом в твоей постели»?       Хаск фыркнул, наливая кому-то виски, но Энджел уже готовил следующую шутку… и вдруг, без предупреждения, в голову врезалась та самая фраза:       «Я беременна. От тебя.»       Как удар под дых. Мгновение назад он был здесь — в блеске огней, в тепле алкоголя, в привычном флирте — и вот уже проваливается в холодную пустоту. Перед глазами на миг мелькнуло лицо Греты, глаза цвета янтаря, и это мгновенно сбило дыхание.       Он почувствовал, как пальцы сжались в кулак. Виски в бутылке плеснулось, и он едва не выронил её.       — Эй, ты чего? — Хаск прищурился, но Энджел отмахнулся.       — Ничего. Просто… вспомнил одну… тупую фигню, — процедил он сквозь зубы.       Внутри всё клокотало. Злость на Грету, на себя, на весь грёбаный мир, который решил сыграть с ним в такую подлянку. Он пришёл сюда забыться, раствориться в огнях и пошлостях, а вместо этого — эта мысль снова вцепилась в мозг, как ржавая игла.       Чёрт, и как избавиться от этих мыслей?       Энджел резко залпом допил остаток виски, чувствуя, как жидкость обжигает горло, и встал.       — Мне надо… проветриться, — бросил он, даже не глядя на демона-кота.       Хаск только пожал плечами, но его взгляд был внимательным — он видел, что этот «звезда» сейчас на грани.       Блондинистый паук развернулся и пошёл прочь, сквозь толпу, а в груди всё сильнее разрастался чёрный ком ярости.       Дверь отеля с тихим скрипом поддалась, и Энджел вышел наружу.       Сразу в лицо ударил промозглый ветер — влажный, колючий, будто пытался содрать с кожи всё тепло, что он успел накопить за вечер. Холодный воздух пах железом и мокрым асфальтом.       Где-то в вышине небо было затянуто чёрными, тугими, как смоляная ткань, тучами. Сквозь них пробивался мутно-красный свет, окрашивая всё вокруг в мрачные, почти зловещие оттенки. И именно в этот момент первые тяжёлые капли упали на мостовую, оставляя тёмные пятна.       Капли были густыми, и, когда одна из них скатилась по его щеке, он почувствовал характерный солоноватый привкус на губах. Кровавый дождь — привычная, но всё же мерзкая примета ада — начинал набирать силу.       Энджел застыл на ступенях крыльца, глядя, как капли падают всё чаще, разбиваются о каменные плиты, стекают по перилам и его блестящему костюму, смывая с него остатки клубного тепла.       — Отлично, просто идеально, — усмехнулся он себе под нос, голос сорвался на хрип. — Как будто было мало.       Он сунул руки в карманы, но пальцы сжимались в кулаки. Внутри всё ещё жужжало от дозы, но этот кайф быстро растворялся в холоде и раздражении. «Я беременна. От тебя.» — слова снова вспыхнули в голове, как молния, и в этот момент даже красный дождь казался символом — чем-то липким, неизбежным, от чего не отмыться.       Ветер пробрался под воротник, и он, поёживаясь, сделал шаг к краю ступеней. Сигарету он так и не достал — было ясно, что дождь её убьёт за пару секунд.       Внизу, на улице, демоны торопливо разбегались под навесы, пряча лица и ругаясь. А он стоял, позволяя ветру трепать его мех и каплям стучать по голове, будто хотел проверить, сколько ещё сможет вынести, прежде чем сорвётся.       Энтони опёрся ладонями о холодные перила, склонил голову и прикрыл глаза. Красные капли били по его плечам, стекали за воротник, пачкали мех, но он даже не шевелился.       Ну надо же. Мать твою. Отец. Я. Вот это цирк.       Внутри слова звучали с издёвкой, будто он сам себе рассказывал плохую шутку. Он ведь никогда не мечтал о семье. Никогда не видел себя в этой роли. Ни в одном сценарии, который он прокручивал в голове между съёмками и заказами, не было места маленьким, беспомощным существам, которые будут называть его «папа».       Да кого я обманываю? Я бы и себя не доверил воспитывать. А тут — ребёнок. Настоящий. Мой. От неё.       Мысль о Грете резанула, как нож. Перед глазами вспыхнула сцена: её взгляд — не испуганный, не злой, а какой-то… усталый. И это бесило ещё больше.       Нет, детка, не надо на меня так смотреть. Не делай вид, что это всё так просто. Что я… подойду, обниму, скажу: «Всё будет хорошо». Хрена с два.       В груди что-то стянулось, и он машинально сжал перила сильнее, чувствуя, как металл врезается в ладони.       — Чёрт, — выдохнул он вслух, и этот звук почти затерялся в шуме дождя.       Он мог бы сейчас вернуться внутрь, снова нацепить эту беззаботную улыбочку, накидать пару пошлых шуточек Хаску, пока тот ворчит и наливает. Мог бы, да. Но знал: внутри ничего не рассосётся. Эта новость въелась, как кислота, и теперь жгла изнутри.       А красный дождь всё лил, и каждый его удар о кожу казался напоминанием: от этого не спрятаться.