Глава 1

      Пройдут годы, и шкаф для трофеев Офелия-холл будет скрипеть от веса всё множащихся Кубков По и медалей по фехтованию, завоёванных учениками. Год за годом учителя ботаники будут появляться осенью, чтобы весной исчезнуть — все до единого окажутся ядовиты до мозга костей. А после смерти Уимс директорское кресло постоянно будут занимать куда менее достойные люди до тех пор, пока в должность не вступит Бьянка Барклай.       Именно тогда начались постоянные сообщения.       К тому времени Уэнсдей Аддамс уже научилась мириться с существованием своего мобильного телефона — в основном потому, что могла просто игнорировать любой звонок или сообщение. В последнее время она даже предпочитала его хрустальному шару, в котором, к сожалению, не было функции «выключить звук». К несчастью для Уэнсдей, её друзья тоже знали о средневековых возможностях шара.       Когда однажды по ту сторону шара проявилось лицо Бьянки, Уэнсдей задала ей вопрос:       — Чем обязана столь неприятному вторжению?       Бьянка на мгновение взяла паузу, чтобы собраться, и ответила:       — Я тоже рада тебя видеть, Уэнсдей.       — Знаю. Для самого молодого директора в истории «Невермора» ты выглядишь слишком взрослой.       Бьянка усмехнулась:       — Я тоже скучала. Но ты, похоже, не особенно удивлена меня видеть.       — Раз уж я упорно игнорировала твои сообщения, то знала, что рано или поздно ты позвонишь Энид. Та, в свою очередь, расскажет тебе про хрустальный шар, которым моя семья досаждала мне ещё в годы учёбы в «Неверморе». И ты, конечно, выйдешь на мою семью. Они с радостью одолжат тебе его в обмен на сведения о моём нынешнем психическом и физическом состоянии. Иными словами, ты согласилась быть их шпионом.       Бьянка виновато улыбнулась:       — Ну… у них есть причины волноваться. Тебе, наверное, непросто, зная, что Тайлер добился сокращения срока и вышел досрочно. Тем более, никто не знает, где он сейчас. Он может затаиться где угодно.       Когда Уэнсдей ничего не ответила, Бьянка тактично сменила тему:       — Итак, … мне передать твоим родителям, что ты выглядишь бледной как всегда? Это ведь не будет ложью.       — Хорошо, — холодно отозвалась Уэнсдей. Но затем её голос потерял надменные нотки. — Честно говоря, меня всё же тянуло просмотреть твои сообщения. Ты присылала их без конца, и твоя отчаянность меня заинтриговала.       — Даже отрицать не буду. Я действительно в отчаянии!       Уэнсдей склонила голову набок. На миг ей вспомнилась юная, уверенная в себе Бьянка, которая была полной противоположностью Бьянке сейчас. И возможно, Уэнсдей была права ранее — Бьянка действительно повзрослела. Она это понимала, потому что годы обошлись жестоко и с ней самой, наградив её каплей… и тут Уэнсдей передёрнуло от отвращения — мягкости.       Слабости.       В её мысли без разрешения вторглось воспоминание прошлой ночи, почти так же, как когда-то приходили её подростковые видения.       “Уэнсдей, помоги мне. Пожалуйста.”       Она проявила мягкость и слабость, когда впустила его.       Уэнсдей вздрогнула.       К счастью, Бьянка не заметила внезапной бури в её душе.       — Слушай, у нас до сих пор нет учителя ботаники. А я слышала, ты возишься с растениями…       — Неправильная формулировка. Я никогда не вожусь, я всегда одержима. И я не учу, потому что умею делать сама.       Бьянка тяжело вздохнула:       — Так и думала, что ты скажешь что-то подобное, но у меня совсем нет подходящих кандидатур, — сказала она и после небольшой паузы добавила: — Кстати… чем ты вообще занимаешься с растениями? Я знаю, ты всегда их любила, но слышала, что ты ещё и работаешь с ними…       В тот день уже во второй раз Уэнсдей её прервала:       — Исследование для моего нового романа.       — А, понятно. Ну и как оно…       — Бьянка, — это был уже третий раз. С таким темпом Бьянка начнёт что-то подозревать. Нужно повесить трубку.       — Да?       Уэнсдей заметила на столе кусок чёрной ткани и осторожно подтянула его к себе.       — Передай моим родителям, что я сказала «ад».       — Ты хотела сказать «адьёс»?       Это было последнее, что услышала Уэнсдей, прежде чем накрыла хрустальный шар тканью.

***

      Уэнсдей уже какое-то время жила в одном из тайных убежищ дяди Фестера. Как и в разговоре с Бьянкой, незаконченный роман был отговоркой, которую она выдала своим чрезмерно заботливым родителям, когда те спросили, зачем ей переезжать. Её «Я уже взрослая» влетело в ухо отцу и вылетело из уха матери.       Она лгала.       Главной причиной, по которой она выбрала именно это убежище, была скрытая лаборатория. Идеальное место, чтобы привести в действие план мести, который начался с клятвы: «Обещаю, что тот, кто сделал это с тобой, будет страдать. Это будет медленно, долго и мучительно больно», — сказала она Вещи много лет назад.       План вынашивался долго, что было даже к лучшему, ведь ей всё равно пришлось бы ждать, пока объект мести выйдет из психиатрической лечебницы. Всё началось с осознания: если Хайда можно пробудить химическими инъекциями, значит, есть шанс, что тем же способом его можно уничтожить. Затем шёл этап исследований. Уэнсдей провела большую часть своего детства, выслеживая мать в стеклянной оранжерее Аддамсов, а также изучая цветы и растения. Но ей и в голову не приходило, что однажды придётся вникать в их химический состав. Именно этим она и занималась в свободное время, когда оно у неё появлялось: читала всё, что могла найти о растениях, и пыталась понять, как эти вещества связаны с работой человеческого мозга.       Третья и четвёртая части плана требовали помощи, и тут на сцену вышел дядя Фестер. Он не только предоставил убежище и лабораторию для химических экспериментов, но и с радостью предложил свои профессиональные навыки похищения совершенно бесплатно.       Две недели назад, в день, когда на свободу вышел один полумонстр, план, наконец, воплотился в жизнь. В ту ночь дядя Фестер намекнул на подарок, оставленный для неё в подвале, и умчался в лунную ночь. Уэнсдей с хищной улыбкой спустилась по лестнице в подвал.       И вот, он сидит, прикованный к стулу, с чёрным мешком на голове. Уэнсдей готова была поклясться, что уже видела эту сцену раньше.       Она сняла мешок.       — Привет, Тайлер.       Она не стала ждать ответа. Правая рука молниеносно метнулась к его шее, вонзая в кожу спрятанный в ладони шприц. Уэнсдей остановилась лишь за тем, чтобы услышать его вскрик и насладиться им, а затем нажала на поршень. Уэнсдей была не из тех злодеев, что тратят время на объяснения перед жертвой. Нет, она сначала била, а потом объясняла.       Когда до Тайлера, наконец, дошло, в какой ситуации он оказался, то он расхохотался:       — Что дальше? Пытки начинаются прямо сейчас?       Уэнсдей ждала этого вопроса. Естественно, у неё уже был готов ответ.       — Это и была твоя пытка. И она продлится до конца твоей жизни.       Улыбка сползла с его лица.       — Химикаты, которые я только что вколола тебе, не просто погрузят твоего Хайда в спячку, как раньше. Он умрёт и будет похоронен навеки. Но это ещё не всё. Теперь в тебе остался только Джекилл. Твоя светлая сторона. А знаешь, что у неё есть?       До полной активации химикатов оставалось ещё несколько мгновений, и Тайлер, всё ещё оставаясь тем, кем был до этого, а именно злой стороной себя, закипал от ярости.       Уэнсдей проигнорировала его убийственный взгляд и в завершение сказала:       — Совесть.       Вскоре после этого она вышвырнула его из убежища.       Это должно было стать последней горстью земли на могиле её плана мести.       Только вот не стало.

***

      Накануне того дня, когда с ней связалась Бьянка, в дверь постучали. Уэнсдей по ошибке решила, что это дядя Фестер, и открыла её безо всяких опасений.       Первое, что пришло ей в голову, когда она увидела Тайлера на пороге, это какие же всё-таки изменения могут произойти за две недели с живым телом. Она, разумеется, прекрасно знала процесс разложения трупа: за две недели тело наполнялось газами, краснело и раздувалось. Но напротив, за две недели с момента, как она похитила его и отпустила, Тайлер побледнел и, казалось, сжался в размерах. Взгляд его глаз мгновенно вернул её в тот момент, когда они впервые встретились — между ними тогда стоял дым и сломанная кофемашина. Он выглядел таким же беспомощным, как и сейчас. Но Уэнсдей помнила, что уже тогда он убивал людей, и её рука потянулась драматично захлопнуть дверь у него перед носом.       И тут она услышала его тихий голос:       — Уэнсдей, помоги мне. Пожалуйста.       Отец говорил, что её желание кого-то спасти, как гнилой палец на ноге, который она никак не может ампутировать.       Так он и остался ночевать в её убежище. Она пустила его в гостевую комнату. Только боги знают, зачем дяде Фестеру понадобилась ещё одна комната, и каких именно «гостей» он имел в виду, когда её строил. Судя по всему, у Тайлера уже несколько дней не было крыши над головой. Когда утром Уэнсдей разговаривала с Бьянкой через хрустальный шар, он всё ещё спал, и будить его она не собиралась, потому что не хотела делить с ним завтрак. Но к полудню она вспомнила, как сильно он исхудал.       Она ворвалась в гостевую.       — Тебе нужно поесть.       Тайлер уже проснулся и сидел на краю кровати. Шторы он не открыл, но солнечный свет всё же пробрался в комнату. Он поднял на неё взгляд, когда она вошла, и тогда Уэнсдей заметила круги под его глазами и впалые щёки, на которые не обратила внимания прошлой ночью.       — Если бы я знала, что ты уже проснулся, — сказала она, — то вышибла бы дверь.       Его плечи напряглись ещё сильнее.       — Прости, — прошептал он. — Я слышал, как ты с кем-то разговаривала, и решил, что не хочешь, чтобы кто-то знал, что я у тебя, поэтому просто спрятался в комнате. Потом, наверное, задремал и проснулся только сейчас, но я слишком устал и боюсь выходить, — он замолчал, а потом продолжил: — Я всё время уставший и хочу спать.       — Это либо недоедание, либо депрессия, — небрежно ответила Уэнсдей.       Тайлер издал слабый смешок:       — Скорее, депрессия.       На этот раз Уэнсдей не нашла язвительного ответа.       Он заговорил снова:       — Я никак не могу избавиться от чувства вины. Я помню всё. Звук их криков, панику в их глазах. Я до сих пор ощущаю вкус их страха, и меня от него тошнит. Я несколько дней скитался, а потом решил вернуться домой к отцу, но даже не могу представить, как взгляну ему в глаза и увижу разочарование. Я не хочу идти к психиатру, потому что всё время вижу лицо доктора Кинботт. Я пытался… пытался покончить с собой…       Уэнсдей, сама того не желая, зашла дальше в комнату.       — …но не смог, потому что хорошие люди так не поступают. Они не бегут от своих грехов через смерть, они живут, чтобы искупить их. Я даже думал попросить тебя убить меня, но не хотел марать твои руки в своей крови. Хотя, возможно, тебе бы это понравилось.       — Я ненавижу это.       Фраза выскользнула из её уст, как щупальца осьминога — питомца Пагсли, когда тот ищет добычу. И эта фраза нашла добычу в ней самой. Это потрясло её сильнее, чем Тайлера, а уж она-то была не из тех, кого легко застать врасплох.       — Не говори мне, что мне нравится, — продолжила она. — Потому что я это ненавижу. Ненавижу, что ты так хорошо меня знаешь. Именно поэтому тебе было так легко мною манипулировать.       — Я манипулировал всеми, Уэнсдей! — резко, почти крикнув, сказал Тайлер. — В заключении я притворялся милым, как и перед тобой. Только поэтому мне сократили срок, но всё было ложью. Я этого не заслуживал. Я заслуживаю быть в цепях!       — Так, как заковала тебя я? — Уэнсдей сделала ещё шаг. — Так, как твой мучитель Лорел Гейтс держала тебя в цепях в той пещере, пока не превратила в монстра?       — Но тогда мне нравилось быть этим монстром! — он выдохнул, а потом добавил: — Знаешь, удивительно. Ты действительно звучишь так, будто на моей стороне, хотя именно ты это устроила. Не то чтобы я тебя виню.       — Тогда зачем ты пришёл ко мне?       — Если бы я знал, — он пожал плечами. — Наверное, потому, что сейчас ты единственный человек на свете, кто понимает, что я чувствую...       Уэнсдей молчала, обдумывая его слова. В конце концов она решила, что он неправ. Но чтобы доказать это, ей пришлось бы признаться и в собственных ошибках. Этого оказалось достаточно, чтобы вывести её из равновесия, и она опустилась на кровать рядом с Тайлером.       — Ты неправ, — сказала она наконец. — Я не знаю, что ты чувствуешь, потому что не думала о последствиях своей мести. Я планировала её годами, но никогда не ожидала, что ты окажешься… таким.       — Но я всё равно заслуживаю наказания.       — Ты уже наказываешь себя прямо сейчас. Но также есть факт, что Лорел использовала тебя. А твой отец должен был рассказать тебе правду о матери, — она выдохнула и продолжила: — При этом о том, что сделала, я не жалею. Я всё ещё считаю, что мои химикаты могут быть потенциальным наказанием или лечением для хайдов. И, возможно, мне придётся обсудить это с Бьянкой или кем-то с ещё большими полномочиями.       — Только не дай ей это услышать.       — Она и так знает, что я о ней думаю.       Вопреки себе, Тайлер рассмеялся.       Уэнсдей покосилась на него и увидела того самого парня, который танцевал с ней на Рейвен. Того, кто заставил её досмотреть до конца фильм про блондинку-адвоката. Джекилла.       И всё же она знала, что его смех не продлится долго. Чувство вины будет жить в нём всегда. Настанет день, когда он снова будет рыдать без остановки. И он тоже это знал, потому что вдруг стал серьёзным.       — Так что мне теперь делать? — пробормотал он. — Куда идти? Я всё ещё не готов встретиться с отцом. И я не могу остаться здесь, в твоём доме.       Уэнсдей оглядела стену перед собой.       — Это не мой дом. Он принадлежит моему дяде. По правде говоря, я должна уехать, ведь я уже завершила свою месть.       — Правда? И куда ты направляешься?       — Домой.       Домой — к своей странной, мрачной, безумной семье с их тягой к маккабрическому.       Уэнсдей тихо прочистила горло. Иногда и сама она задумывалась о безумии своих идей. Тайлер нахмурился, когда она упомянула свою паровую гильотину; ей стало любопытно, как он отреагирует на это.       — Знаешь, — сказала она. — Твое присутствие могло бы отвлечь моих родителей… ну, от меня.       Её уши восприняли это как нечто немыслимое, не говоря уж о его. Тайлеру понадобилось время, чтобы набраться смелости и спросить:       — Ты имеешь в виду… я могу остаться с тобой и твоей семьёй?       — Только до того времени, когда ты будешь в состоянии встретиться со своим отцом, если захочешь, — быстро добавила она. — Моё предложение истекает через 30 секунд.       Тайлер покачал головой в неверии:       — Это… вау. Думаю, я буду дураком, если скажу «нет». Но что, если… если это не сработает? Если мне будут сниться кошмары, и я проснусь среди ночи, крича во всё горло?       Уэнсдей моргнула:       — Во-первых, моей семье это понравится, — сказала она, и Тайлер хмыкнул.       — А во-вторых, — она сглотнула и продолжила: — Благодаря Энид я стала лучше относиться к объятиям.