Часть 2. Выбить из башки.

Плавишь мой бит, тело кипит Губы сближаются словно магнит Выключим свет, мне нужен ответ Да или нет, да или нет Дай удержаться, я закрою глаза Если остаться, я хочу навсегда Если остаться, я могу навсегда Могу навсегда, могу навсегда Я хочу сдаться, отпустить всё внутри Или остаться, встать на твоём пути Дай мне уйти, только дай мне уйти Дай мне уйти, только дай мне уйти Или остаться...

Текст из трека "CHLOЁ - Удержаться"

Клуб Валентино, поздняя ночь. Музыка рвала пространство басами так, что пол под каблуками вибрировал. Воздух был густой, тёплый, пропитанный потом, духами и сладким дымом. На сцене под переливами красно-фиолетового света блестел хромированный шест, как меч, поднятый к потолку. Энджел стоял у подножия, уже в образе: белоснежный мех ухожен до последнего волоска, блёстки на веках, чулки с мелкой сеткой, лакированные каблуки. Четыре руки — идеальные крылья, готовые к шоу. Он знал, как смотрят на него. Знал, что он — главный приз. В глубине зала, за своим столиком, сидел Валентино. Сигара тлела между длинными пальцами, дым клубился в полумраке. На нём было что-то хищное и ленивое одновременно — поза повелителя, который знает, что всё это его. Его сцена, его деньги… его Энджел. — Покажи, пупсик, — крикнул он сквозь музыку, лениво, но с тем самым прищуром, от которого у Энджела когда-то дрожали колени. Паук улыбнулся в ответ — широко, по-театральному, — и начал подъём. Тело двигалось идеально отрепетированными волнами, изгибаясь, цепляясь бёдрами за шест, перехватываясь ладонями. Он работал на публику: взгляд через плечо, медленный прогиб, лёгкий смех. Всё по правилам игры. Но где-то в глубине — Грета. Её голос из сообщения, тихий, липкий: «Я беременна. От тебя.» Он пытался выкинуть это из головы, но мысль вернулась в самый неподходящий момент, прямо в середине крутки. — Чёрт… — проскользнуло сквозь зубы. Пятка чуть соскользнула по холодному металлу. Движение сбилось, и каблук хлёстко стукнул по шесту. На долю секунды он потерял баланс, колени предательски дрогнули. В зале никто, кроме профессионалов, этого бы и не заметил… но взгляд Вала пронзил, как нож. Музыка продолжала греметь, свет мелькал по лицам. Энджел поймал себя на том, что сердце бьётся быстрее, чем от танца. Валентино медленно, очень медленно убрал сигару от губ и приподнял бровь. Улыбки в его лице не было. Энджел сделал вид, что ничего не произошло. Мгновенно выровнял движение, перевёл его в плавный спуск, добавил пару лишних поворотов бёдрами для отвода глаз. Публика всё так же гудела, кто-то свистел, бросал деньги на сцену. Но он чувствовал, что Вал видел каждую микросекунду его ошибки. Взгляд босса прожигал через световые блики и дым. Лицо Валентино оставалось почти без эмоциональным, но это и пугало сильнее — в нём не было привычного развлекательного хищничества. Не было игры. Лишь холодная, тягучая оценка. Он откинулся на спинку дивана, облокотившись так, чтобы его длинные ноги вытянулись в сторону сцены. Медленно, с каким-то подчеркнутым раздражающим спокойствием, потянулся к бокалу с янтарной жидкостью, сделал глоток. Сигара в другой руке чуть дрогнула, сбросив пепел на пепельницу. — Вот дерьмо… — сердце Энджела колотилось так, что отдавалось в висках. Он танцевал на автомате, тело двигалось по заученной схеме, но мозг всё время возвращался к одному: он заметил, он всё заметил. — Мне надо бы голову проветрить. Трек сменился, и с новой волной баса на сцену вышли ещё двое танцоров. Энджел отступил в тень к краю подиума, позволяя им перехватить внимание публики. Он спрыгнул со сцены, каблуки гулко ударились о липкий от пролитого алкоголя пол. Но вместо того, чтобы уйти в гримёрку, он всё-таки повернул голову к столу босса. Валентино всё ещё смотрел на него. Прямо. Без улыбки. Потом он медленно, очень медленно, скользнул взглядом вниз, словно оценивая его с ног до головы, и остановился на лице. На губах появилось что-то едва заметное — не улыбка, а скорее предвестие её. Змеиная складка, которая обещала, что разговор будет долгим… и неприятным. Энджел сглотнул, быстро отвернулся и зашёл за кулисы. Там было темно, душно и пахло потом, косметикой и металлом. Он опёрся ладонями о стену, глубоко вдохнул. Ну вот, начинается… Опять, сука, наверное люлей от него получу. А потом синяки замазывать тоналкой, вата фак! Энджел только успел вытереть пот со лба, как за кулисы заглянул один из вышибал — огромный демон с лицом, похожим на разбитую маску. — Босс зовёт, — хрипло произнёс он, не утруждая себя объяснениями. Чёрт… прямо сейчас? Энджел на секунду замер, но, поправив зеленые перья на плечах своего латексного комбеза и швырнув полотенце на стул, направился в зал. Клуб встретил его всё тем же гулом баса и перемешанным запахом алкоголя, табака и сладких парфюмов. Световые блики резали глаза, но в дальнем углу, за полукруглым диваном, Валентино сидел так, будто время текло медленнее для него одного. — Садись, — сказал он без тени вопроса, вальяжно указав на тахту рядом. Энджел уселся, закинув ногу на ногу и пытаясь изобразить привычную небрежность. Смахнул со стола чью-то купюру, словно она мешала. — Ну, чё за спешка? У меня там, знаешь ли, шоу, — попытался он смягчить паузу привычным флиртом, чуть склонив голову. — Или ты так соскучился, что решил меня прямо с пилона утащить? Валентино медленно выдохнул дым в сторону, не удостоив его ни ухмылкой, ни словом. Потом повернул голову, и глаза за блеском очков сверкнули короткой, холодной вспышкой. — Ты сегодня не в форме, — сказал он тихо, но так, что сквозь музыку это прозвучало как приговор. — Подскользнулся, оступился… Ты думаешь, я этого не заметил? Энджел скривился в лёгкой ухмылке, но внутри у него всё сжалось. — Ну, извини, босс… пол был мокрый, а каблуки — знаешь… — он нарочито пожал плечами. Валентино слегка подался вперёд, опершись локтем о стол. Пальцы в перчатке лениво провели по краю его бокала. — Не ври мне, малыш. — Голос стал тягучим, почти ласковым, но от этого только холоднее. — Я знаю, когда ты падаешь от каблуков, а когда потому, что у тебя башка забита чем-то другим. Энджел попытался отвести взгляд, но Вал поймал его подбородок двумя пальцами и мягко, но неотвратимо повернул к себе. — Так что… расскажешь, что у тебя на уме? Или мне самому додумывать? Энджел глубоко вздохнул, сжав кулаки под столом. Его взгляд метался, будто внутри него шла война — одна часть хотела всё выложить начистоту, другая — спрятаться за привычной маской флирта и шуток. — Знаешь, — начал он с лёгкой полуулыбкой, играя глазами, — у меня просто… неважный день. Каблуки подвели, настроение не то, и вообще — кто пьянеет перед шоу? — попытался он уйти от темы лёгким юмором. Валентино медленно наклонился, его тёмные глаза сверкнули в тусклом свете бара. Он не говорил, просто посмотрел. Этот взгляд — острый, словно бритва, — разрезал Энджела насквозь. Без предупреждения Валентино осторожно схватил подбородок Энджела между пальцами и слегка приподнял лицо к себе. Пальцы были крепкими, но прикосновение несли угрозу и одновременно неизбежную близость. — Не прячься, — произнёс он низко и спокойно, так, что голос вибрировал как тихая гроза, — Я вижу, что ты скрываешь. Энджел замер, чувствуя, как его сердце забилось быстрее, а пальцы потянулись в попытке снять ладонь Валентино с лица, но рука не двинулась. Он впустил в себя смешанные чувства — страх, раздражение, вожделение. — Вал… — попытался он, но голос дрогнул, и он сжал зубы, пытаясь вернуть контроль, — я просто не в настроении для драмы. Не хочу сейчас ничего обсуждать. Мне Чарли домашку задала по исправлению моих пагубных... привычек. Сообразил. Молодчинка. Осталось только дождаться устроит ли это грозного мотылька. Валентино приблизился ещё ближе, дотянувшись губами почти до уха Энджела. Его дыхание было тёплым и пахло дорогим табаком и амбрами. — Чарли? — Вал скосил взгляд и его губы истерично дрогнули, — Опять этот херов отельчик тебя отвлекает, не так ли? Энджел уставился в бокал перед собой, стараясь найти спасение в мутных отблесках напитка. Мысли рванулись к Грете — к её словам, к неожиданной новости, к страху и ярости, что жгли внутри. Он медленно поднял глаза на Валентино, пытаясь прочитать в них хоть каплю снисхождения. Но видел только неизменную стальную хватку, власть и решимость. На мгновение он почти хотел признаться, но вместо этого на губах заиграла горькая усмешка. — Да брось, Вал, это всем нам на руку — тихо проговорил он, — ну ты представь Энджел Даст, новый и без зависимости от наркоты! Тебе не придется меня вытягивать...так часто. Валентино улыбнулся — холодно, уверенно, без малейшей тени смягчения. Он отпустил подбородок Энджела, но пальцы провели по его щеке, будто подчёркивая свое превосходство. — Думаю в этом есть смысл, Энджи. А ты всё таки не идиот. Есть! Поверил! И вроде как остался доволен. Самое главное что без побоев. Валентино отступил всего на шаг, но Энджел не дал ему уйти. Наоборот — словно магнитом притянулся к его телу, не позволяя разорвать эту опасную связь. — Знаешь, — прошептал он с кокетливой улыбкой, — иногда самый лучший способ избежать серьёзных разговоров — это напомнить, кто здесь рулит. Пальцы Энджела скользнули по шее Валентино, оставляя лёгкий след тепла и обещания. Он наклонился ближе, губы едва коснулись уха: — И я могу быть очень убедительным, когда захочу. Черт, что ты творишь Энтони?! Определенно глупость... Валентино сжал бёдра Энджела, удерживая его крепко, но с явным наслаждением. Его взгляд потемнел, а голос стал бархатисто-глубоким: — Вот именно это я и хотел услышать. Затем паучок медленно опустился на диван, широко раскинув руки, приглашая Валентино присоединиться. Тот не заставил себя долго ждать, шагнув к нему с той же лёгкой уверенной походкой, что и всегда. Валентино сел рядом, и Энджел без лишних слов плавно переполз на его колени, чувствуя, как кожа соприкасается, а напряжение в воздухе растёт. Его взгляд игриво блестел, а пальцы уже начали своё расследование. — Знаешь, — прошептал он, скользя ладонью по ремню дорогих брюк Валентино, — эти штаны, наверное, не только чтобы держать твою задницу на месте? Пальцы, не спеша, провели по коже, слегка нащупывая края ремня, словно играли с запретным. Его улыбка стала шире, дерзче, а глаза заблестели озорством. — Думаю, они больше для того, чтобы удерживать твою власть — и меня под контролем. Но я всегда готов нарушить правила, — добавил он, переводя взгляд на губы Валентино. Валентино откинул голову назад, чуть приоткрыв рот, давая понять, что наслаждается игрой. Его руки обвили Энджела крепче, чувствуя, как тот с каждым движением становится всё более откровенным. — Ты решил покомандовать папочкой? — Ты же знаешь, что я могу быть слишком настойчивым, — прошептал блондинчик, едва коснувшись губами мочки уха босса. Валентино вздохнул, руки сразу же обвили талию Энджела, притягивая ближе. Его пальцы проникли в белый мех, слегка взъерошивая его, а губы нашли шею, оставляя там тёплые влажные следы. Кусни...кусни, ну же и заполони меня своим ядом. Мне нужно выбить всё из башки. Все эти дурацкие мысли. — Ты слишком самонадеян, — тихо проговорил Валентино, — моя дерзкая шлюшка. Губы Энджела растянулись в пошленькой улыбке и он припал к так удобно открытой груди мотылька, которую не скрывала его горловина. Губы заскользили по темной бархатной коже повелителя. А нижняя рука уже нащупав под ширинкой брюк, сжала отчетливый стояк Вала. Из груди Валентино вырвался тихий, хриплый вздох, и он чуть сжал руки на талии Энджела, словно не желая отпускать, будто боясь потерять этот момент. Именно тогда с зала послышались голоса и легкий шум — несколько охранников, мотыльки и официанты еще гуляли по клубу, а музыка играла негромко, создавая атмосферу. Валентино резко оторвался от Энджела, но глаза его горели так, что можно было почувствовать жар на расстоянии. Он с хищной улыбкой прошептал: — Иди со мной, сейчас у тебя будет приват. — А как же моё выступление? — с вызовом посмотрел на него Энджел, чуть улыбающийся. — Забудь о нем, — прохрипел Валентино, — сегодня ты только для меня. Живо! — грубовато, настойчиво подтолкнул Энджела в сторону кулис, как хозяин, не допускающий возражений. Шаг за шагом они исчезали за занавесом, оставляя зал и звук музыки далеко позади. В воздухе витало напряжение, смешанное с обещанием чего-то запретного и сладостного — ночи, которая принадлежала только им двоим. За занавесом их встретил полумрак гримёрки — пространство, где мерцали зеркала с потускневшими лампочками, где в воздухе стоял терпкий запах духов, лака для волос и дешёвого шампанского. На узких столиках валялись пудреницы, румяна, помада и рассыпанные блёстки, а под ногами хрустели перья от старых боа. В углу дымила заброшенная сигарета, медленно испуская тонкую струйку дыма. Несколько девушек в ярких сценических костюмах суетились перед зеркалами, поправляли макияж, перекрикивая музыку, что глухо доносилась со сцены. Их движения были нервными, лица — искусственно сияющими под слоем косметики. Когда Валентино вошёл, держa Энджела за запястье, будто ведя на поводке, шум мгновенно стих. — Девочки, — сказал он спокойно, почти лениво, но его голос пронзил комнату, как удар хлыста. — Гримёрка сейчас закрыта для гостей. Он не повысил тон, но всем стало ясно, что спорить бессмысленно. Девушки мгновенно замерли, кто-то даже неловко уронил кисточку. Одна попыталась было что-то сказать, но Валентино сделал шаг вперёд — не резко, а с той хищной уверенностью, что не нуждается в угрозах. — Вы все — на сцену, — добавил он, тихо, но так, что даже музыка за стеной будто стихла. — Не мешайте папочке работать с нашей главной звёздочкой. На секунду в воздухе повисло неловкое молчание. Потом зашуршали юбки, застучали каблуки, и девушки, обмениваясь многозначительными взглядами, покинули комнату — кто с завистью, кто с насмешкой, а кто с тайным восхищением. Дверь за ними захлопнулась, оставив в гримёрке только глухой запах пудры и напряжённый воздух. Теперь они остались вдвоём. Энджел опёрся на спинку старого дивана, обитого бархатом, который пах табаком и прошлогодним блеском. Валентино шагнул ближе, его взгляд стал хищным, скользя по телу Энджела — от шеи, где на свету мерцали блёстки, до линии бёдер, подчёркнутых серными шортами. Энджел усмехнулся, приподняв бровь. — Никогда бы не подумал, что ты их так быстро выгонишь, Вал. Даже без угроз. — Потому что ты — мой приватный подарок на вечер, — прошептал тот, его голос стал почти бархатным, с хрипотцой, — и я собираюсь им воспользоваться по полной. Свет от зеркала осветил половину его лица, выделив резкую скулу и блеск в глазах — тот самый блеск, от которого у Энджела всегда начинали подгибаться колени. Музыка с зала, где шло очередное представление, усилилась — ритм, бас, отголоски смеха. Всё это будто растворилось в наэлектризованной тишине между ними. Энджел откинул голову назад и мягко рассмеялся. — Прямо сейчас? Здесь, среди тонны косметики и чужого пота? — Здесь, — с уверенностью ответил Валентино, не отводя взгляда. — Потому что здесь ты принадлежишь мне. О да наконец то мы одни и нам никто не помешает. Энджел вздохнул, его губы тронула ленивая улыбка. — Ты всегда был театралом, Вал. Даже когда грим уже стёрт, ты всё равно ставишь сцену. Пальцы скользнули вниз, к ремню дорогих брюк Валентино. Энджел действовал медленно, почти задумчиво, будто играя. Его движения были как танец — гибкие, дразнящие, с точностью того, кто знает, как управлять вниманием. Валентино не двинулся. Только чуть наклонил голову, наблюдая, как тот касается его кожи под тканью — осторожно, будто пробуя границы. — Осторожней, малыш, — прошептал он, голос стал ниже, глуше, — ты не знаешь, с кем играешь. — Папочка… — голос Энджела сорвался, низкий, хриплый, густой от желания, будто слова сами рвались сквозь горло, не выдерживая напряжения. Его пальцы, дрожащие, сжимали лацкан пиджака Валентино, будто в этом движении он пытался удержаться за реальность. — Сделай меня своим. Сделай меня зависимым… я не могу больше терпеть. Эти слова повисли между ними, как заклинание, пропитанное нуждой, отчаянием и откровенной жаждой. Валентино молчал, и только на его лице появилось что-то первобытное — то ли гордость, то ли хищное удовлетворение. Он наклонился ближе, так что губы скользнули по щеке Энджела, оставляя за собой влажный след дыхания. Валентино чуть усмехнулся. Его пальцы, с безупречно ухоженными ногтями, поднялись к шее Энджела и обвили её сзади, наклоняя голову, обнажая тонкую кожу над ключицей. На долю секунды он замер, задерживая дыхание, наслаждаясь предвкушением — тем, как пульс под его пальцами бился быстро, неровно, как у пойманной птицы. И затем — укус. Зубы вонзились в кожу, точно и глубоко, с почти жестокой нежностью. Воздух прорезал тихий стон, короткий, сдавленный, и пальцы Энджела вцепились в спину Валентино, царапая кожу сквозь его меховые тяжелые крылья. Боль быстро сменилась чем-то иным — тягучим, горячим, как расплавленный мёд. Каждое биение сердца отзывалось пульсом в укусе, пульсом в груди, внизу живота, в каждом нервном окончании. Мир начал таять — зеркала расплывались, свет дрожал, звуки становились приглушёнными, будто всё происходило под водой. — Вот так, — прошептал Валентино, не отрываясь. Его голос звучал приглушённо, вибрировал где-то у самого уха. Он втянул каплю крови, язык прошёлся по ранке, и Энджел тихо застонал, откидывая голову. По спине пробежали мурашки, дыхание стало судорожным, грудь вздымалась быстро, будто он не мог вдохнуть достаточно воздуха. С каждым новым толчком крови его тело становилось чужим — лёгким, дрожащим, переполненным сладостной зависимостью, как будто в каждой клетке теперь звучало имя Валентино. — Папочка… — прохрипел он, голос сорвался на шепот, — я… я чувствую… тебя внутри…твой яд. — Так и должно быть, — ответил Валентино, едва слышно усмехаясь, его губы скользнули вниз по шее, где уже набухала крошечная отметина, словно метка. Энджел дрожал, прижимаясь к нему всем телом, ощущая, как мир вокруг сужается до одного дыхания, до одной пульсации — общей, спаянной, горячей. Укус пульсировал лёгкой болью, но под ней скрывалось нечто большее: экстаз, растворение, беспомощное счастье, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно. Бля...наконец то. Его яд это лучшее что я пробовал. Ни от чего так не едет крыша, как от его слюны...Мой личный сорт наркоты. Валентино сжал подбородок Энджела сильнее, заставляя его голову подняться выше, чуть запрокинуться. Кончики пальцев будто прожгли кожу, и Энджел тихо выдохнул, тело само изогнулось в подчинении. Взгляд Валентино встретил его — глубокий, безжалостный, как омут, в который невозможно не упасть. — Ты моя дрянь, — рыкнул он низко, дыхание обожгло мех, оседая внутри сладким страхом. — И я буду пить тебя до дна. До тех пор, пока от тебя не останется ничего, кроме того, что принадлежит мне. Это то, что паучок хотел слышать. То, в чём так нуждался. Каким бы Валентино падонком не был, Энджел знал что никто другой не сможет освободить его голову, так как делал это он. Трахни. Оттрахай, ведь я так люблю тебя. И похуй на всё. Воздух в гримёрке стал вязким, пропитанным запахом кожи, духов и пота. Тусклый свет ламп бился в зеркалах, отражая их движения — рваные, чувственные, слишком живые, чтобы их можно было спутать с чем-то посторонним. Энджел почти потерялся в этом потоке ощущений — губы Валентино жадно скользили по его шее, груди, по линии ключиц, оставляя цепочку поцелуев и ярких отметин на шерстке. Руки Валентино двигались без спешки, но с уверенностью того, кто знает, что делает. Он сжимал бедра, скользил по бокам, скручивал мех на животе и груди, будто проверяя, насколько глубоко может проникнуть под кожу, не только физически — но и мысленно. Энджел тихо выдыхал, не в силах говорить, только стонал, и эти звуки, приглушённые, хриплые, были для Валентино лучшей музыкой. А затем. А затем он вошёл глубоко и резко. Энджел зажмурился, но не из страха — наоборот, от осознания, насколько глубоко его затягивает. Все границы, которые он когда-то выстраивал между собой и Валентино, рушились с каждым новым прикосновением, с каждым шорохом ткани, с каждым вздохом. Это было больше, чем власть, больше, чем страсть — почти ритуал. Он чувствовал, как рука Валентино ложится ему на шею, чуть сжимает, задавая ритм, напоминая, кому принадлежит власть. Паучок не сопротивлялся. Он тянулся навстречу, отдаваясь без остатка. Он перестал быть звездой, шутником, героем сцены — стал просто живым существом, которое дышит, чувствует, горит. Не думает, не помнит ни себя ни своего имени. Сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть, а разум растворился в простом, необъяснимом ощущении принадлежности. Энджел был словно вырван из реальности. Навязчивые мысли, тревоги, страхи — всё отступило, растворилось, как дым в густом воздухе. Вокруг его лица клубился алый туман — плотный, вязкий, пахнущий чем-то сладко-гниющим и терпким. Это был яд Валентино. Он проникал внутрь с каждым вдохом, медленно оплетая сознание тонкими нитями опьянения. Казалось, сам воздух стал плотным, живым существом, которое обвивает его изнутри, наполняя каждую клетку тела, каждый сосуд. Красный дым дрожал на коже, словно дышал вместе с ним, оставляя ощущение жжения и холода одновременно. С каждой новой волной дыхания внутри нарастал странный, томительный восторг, будто яд не разрушал, а преображал — превращал его в нечто иное, более острое, более чувственное. Энджел чувствовал, как каждая клетка под кожей пульсирует в унисон с дыханием Валентино, как кровь в венах густеет, становится тяжелее, вязче. Он не понимал, где заканчивается его тело и начинается воля Вала. Всё слилось в одно. Он то ощущал жар, то вдруг проваливался в прохладную, вязкую бездну, где каждый нерв вибрировал, каждое движение отзывалось эхом. Его дыхание стало рваным, губы приоткрылись, пропуская сиплые, сдавленные звуки — то ли стоны, то ли жалкие, тихие выдохи. Яд не убивал — он опьянял. Он ломал сознание, оставляя только голое, обнажённое чувство. Ничего, кроме него. Ни мыслей, ни слов, только пульс — быстрый, неровный, отчаянный. Он больше не думал о проблемах, о Грете, о ребёнке, о том, как всё изменится. Всё это осталось где-то далеко за горизонтом, за стенами этой комнаты и клубного шума. В этот момент он был лишь телом, погружённым в крайний предел наслаждения и боли, ведомым Валом, который без остатка владел им. И это было лучшее, что с ним могло случиться — забыться, раствориться, отдать себя без остатка и наконец почувствовать хоть какое-то спокойствие и полноту, даже если только на миг. Всего на миг. В пылу ощущений, когда губы Вала оставляли горячие следы на его шее, Энджел вдруг тихо простонал, едва слышно, но настолько искренне, что даже сам удивился своей откровенности: — Я… я тебя очень люблю, — вырвалось из него, дрожащим голосом, полным подлинной боли и желания. Конечно. Что он еще мог сказать? Что он мог поделать? Порно звезда только и мог что отдаваться, как безвольная кукла. Он только и мог заполонить свои мысли другим, чем то реальным, но зато тёплым и знакомым - похотью, да наркотой. Но мысли о пугающем ответственном положении будущего его отталкивали, пугали, выбивали почву из под ног. И поэтому он сейчас со всей своей силой вцеплялся в Валентино, стараясь заполнить пустоту там где она была. Стараясь быть кому - то нужным.