21 Семнадцать

Сырость, прохлада, запах, кажется, канализации. Каждый шаг и шорох провоцирует эхо, благодаря которому все движения слышны даже в другом конце здания. Обветшалые стены, писк крыс, разбитые окошки у крыши. На одном из них даже есть кровавый след, видимо, от того, что в него когда-то врезалась птица. Кто-то свистит, и этот свист напоминает мотив какой-то знакомой песенки. Песня старая, что-то похожее на фламенко, губная гармошка… Каблучки мужских ботинок цокают по каменному полу, словно наматывая круг. Слышно, как кто-то нервно нажимает на ролик зажигалки, наблюдая за игривым пламенем, которое то появляется, то исчезает. — Где он? — Напряжённым хриплым басом спрашивает мужик своего коллегу. — Момент. — Также нервно, но пытаясь это скрыть, отвечает второй, протягивая в сторону мужчины ладонь, будто успокаивая его этим жестом. Ещё три минуты громкого молчания и тишины, прислушивание к каждому шороху этого пустующего здания, и уже второй харчок на каменный грязный пол. Среди этой пустоши двое наконец слышат чью-то громкую одышку и тяжёлый бег. Перед ними появляется запыхавшийся парень, одетый в красную олимпийку «Адидас», старающийся не опереться от усталости на свои коленки, боясь выглядеть глупо. Быстрыми шагами к нему подходит мужчина с седой головой, с таким взглядом, словно сейчас схватит его за ухо. Нагибаясь к парню слегка ниже его ростом, он сквозь зубы говорит ему почти на ухо: — Выпрямись, блять, — он быстро оглядывает своего племянника глазами. — Хули опаздываешь? — Автобус, — тихо отвечает Платон. — Хуёбус, — седой мужчина оттряхивает ладони друг о друга и, резко натягивая наигранную улыбку, отворачивается к своему коллеге, и подводит к нему Платона. — Прибежал. — Меняет интонацию. В холодное помещение еле попадает свет. Лучи садящегося солнца пробираются внутрь через окна у крыши и подсвечивают макушки голов троих людей в здании. От этой темноты ещё более тревожно. — Платон же? — Подходя ближе и цокая каблуками ботинок, спрашивает взрослый мужчина. — Да. — Будто отчитываясь, чётко говорит Платон. — Ты мне скажи вот что, — он на секунду глядит на седого. — Это ты лысого парня направил к нам? Как его там? Сергей? — Да. — Ты где его нашёл? — прищуриваясь и держа руки в узких карманах тёмно-синих джинс, спрашивает мужчина. — Общие знакомые, — стараясь сдерживать серьёзный голос, скрывает страх Платон Князев. — Ага, — облизывая зубы как хищник, что-то там для себя понимает мужчина. Он ещё раз мельком смотрит на седого мужчину. Повисает тягучее молчание, и в этом перерыве уже явно взбешённый мужчина, чьё имя Виталий, закуривает сигарету, наконец пользуясь зажигалкой правильно, а не для развлекаловки. Он резко отдёргивает руку с табачным изделием в сторону и изучает молодняк с головы до ног в очередной раз. Платон сглатывает слюну, надеясь, что его страх никто не заметит. Но дёргающееся веко и бегающие глазки говорят сами за себя. Виталий срывается с места и, двигаясь к Князеву быстрым шагом, останавливаясь совсем близко, хватает его за шкирку красной кофты. — А почему этот Сергей таскает с собой на передачки своих дружков? — Шипит он ему в лицо. Изо рта у мужчины неприятно пахнет. — Ты не знаешь правил? — Знаю, — пытаясь не дёргать мышцами лица, Платон стойко справляется с нападкой, не сопротивляясь. — Тогда какого хуя?! — Виталий громко кричит в ухо парня. В то время дядя Князева, Вячеслав, стоит молча в стороне, позволяя поучать своего племяша, хоть и сжимая руки за спиной, иногда жалея о том, что втянул паренька в эти грязные дела. — Свяжись с Тихим и узнай, кто был с твоим лысым! — Кричит Виталий и наконец убирает свои большие руки. — Нихуя нормально сделать не можете, бестолочи, блять! Если хоть чё-то просочится, ты своими руками пойдёшь прикручивать детали к машинам, ты понял, блять?! — Понял, — говорит Платон, смотря себе под ноги. Около его потрёпанных кроссовок «Адидас» он видит железную крышку от бутылки пива и поджимает губы. — Свободен, — громко говорит Виталий, и эхо разлетается по пустому зданию. Он наконец присасывается к своей начатой сигарете, которая уже наполовину стлела. Князев разворачивается в сторону выхода и, напоследок ловя на себе порицающий взгляд дяди, шаркает подошвой кроссовок к ржавым дверям. Оказываясь на улице, Платон трёт шею, вспоминая то, как пару минут назад его встряс босс, и почти сразу начинает судорожно печатать кому-то сообщение. ~~~ От лица Яши Яковлева. 24 октября, 2018 год Блять, спотыкаюсь о порог подъезда, когда захожу внутрь. Надеюсь, что никто не видел. Ха, ебан. Придерживая лямку своего рюкзака, я лечу по лестницам вверх, и скоро, останавливаясь у чёрной уже знакомой двери, звоню в звонок. Усердно и несколько раз. Жую жвачку и смотрю на надписи на стенках. — Чё трезвонишь? — Спрашивает меня девочка, открывая мне дверь. Короткие шорты, распашистая футболка «Трэшер», носки в горох. Синеволосая смотрит на меня снизу вверх за счёт своего невысокого роста. Она как обычно ярко накрашена, стрелки почти до ушей. Сдерживает свою коварную улыбку, пытаясь сохранять серьёзное выражение лица. Ступает одним носком в грязный подъезд. Обращаю на это внимание, а потом слегка удивлённо смотрю на неё. — Ты заходить будешь или что? — Мотает головой, и синие волосы отливают чёрным. Языком я приклеиваю жвачку к верхним жевательным зубам и делаю шаг внутрь квартиры, где был вчерашним вечером. — Привет. — Говорю Еве, аккуратно ставя рюкзак в угол коридора. Она обнимает себя руками, рывком разворачиваясь ко мне спиной, и уходит на кухню. Эм, ладно. Я, типа, должен пойти за ней? Почему бы, блять, например, не поздороваться? Выдыхаю и, оставляя куртку на вешалке, иду за Фирсовой. — Напоишь чаем? — Спрашиваю шутливо. Она стоит ко мне спиной и даёт шанс обратить внимание на её бледные голые худые ноги. Под коленками даже слегка видны вены. Она что-то режет на доске. Где её родители? — Мы в молчанку играем? — Меня начинает доставать то, что я, видимо, должен читать её мысли. Ева поворачивается ко мне и своими пальцами с чёрным лаком кладёт в свой рот отрезанный кусочек сыра. Кажется, это гауда. — Ты вчера молча ушёл, — говорит Мальвина, тихо жуя кусочек сыра. — У меня были дела, ты знаешь, — говорю ей, опираясь поясницей на другую кухонную столешницу напротив неё. — Ты знала, что я уйду. — Ладно, — она отворачивается обратно к доске, и в глазах девочки я вижу не то чтобы обиду, но попытку привлечь моё внимание. Поджимая губы, и слыша то, что она опять пользуется ножом, я отталкиваюсь от кухни и делаю шаг к Фирсовой. Поправляю волосы и единожды шмыгаю носом. — Обиделась? — Спрашиваю её, зная, что синеволосая повернётся. — Ещё чего мне делать, — разворачивается с очередным кусочком сыра. — Тогда угостишь? — Поднимаю брови, читая в её тёмных глазах непонятного цвета интерес, но всё же оставшуюся попытку держаться холодной. Улыбаясь, я приоткрываю рот, находясь в шаге от Фирсовой. И, конечно, она кладёт кусочек мне в рот резким и немного напуганным движением. Жую сласть, радуясь тому, что Мальвина наконец растаяла. Мы пьём чай, она угощает меня бутербродами, я рассказываю ей о прошедших уроках, вспоминаю, что должен сделать домашку парню из параллельного класса. Она всё это время ела варенье из кружки и посмеивалась над каждым моим глупым словом, постоянно поправляя блестящий септум в своём носу. Каждый раз забываю, что у неё татуха на всё предплечье. Я уже был в её комнате, вчера как минимум. У неё всегда ужасно холодно, и окна открыты нараспашку. Она говорит, что ей так приятнее спится. Сегодня у неё даже заправлен диван. Я сразу подхожу к её рабочему столу, надеясь увидеть новые рисунки из её блокнотов, но почти всё убрано на полки. Хуёво. Разглядываю наклейки на стенке как раз этих полок и опять обращаю внимание на марихуану. И чё, ей совсем нихуя родители на это не говорят? — Как посидели вчера? — Спрашиваю Еву, которая поправляет одеяло на фиолетовом диване. — Надо было оставаться, и знал бы, — бурчит себе под нос. — Все уснули. — Ну, конечно, — я усмехаюсь. — Вы же удулись все. Всё в таком же согнутом положении она поворачивает голову в мою сторону, и я вижу искреннюю улыбку синеволосой. Поправляет последний уголок одеяла. Мне предстоит туда присесть? Не просто же так она это всё делает. — Зря ты не стал, — говорит бледнолицая и залазит на сварганную постель. Она лезет к стенке на коленках, виляя своей попой, якобы не специально. — Там будешь стоять? Выпрямляю плечи и, напоследок глядя в её окошко, иду к дивану. На секунду обращаю внимание на постер на стенке. — Чё за группа? — Щиты. Присаживаюсь на край дивана. Как-то, блять, неловко. У неё постельное бельё в голубой большой ромб. Пахнет здесь чем-то ядерно ванильным, что аж немного подташнивает. — У тебя родители-то вообще дома бывают? — Смотрю на Мальвину, которая опять поправляет септум. — Ну ясен хер. — Она садится в позу бабочки. Смотрим друг на друга с темноглазой, и я намеренно стараюсь сдержать улыбку, зная, что её рассмешит моё наигранно серьёзное лицо. Она также держит невозмутимое выражение лица. Мы, кажется, играем в гляделки. Фирсова не в курсе, что я в этой игре чемпион. Но не могу я долго на неё пялиться. Падаю на постель спиной и закрываю глаза, скрывая слегка смущённую улыбку. Хз, чё меня так сегодня кроет. Слишком сильно вхожу в роль, походу. — Ты зачем пришёл? — Спрашивает меня мелодичный голосок. — А ты нахера позвала? — Не открывая глаза, я расплываюсь в тупой улыбке. Я положил руки на кровать, раскинув их в стороны и согнув их в локтях. Слегка напрягаю ляжки, болящие после упражнений на физре. Чувствую каждую мышцу и на секунду от резкого расслабления ловлю себя на мысли, что мог бы щас заснуть. Как же мне, блять, начать нужный мне разговор? Это всё оказалось куда сложнее, чем я себе представлял. Нужно узнать слишком много, а всё вокруг будто давит на меня. Словно одно моё лишнее, блять, слово, и эта Мальвина разрыдается. Меня пробуждает вкус клубничного блеска, когда мягкие губы Евы касаются моих. Я даже секундно открываю глаза, чтобы удостовериться в том, что не провалился в сон. Также мимолётно вижу её бледное лицо, не отстраняющееся от моего, и ахуеваю. Я поддаюсь этому внезапному поцелую, который, скорее всего, Фирсова планировала заранее. Я лично нихуя не планировал. Теперь всё лишь сложнее. Я продолжаю лежать в той же позе, а Мальвина лезет на меня, садясь в позу наездницы. Чувствую её вес на себе и даже не понимаю, как вести себя дальше. Насколько хуёво, что я целуюсь с девчонкой, которая мне не нравится? Одно дело на хате после водки, другое в такой дневной и абсолютно интимной ситуации. Чувствую, как тонкие и холодные пальцы девочки лезут в мои волосы. Другой рукой она прикасается к моей щеке, а я непроизвольно кладу руки на её тонкую талию. Даже через её «Трэшер» я чувствую рёбра. Несмотря на то, что я об этом и не думал, ну, ладно, думал, но пиздец, как давно, ещё в лагере, не могу сопротивляться этому всему. Сука, ну нахуя же ты, Фирсова, это сделала? Она прикусывает мои губы, а я хочу привстать и посадить её к себе на коленки. Хочу потрогать её голую спину, хочу спустить руки на бёдра. Блять, как же я хочу… Стоп, блять. Яковлев, ебан! — Ев, Ев… — Я отстраняюсь от губ Мальвины, отворачивая лицо слегка в сторону и шепчу. — Как-то всё неожиданно это, — я пытаюсь говорить лояльно. — И пусть, — на выдохе говорит Фирсова, явно взбудораженная, и пытается опять меня поцеловать, но я уворачиваюсь. Вижу её непонимающий взгляд, тускнеющие и начинающие злиться глаза. Она наконец убирает свою руку от моей головы и рывком слазит с меня. Приходится поправить свои джинсы и быстро поменять позу, чтобы не было неких неловкостей. — Нахуя ты пришёл тогда? — Тихо и растерянно спрашивает Ева, голосом, будто упустила желаемое. — Ты где траву покупала? — Бью напрямую. — У кого, точнее. Ну, кто передавал? — Ты, блять, даже не попробуешь прикидываться? Оправдаться? — Она становится яростнее и взбешённо слазит с дивана. — Не извинишься? — Я должен извиниться за то, что ты сама меня поцеловала? — Мне забавно. Девчонки. — Ев, давай без такой хуйни. — На кой хер тебе инфа о траве? — Она сложила руки вместе, и я вижу, как её чёрные коготки впиваются в кожу одной из них. — Ты вчера отказался курить, а теперь захотел? Конечно, нахуя с моего приглашения это делать… — Да, блять, нет. — Сука, ну можно менее эмоционально. — У него брала? Ну, типа, он передавал? — Я показываю фотографию Серого. Ева сверлит меня недовольным взглядом. Она буквально не верит в то, что её отшили, и что мне нахуй не интересны разговоры о произошедшем поцелуе. Я пришёл за другим. — Ну? — Уже начинаю беситься я. — Я ебу, что ли? — Ёрничает она. — Это было на Дружбе? — Слегка трясу телефоном. — Ну, типа. — Бля, Ев, глянь внимательнее, пожалуйста. — Я вижу, что она специально, уже обидевшись, тупит. — Да я помню, что ли? Я просто пришла за гаражи, и мне сунули конверт, — она раздражённо жмёт плечами. — Конверт, да? — Да. Я уже было хочу уходить, но Фирсова, может, получая какое-то озарение свыше, добавляет: — Но этот парень точно не продаёт, — её голос больше не мелодичный. — Он тёрся с Рафой. — Рафой? — Останавливаюсь, корча лицо. — Рафа. Это днокл мой. Он как раз с Дружбы, но он точно не с котиками мутит. — С чем? — Слышала, что что-то с тачками. Воруют или что-то такое. — И вот он, да, — показываю ей ещё раз фото Серого. — Он с этим твоим Рафой тусил? — Не тусил, а тёрся, — она вглядывается в фото, где Смольников глупо сидит на кортах в подъезде и засовывает пальцы в рот, чтобы свистнуть. — Первый и последний раз его видела. — Благодарю, — я выключаю телефон и ухожу в коридор. Всё-таки я, наверное, тот ещё уебан. Я слышу за спиной её тихий топот. Будто кошка аккуратно шлёпает лапками. Чувствую, что обидел Еву, и надеюсь, что та не прибегнет к своим вредным привычкам. Она всегда в шортиках ходит, и я не мог не заметить шрамов на её бледных ляшках. Я завязываю шнурки на кедах, пока синеволосая стоит над моей душой. Хотелось бы поскорее покинуть это место и забыть вкус клубничного бальзама на своих губах. Блять, забыл спросить. — Ты извини, если чё не так, — говорю ей, выпрямляясь. Она молчит. Щас уже не наигранно обижается. — Белкина-то с вами вчера курила? Ну, Саша. — Пиздец, — Мальвина закатывает глаза. — Чё? — Твоя Белкина мою комнату обшарила, — бесится Фирсова. — Ваша компашка, блять. Всё, Яковлев. Вали. — Обшарила? — Да проваливай уже! — Она пихает меня в плечо, а я в последний момент хватаю свой рюкзак. Оказываясь в подъезде, я делаю несколько выводов. Во-первых, похоже, дело не в наркоте. Во-вторых, я гандон. Ну, и в-третьих, Белкина, похоже, тоже дура. ~~~ 26 октября, 2018 год Рафа, Рафа… Кто же ты, блять, такой? Как мне тебя найти, не имея должных связей в городе? Сука, а ведь у Серого и напрямую-то не спросить. Он итак уже на меня выебнулся, мол, достал не в своё дело лезть. Не знаю, чё меня так тянет в этом всём разобраться, когда сам понимаю, что лучше бы я сидел дома и не рыпался лишний раз. То ли от скуки городской, то ли от какого-то чувства преданности перед Серёгой. Он же мой друг, как никак. Возможно, зря я во всё это так окунулся. Теперь на матеше совсем не о том думаю. Даже училка заметила, что «витаю в облаках», это она так сказала. Когда Аверина мне что-то лепечет, так я вообще нихера не слышу. Может, уже сказать ей, что мои репетиторские услуги совсем не бесплатные? Бориса и Арсения опять не видно. Может, обосрались из-за того, как глупо в туалете себя повели? Или папа Смирнова его на цепь привязал в связи с сижками в школьном туалете. Это, кстати, не я их сдал. Делать мне нехуй. Могилёва не видел сегодня. Странно, что он как обычно не трётся у парты Сони. Может, ему уже в наш класс перевестись? Сэкономил бы на шагах. Смотрю я, что Любимова сегодня подавленная какая-то. Взгляд у неё усталый, волосы в низкий хвост убраны, сама не своя, короче. Может, что Женька нет? Эх, любовь, любовь… Голубки. Бля, а может у Стрелкиной Яси спросить за Рафу? Она ж вроде дружила с Евой, может, и знает чего. Хотя хуёвая идейка, эта разгалдит ещё, и весь город будет знать, что какой-то Яша ищет Рафу этого загадочного. Звонок. — Ты с Сашей не общался? — Надо мной сразу повисает фигура Любимовой. Видать, она ждала перемены весь урок, и думала лишь об этом. Трогает своими аккуратными пальцами край моей парты, пока я дописываю решение задачки. — С Белкой? — Наконец ставлю точку. Она обходит меня сзади и бесцеремонно присаживается рядом на свободное место. Я успеваю словить встревоженный взгляд Дианки с первой парты, которая, видимо, собиралась подойти ко мне за вопросом. Опять. — С Белкой, с Белкой… — Взбешённо выдыхая, соглашается Соня. — Так общался или нет? — Когда? — Складываю учебник алгебры на край парты. — Ну, на днях, не знаю. Ты в курсе, что она с Васей общается? — С Васей? — морщусь, удивляясь и слыша об этом впервые. — С моим Васей? С Моржом? — Ну, да-да. — Любимова достаёт свой телефон. — Вот. Она писала мне, что ему проспорила. Я забираю телефон одноклассницы и вглядываюсь в переписку. Зачем-то щурюсь, хотя со зрением у меня всё в порядке. Там диалог после её истории, где она вписаться хотела. Я тогда её ещё у Евы встретил, и ахуел, что она с Милуевым до сих пор дружит. Вспоминаются слова Евы про то, что она в комнате её шарахалась… — Морж бы сказал мне, — я возвращаю телефон Соньке, говоря уверенно, но внутри зарождаются сомнения. — А чё не так-то? — Ну ты не заметил, что её в школе нет? — Я, чё, слежу за ней, что ли? — Усмехаюсь и лезу в рюкзак, чтобы достать булку с повидлом, купленную двумя уроками ранее. — Она тебе не отвечает или чё? — Её папа пару дней назад искал. Мне пришлось наврать, что она у меня. — Чувствую я, что Любимова волнуется. — Она ответила мне вечером сухо, и всё. Я боюсь Соньке говорить, что видел Белку у Фирсовой. Их дружба вообще не моё дело, и вдруг взболтну чего не того. Но в голову теперь закрадываются вопросы насчёт того, чё ж у неё в жизни творится, что её аж батя искал. — Ну, а Моржу ты не писала, раз они «общаются»? — Я жую булку правой стороной и вопросительно гляжу на Соню. — Или чё, ты хочешь, чтоб я написал? — Так вы общались или нет? Ты так и не сказал, — она возвращается к былой теме. — Не-а, — вру, будто прикрывая Белкину. — Как в школе видел её последний раз, так и всё. — Жаль… — Она расстраивается. Звенит звонок на геометрию. — Ладно. Спасибо, Яш. — А Женёк-то где твой? — спрашиваю её, когда она уже подходит к своей парте. — Заболел. Ещё мне не хватало разбираться в том, куда Белкина запропастилась. ~~~ От лица Саши Белкиной. 28 октября, 2018 год Что может быть хуже, чем болеть в свой день рождения, когда твоим родителям на тебя плевать, семья разрушена, и жизнь пошла под откос? Даже представлять не хочу, что может быть паршивее. Честно, я даже забыла, что у меня день рождения, и вспомнила об этом вчера под ночь, когда на телефоне высветились фотографии с 2016 года. Там я и Сонька у меня на ночёвке с газировкой и чипсами. Мы всю ночь сидели в чат-рулетке и болтали с разными мальчишками, пролистывая мимо пошлых голых мужиков. Есть ощущение, что так уже не будет. Любимова пишет мне каждый день. Я отвечаю ей, но сухо. У меня в принципе нет сил кому-либо отвечать, ведь все прошлые дни я валялась с температурой и ужасной болью в горле. Прогулки по Крошкино дали о себе знать. Сказала ей, что я болею, но она не поверила. Докапывала меня про Моржа, про то, почему ей звонил мой отец. Я непременно всё расскажу, но не сейчас. Сейчас я хочу лежать в кровати, периодически засыпая и попивая тёплый чай. Ещё и за окном сегодня ужасный ливень. Льёт стеной, и деревья косятся под порывами сильного ветра. Во дворе не души. На часах день, а из-за туч кажется, что уже вечер. Приоткрываю окошко и чувствую озоновый запах. На нос попадает пара капель ливня, ударяя резко и колко. Захлопываю окошко. В квартире темно. В гостиной, конечно, играет телевизор, чтобы не чувствовать безвыходное одиночество. Такое ощущение, что все умерли. Будто я осталась в этом мире одна-одинешенька. Отец звонил мне два раза. Он пока не собирается возвращаться, и с какой-то стороны я его понимаю. Возможно, он не хочет видеть лицо той, кто сломал его добрый и спокойный мир. Лицо своей дочери, которую он зачал точно не ради того, чтобы та через почти 17 лет разбила его жизнь вдребезги. Но потом я задумываюсь и всё равно не понимаю, как два взрослых человека смогли поставить свои чувства и желания выше, оставив своего родного ребёнка на произвол судьбы. Он звонил мне и сказал, где лежат деньги. Спросил, как у меня дела, извинился, правда пока я не поняла, за что именно. Сказал, чтобы я ела и ходила в школу. И лечиться сказал. Отлично, конечно, что он мне все инструкции прочитал, это же то, что мне сейчас нужно. В пизду всё. Белкина, ты сама к этому привела. А чего ты ожидала? Думала, что мать расплачется, упадёт отцу в колени с извинениями, а тот в свою очередь во имя огромной любви простит её? Думала, что будет так? Даже не знаю, каким сейчас было бы моё желание, если бы я задувала свечи на торте. — С днём рождения Белка. Выздоравливай и будь счастлива. Все наладится. Обнимаю:) Это мне Надюха написала сегодня утром. От этого стало чуть теплее, но воспоминания о том, как она пришла в прошлом году сюрпризом, навеяли мне тоски. Прошёл всего год, а сколько всего поменялось. Когда я выздоровлю, я хочу с ней погулять. Узнать, что случилось в её жизни, почему они расстались с Колей. Как она смотрит на ситуацию с Яшей. Рассказать про свой раскол в семье. Я всё хочу ей поведать. Позвать, может, даже на ночёвку и делать макияжи всю ночь. Она, кстати, теперь брови менее тёмными рисует. Боюсь, что ко мне может наведаться Любимова с Могилёвым. Совсем не хочу сегодня принимать гостей, потому что, во-первых, болею, во-вторых, я совсем расклеена в душевном понимании этого слова. Это чувство, как после долгой и глубокой истерики, когда что-то в горле дерёт, лёгкие будто опустели, и каждое прикосновение к предметам ощущается в 100 раз сильнее. Трясущиеся руки уже ни раз чуть не роняли горячие кружки. Пью таблетку противовирусного и задумываюсь о том, насколько они действенные. Ещё ни разу, когда я начинала заболевать и выпивала такую пилюлю на всякий случай, она не помогала, и в итоге я валялась с температурой дома. Я вообще таблетки глотать не люблю, всегда страх, что подавлюсь. Чаще всего потом испытываю ощущение того, что она застряла в горле. Противно. Пока я усердно глотаю сухое лекарство, меня сбивает звонок в домофон. Я почти подавилась. Получается, что я могла умереть в свой же день рождения. Класс. Иду к трубке, чтобы спросить, кто мог ко мне пожаловать. Наверняка это Любимова наконец до меня добралась. Может, у меня даже немного поднимется настроение от того, что мы попьём с ней чай. Может, всё-таки принять сегодня гостей — это и не такая плохая идея? — Кто? — Спрашиваю я в домофонный телефон, опираясь плечом на стенку прихожей. Даже свет не включила, перепрыгнув через пары обуви. — Спустись, — в ухо бьёт мальчишеский голос. — Кто это? — Через шипение домофона, который искажает голоса людей, я не могу понять, с кем говорю. — Да Яша это, — будто чуть бесясь говорит парень. — Там ливень, — говорю ему и параллельно голова взрывается от того, что он стоит под моим подъездом. — Ну вот и спустись! Я мокну! Я кладу трубку на прежнее место и на пару секунд впадаю в ступор. Оглядываю свой вид в зеркале прихожей и по спине пробегает лёгкий озноб. Больная, в вытянутых домашних шортах, майка грязная. Пиздец. Я бегу в комнату, чтобы поверх этого кошмара накинуть спортивные штаны и кофту. Штаны приходится судорожно вытащить из мешка для физкультуры. Может, он уже ушёл? Зачем он вообще пришёл? Может, внизу стоят все мои друзья? Все из Крошкино? Может, Коля тоже пришёл меня поздравить. В душе зарождается какая-то странная, из ниоткуда взявшаяся надежда, что кому-то на меня может быть не пофиг. Я причёсываю волосы и скоро спускаюсь вниз. Уже на первом этаже я слышу, как капли дождя громко бьют по козырьку подъезда. Успокаиваю себя одним глубоким вдохом и стараюсь убрать эту возбуждённую мину, и сделать вид, что мне фиолетово. Открывая тяжёлую дверь, слышу знакомое пищание домофона, а перед собой не вижу никого. Растерянное лицо, бегающие глаза… Не мог же этот гад приколоться надо мной и убежать? Или, может, они все прячутся. Вижу пустую улицу и затопленный асфальт. Коричнево-болотные лужи и чей-то бедный оставленный самокат. Я остаюсь в дверном проёме, уже готовая идти внутрь и запереться в свой квартире до конца дней. — Чё так долго? — С той стороны двери появляется морда Яковлева. Я его просто не заметила, заслонив фигуру дверью. — Привет. — Как-то смущённо говорю ему я, теперь понимая точно, что никто кроме него не пришёл. Я закрываю за собой дверь, и когда она хлопает, я думаю о том, взяла ли я с собой ключи. Щупаю карман штанов и, к счастью, чувствую железки. — Ты болеешь, что ли? — Спрашивает Яша, щурясь одним глазом от того, что с его волос капает вода. — Да, — говорю ему и задумываюсь о том, как он это понял. Я настолько плохо выгляжу? — Как ты понял? — Ну, тебя в школе не было, — безразлично пожимает плечами и смотрит в сторону детской площадки. — А, ну да. — Киваю. — Любимова просто спрашивала. — Что? — Вспоминаю, что врала подруге. — Да там. — Он сливается с темы. Тогда зачем начал? Чего он сюда вообще припёрся? Если бы хотел поздравить, то уже бы это сделал. Может, ему просто не захотелось идти до дома и мокнуть дальше? Вижу же, что он из школы. Рюкзак, наверное, ещё тяжелее стал из-за дождя, учебники наверняка вымокли. Да и он сам весь замёрзший и сырой. С волос течёт холодная вода, а ему хоть бы хны. Яшка начинает рыться в заднем кармане джинс. Смотрит в сторону, чтобы спрятать глаза от моего непонимающего взгляда, и теперь медленно достаёт руку из кармана, будто боясь что-то сломать. На его ладони промокшая купюра в сто рублей, а на его лице некий стыд и разочарование с удивлением. — Ну, если высушить, то всё будет норм. — Он тянет мне купюру и натягивает улыбку, пытаясь смягчить ситуацию. — С днём рождения, кстати. Я забираю деньги и вздыхаю. Бумажка совсем размякла, и с ней надо быть очень осторожной, чтобы та не порвалась. — Это, типа, подарок? — Я поднимаю брови, разглядывая сотку. — Да не, это долг. Ну, помнишь, я занимал? Вспоминаю, как одалживала ему денег в столовке. А я уже и позабыла об этом. — Не стоило. — Поджимаю губы. Как-то всё это странно и неловко. Зачем ему было приходить в такой ливень, чтобы передать мне чёртовы сто рублей? — Да ну, я ж не уебан последний. Забавно. А мои наушники пиздить мы горазды. Ливень, кажется, совсем не собирается кончаться. Вижу, как Яковлев с сомнением смотрит во двор, и, видимо, пытается насладиться последними секундами в сухости под козырьком. Я уже начинаю мёрзнуть, да и чай мой уже, наверное, остыл. — Спасибо. — Говорю парню, и киваю, всё-таки задумываясь о том, какой он путь пережил, чтобы дойти до меня. — Ладно уж. Между нами будто висит какое-то напряжение. Словно он чего-то ждёт, а я должна ему что-то предложить… Я правда должна пригласить его на чай? Он правда не добежит до дома пару минут? Я, конечно, не хотела бы, чтобы он простыл, просто всё это так не кстати… Но его теперь ещё более чёрные от дождя ресницы так часто хлопают, что мне становится его немного жаль. — Не хочешь зайти? — Говорю ему и концентрирую всю свою аккуратность на купюре, лежащей в моей ладони. — Бля, ха! Ты не подумай, что я стою, и типа намекаю, — он отмахивается. — Ты не обязана, Белка, всё окей. — Ну, ты уже насквозь вымок, — оглядываю прикид темноволосого. — Да и у меня др. Что я делаю? Зачем зову его в гости, зная, что у меня там не прибрано, и вообще даже к чаю ничего нет? Куда пропало моё желание побыть в одиночестве? Он усмехается и смахивает с лица дождинки. — Ну, пойдём. — Только у меня даже к чаю ничего нет, — говорю ему, прикладывая ключ к домофону. Бля, у меня в туалете висит постиранное бельё, а он явно пойдёт мыть руки и умываться после такой прогулки. А в комнате кровать не заправлена, и на полу валяются учебники, вывалившиеся из сумки. На тумбе вовсе три кружки от терафлю. Хотя с чего я взяла, что мы пойдём в мою комнату? Надо закрыть дверь, когда придём. Он плетётся за мной по лестнице, и я чувствую, что ему самому не по себе, что он идёт ко мне домой. Чувствую, что скорее всего этого не было в его планах, и что, возможно, он просто не знал, как отказать одинокой имениннице. Отворяю дверь. — Ты подожди в коридоре минутку, — говорю Яше, секундно оборачиваясь. Он будто полон спокойствия, но в то же время и сам слегка взволнован. Он ещё не был у меня дома, хотя наверняка видел много квартир в своей жизни. Интересно, он представлял, как выглядит моё жилье? — У тебя родители не дома? — Тихо спрашивает он мне в спину, когда мы заходим внутрь. — Нет. Я снимаю кеды, оставляю бумажку в коридоре на тумбе и сразу бегу в туалет. Резкими и быстрыми движениями я снимаю с сушилки на стене лифчики и пижамы и оглядываю раковину, чтобы он не встретил перед собой бритвы, или, не знаю, ещё чего очень личного. Дохожу до своей комнаты и засовываю стопку одежды в шкаф. Закидываю кровать пледом, а на учебники забиваю. Я закрываю дверь хлопком, и возвращаюсь к гостю. Он выглядит так… Ну, не жалко, но… Не знаю. Щенячьи уставшие после школьного дня глазки изучают маленькую прихожую. Сразу спереди кухня, куда я и собираюсь его пригласить. Он даже не разулся. — Могу рюкзак на сушилку повесить, — предлагаю ему. — Надеюсь, там тетрадям не пиздец, — он ухмыляется. Рюкзак рюкзаком, но он и сам, если пойдёт внутрь, будет оставлять за собой лужи, а я не то чтобы хотела за ним потом мыть пол. — И куртку давай… Могу дать тебе одежду. С тебя вода течёт, — мотаю головой, осознавая масштаб проблемы. — Бля… — Разводит руки, осознавая то же самое, что и я. — Пиздец я сырой, реально, — его это смешит. — Ну только давай не юбку какую-то. — Ну, понятное дело, — забираю его куртку и несу в туалет. Приходится быстро порыться в родительском шкафу. Я стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы ничего не напоминало мне о тех, кто забыл про свою дочь в её праздник. Нахожу папину домашнюю футболку и футбольные шорты. Возможно, ему будет великовато, ведь мой папа ростом будет выше, чем Яковлев. — Всё, что нашла. — тяну ему одежду и смущённо чешу за ухом. — Я чайник поставлю, а ты… Ну, переодевайся тут. Я потом повешу одежду твою. — Спс. — Яша весело цокает языком, а я с каким-то особым волнением ухожу на кухню. Жму кнопку чайника. Щелчок, и кнопка загорается оранжево-красным цветом. Смотрю в окно и прислушиваюсь к неостанавливающемуся дождю, ведь знаю, что если повернусь, то скорее всего увижу Яшу без футболки. Вода кипит, я лезу в холодильник, а там мышь повесилась. Нахожу только мёд и кусок отрезанного огурца. Я не то чтобы в эти дни много ела и готовила себе. Было не до этого. Ладно… Мёд уже не так плохо. Ставлю банку на стол. Его нам отправила сестра папы из деревни. Наверное, он сейчас там. На середину стола я двигаю вазочку с оставшимся печеньем курабье и с парой конфет «Ромашки» и «Маскарада». Убираю кружку с остывшим чаем и вымокшим чайным пакетиком гринфилда. — У тебя папа футболист, типа? — Яша заходит на кухню. — Нет, фанат просто, — разглядываю шорты, которые ему чуть длиннее, чем нужно. — Это вообще его друга, вроде. Они на матче были и там в киоске купили. Мне кажется, что я впервые вижу Яшу не в штанах. Крепкие мальчишеские икры с тёмными волосами, шрам под коленкой и пара синяков спереди голени. Он завязывает шнурок на шортах, чтобы те не спали. — Присяду? — Спрашивает он, чувствуя себя точно не как дома. — Конечно, — в воздухе висит тягостная атмосфера. Я вообще к себе мальчишек, вроде, домой никогда не водила. И никогда не думала, что Яшка может тут оказаться. Когда он залетел в нашу с девочками комнату позапрошлым летом и прыгнул на мою кровать, я и подумать не могла, что парень будет пережидать дождь у меня дома в одежде моего отца. Стою к нему спиной, и знаю, что, скорее всего, он магнитики на холодильнике разглядывает. Там много привезённых из разных стран, в которых мы были семьёй, или куда родители летали ещё до моего рождения. — Ты была в Барселоне? — Удивляется он и встаёт со стула, чтобы рассмотреть цветастые картинки поближе. — Совсем маленькая. — Окунаю пакетик чая вверх и вниз. — Крутяк. — Он уставил руки в бока и теперь, оперевшись плечом на холодильник, смотрит на меня. Я гляжу в ответ на мгновение. Яша взъерошил свои мокрые волосы и теперь на его голове чёрти что. Почти каждый раз, когда я на него смотрю, пытаюсь увести себя от мысли, что он красивый. Я не могу о таком думать и от этого буду чувствовать себя ещё более растерянной. Всё-таки, я же не задумываюсь о том, что Могилёв тоже симпатичный? Аверину, в принципе, можно понять. Как и Еву, и Машу Валерьянову… Да и всех, кто по нему там сохнет. — Соня-то поздравила тебя? — Спрашивает он так, будто я с ней в каком-то разладе. — Нет ещё. — Не дави на больное, Яш. — Зато Надя писала. Я несу чашки на стол и мимолётно замечаю, что он хмурится. — Вы помирились? — Недоумевает кареглазый. Я совсем забыла, что он не в курсе о моих похождениях в Крошкино, если ему, конечно, никто не доложил. Как же выкрутиться? — Не знаю. — Да, Белка, лучше же всего прикинуться дурой. — Пожелала счастья и всё. Не так, как в прошлом году. — В том году вроде вообще уже снег лежал, нет? — Спрашивает парень, садясь обратно за стол. — Нет. — Я помню, как размышляла о том, как парень бы кидался в нас снежками. — Мы ходили с вами в «Детский мир». Такое странное ощущение внутри. Осознание, что Яша уже второй раз поздравляет меня с моим праздником вживую и в принципе находится в этом дне. Это толкает меня на мысль, что я уже и не помню жизни, где не было его. Он всегда где-то рядом. Далеко, но близко. Никогда не был мне другом. Был просто кем-то, кто существует в моём поле зрения. Был тем, за кем я наблюдаю больше всего из-за того, как сильно он отличается от меня. — Я помню. — Он отпивает горячий чай. — Коля ещё с Надюхой тогда были. Я не нарочно вспоминаю, как Яковлев рисовал мне на лице звёздочку. Помню, как вернулась домой и, обнаружив это, начала складывать пазлы в голове. Помню, что уже тогда закралась мысль о том, что это он оставлял мне рисунок звезды на конверте в лагере. Для меня всё ещё загадка, почему он так сделал. — Могу ложку для мёда дать, — пытаюсь быть гостеприимной. — Я конфету, можно? — Тянется пальцами к вазочке. Киваю. Может, мне это всё снится? Почему Яша Яковлев сидит на моей кухне и шуршит обёрткой «Ромашки»? — А Морж поздравил? — Спрашивает парень, сминая фантик в руке. Он отчего-то смотрит мне прямо в глаза, словно боясь упустить истину. Он почти прислушивается к моей интонации, думая, что я могу соврать. Но с чего бы мне ему лгать? — Нет ещё. — Я постоянно говорю «ещё», а с чего я взяла, что меня поздравят? — Да я проснулась недавно. — Мгм. — Пьёт чай. — Вы общаетесь, типа? — С Васей? Нерв в плече слегка дёргается и мышца напрягается. Почему-то мне не по себе обсуждать это с Яшей. Конечно, я не общаюсь с Грозным на постоянной основе, но воспоминания о том, что я спала у него дома, жрут мой мозг, а я ведь очень не хотела, чтобы об этом прознал Яша. А может, он уже всё знает и сейчас просто надо мной издевается? Опять делает какие-то свои выводы? — Ну, бля, да. О нём же речь. Почему он вообще об этом спрашивает? Откуда почва для такого вопроса? Мне даже хочется наврать, что да, не знаю, зачем… — Нет. — Говорю правду, ведь помню, что с Яшей всегда лучше начистоту. Он допил свой чай и теперь стучит пальцем по столу. Видимо, всё-таки было плохой идеей позвать домой парня. Нам совсем не о чем поговорить, и теперь мы оба будто в клетке, от которой у нас нет ключа. Он встаёт со стула и подходит к окошку. Руки по привычке заправляет в карманы футбольных шорт и, приближаясь лицом к запотевшему от дождя окошку, анализирует погоду. Там в общем ничего не поменялось. А мой телефон издаёт звук, оповещая об уведомлении из «ВК». Яша оборачивается, а я перехожу по баннеру в приложение. — Прикинь, только вспомнили… — Я читаю поздравление от Моржа. — Чего? — Яковлев хмурится, но я этого не вижу, слишком увлечена добрыми словами от приятеля. Кареглазый опирается поясницей на подоконник, слегка задевая горшок с цветком, принадлежащий моей маме. Рыпается, боясь уронить, и теперь придерживается руками. Я к нему спиной на стуле. «Белочка, привет, тебя с днюхой, с твоим днём! Ты давай больше ночами не шляйся а то вдруг я помочь не смогу:)) Здоровья тебе а то Надюха сказала ты заболела. В жизни чтоб счастья было много друзей дофига тусовок классных…» — Да Вася написал. — Бурчу под нос ответ на его вопрос. — Чё написал-то? «… Любовь найди свою чтобы все дни как в сказке были. Улыбочек бутылочек и цветочков. Давай Саня с днюхой тебя! Я обнял» Не могу скрыть улыбки. Так приятно, когда о тебе помнят. Я на секунду даже забыла о херовой погоде и о том, что сзади трётся нежданный гость. — Да поздравил просто. — Считаю, что не нужно просвещать парня в подробности. Выключаю телефон, но улыбаться не перестаю. Нужно убрать его кружку, голова спутана… Не могу отделаться от мысли, что Вася может стать мне очень добрым другом. И с ним тоже хочу погулять, когда поправлюсь. Может, даже втроём. С ним и с Надей. — Больно счастливая ты, — замечает темноволосый, всё также стоя у окна. Наверное, он не привык, что от него что-то скрывают. Он же, типа, друг для всех, все ему доверяют, за помощью к нему обращаются, всегда знают, что Яшка всё решит. И когда ему что-то не договаривают, он теряется. Будто даже злится немного и бесится. Держу пари, что из своего любопытства он бы мог и телефон у меня взять втихаря, чтобы всё прочитать. — Просто приятно, — оставляю пустую кружку Яши в раковине и разворачиваюсь к нему. Что, у меня и впрямь так светятся глаза от простых и добрых слов? А ведь он, Яша, и хорошего мне ничего не сказал. Я его чаем напоила, одежду дала, а он просто вкинул поздравление так, будто это вовсе и неважно. И вообще сюда он по воле обстоятельств попал. Скорее всего, уже думает, как убежать. Включаю воду, чтобы сразу вымыть кружку. Хочу взять губку, но неожиданно ощущаю тепло Яшиного тела. Он встаёт ко мне так близко, буквально впритык, прислоняясь своим плечом к моему, и тянется за моющим средством. Я озадачена, и в животе резко закрутило. Я чувствую, что его тело очень тёплое, похоже, он уже согрелся после ливня и чаепития. Даже не двигаюсь, боясь сделать хоть какой-то шаг. — Да я помою, — говорит он. — Ты именинница. Вот теперь он опять так близко. Он всегда близко в самые неподходящие моменты. Всегда касается меня, когда я витаю в других мирах. Или я начинаю витать в других мирах от его прикосновений? Если бы это был не он, наверное, я бы даже сейчас поддалась эмоциям, и обняла бы стоящего рядом. В нынешний период мне так не хватает обычного человеческого тепла. Отхожу назад. Я слишком боюсь его, и в моей голове пьяный туман. Присаживаюсь на стул, где ранее сидел он и разглядываю его спину. Он немного горбится, его лопатки как всегда просачиваются через футболку, и можно разглядывать очертания его спины. Мокрые волнистые волосы уже почти высохли и возвращаются в прежние непослушные завитки. Слышу звон кружки, когда он ставит её вверх дном около раковины. Когда там досушится его одежда? Сейчас я начинаю осознавать, как эта обстановка может выглядеть со стороны. — Как у Евы, кстати, посидели? — Неожиданно спрашивает Яша и вытирает руки полотенцем, оставаясь у раковины. — Ну, они все обкурились. — Невольно вспоминаю аромат, стоящий в убежище Фирсовой. — А ты? — Яш, я даже сигареты не курю, — я усмехаюсь с глупости его размышлений. — С чего бы мне курить травку? — Мало ли. — Пожимает плечами. Он правда думал, что я на такое способна? Боже, когда я успела заработать такое мнение у парня? Я же всегда для него была серой мышью, которая всего боится. — Перестань, — выдаю смешок, и ловлю себя на мысли, что хотела бы встать со стула и прислониться к его плечу. Просто на кухне довольно прохладно. Я проветривала. — Я вообще охренела от обстановки у Евы. — Ну чего ещё было ждать от Егора… — Он размышляет вслух. — С такой уверенностью можно о любом сказать. — С чего-то я защищаю Милуева. — Даже обо мне? — Игриво поднимает брови, и я вижу его клыки. — О тебе особенно. — Дразливо мотаю головой. — Ну и какого ты обо мне мнения, — он наигранно бесится. — Опять. Я игнорирую парня, и хватаю из вазочки курабье. За эти пару минут мне удалось расслабиться хоть на чуть-чуть, но, увидя на подоконнике цветок мамы, я вспомнила, что в моей жизни всё далеко не сладко. Она до сих пор мне не звонила, а на часах уже доходит четыре. Решаю проверить телефон. В прошлом году всё было иначе. Меня все поздравляли, а сегодня все молчат. Может, я убрала из профиля дату рождения, и никому не пришло уведомление? Оказывается, Соня мне писала пару минут назад. Как я упустила звук сообщения? Я читаю только первое сообщение, зажимая диалог. Хочу оставить поздравление на потом. Прочитать его, когда буду одна. — Саша, я заболелаааа — Дома с темпой!!! Видимо, сейчас почти все слегли. Кажется, секретное поздравление от лучшей подруги, которое я успела придумать в голове, идёт крахом. Поджимаю губы и пытаюсь не показать, что расстроилась тому, что построенные ожидания развалились с треском. — А ты почему в Крошкино тогда уехала? — Яковлев бьёт мне вопросом в лоб, отвлекая меня от диалога с Любимовой и будто пуляя мне в лицо снежком. Блять, кто ему сказал? Почему он решил спросить об этом сейчас? Мы, вроде, закончили тему той ночи, и я уже успела выдохнуть, и обрадоваться, что мы не стали обсуждать мой остаток вечера. Ну, не мог же Морж ему сообщить… Я же его просила. Я хмурюсь и вижу его укоризненный взгляд. Почему он так на меня смотрит? Как-то слегка непонимающе и, возможно, даже разочарованно. — Так получилось, — настроение снимает, как рукой. Встаю со стула и отодвигаю вазу на место, чтобы занять свои руки. — Я же тебе сказал написать мне, если что. — Он складывает руки на груди. — Яш, — я хочу на него наругаться. Хочу даже предложить ему пойти домой. Готова даже подарить ему эту одежду, лишь бы не вспоминать тот день. — Уже без разницы. — Когда я тебе отказывал? — Он не наезжает. Просто ведёт диалог. А я это вижу совсем под другим углом. — Кто тебе вообще сказал? — Я бешусь. Бешусь, потому что опять получается так, что он знает обо всём. Он кого-то спросит, ему ответят. Ему нужно узнать информацию, он получит. — Бля, Саш, ты вообще какой-то хуйнёй маешься. — Он нащупывает в кармане коробку с сигаретами, которую успел туда переложить из мокрых джинс. — Хуйнёй? — Какого хера ты так говоришь в мой праздник? — Ты оставил меня на той хате с укурышами и сейчас ещё обижаешься, что я тебе не написала? Он не знал, что бьёт мне по-больному. Не знал, что в тот день мой мир буквально разрушился, и я до сих пор сижу в чёрной глубокой дыре. И он не виноват, что не знал, не виноват, что его задевает моя отстранённость, но сейчас меня сильно раздражает, как он напоминает мне о том дне в мой день рождения. Хотя, может, я и сама себе придумала, что его это обижает, чтобы почувствовать, что я хоть кому-то важна. — Ты пришла к Егору, схуя я был должен рушить твои планы? — Он забавляется в улыбке. — Белкина, у меня помимо тебя свои дела тоже есть. — Ты говоришь так, словно я всю твою жизнь занимаю. — Я не о том, — он раздражённо вдыхает, теребя свои волосы. — Бля, ну, я не так сказал. Погоди. Я к тому, что у меня были свои дела. Я просто физически не мог позвать тебя с собой. — Да ты и не обязан, — мне всё это начинает казаться полнейший бредом. Цапаемся как кошка с собакой опять на ровном месте. Дело в том, что мы не умеем выражать свои мысли правильно? Или в том, что на самом деле нам просто друг с другом не совладать? Или, может, мы стали друг другу так важны, что теперь всё ощущается острее обычного? Бля, Белкина, ты о чём вообще? — Ну, сейчас же я стою здесь. — Он успокаивается, наверное, понимая, что сейчас из себя выхожу я. — И что дальше? — Сжимаю зубы и иногда прикусываю щёку внутри. — Бля, ну, как, что дальше? Белка, я для прикола, что ли, здесь? — Ты пришёл отдать мне долг. — Ресницы трясутся, губу изнутри я тоже прикусываю. — Даже Морж написал мне больше добрых слов, чем сказал ты. Он разводит руки в стороны, буквально не понимая этого глупого сравнения с Васей. Я и сама не поняла, к чему это сказала. Признаться честно, я всё же надеялась, что он скажет мне хотя бы два пожелания. — Мы всё равно даже не друзья, Яш, — говорю ему через непреодолимую дрожь в голосе. — Ты можешь не париться по поводу Крошкино, и вообще всего. Ты можешь идти домой. Я жалею о том, что говорю это буквально через секунду. Назад дороги нет, и наверняка после этого он и не захочет со мной говорить. Он явно помнит мои слова о ненависти, и удивительно, что после того мы всё ещё могли сохранять контакт. Но в моменте я начинаю бояться, что сейчас он и правда уйдёт. Я не вижу у него раздосадованного взгляда или грусти на лице. Вижу лишь его анализирующий, будто горящий, взгляд. Вижу, как напрягаются его скулы, и как он крепко держится за край кухонной столешницы. Смятая пачка сигарет валяется рядом с его рукой. Она выглядит тщетно. В общем-то, подходит этой гнетущей обстановке. Мой поток мыслей сбивает звук. Я сошла с ума, или мне не кажется, что кто-то отворяет дверь. Я слышу, как железный ключ от квартиры делает уже второй оборот в нижнем отверстии, и мои глаза лезут на лоб. Я резко хватаю Яшу за плечо и, паникуя, веду по коридору к своей комнате. Всё, что я успеваю, это показать ему жест «тише», прикладывая палец к губам, и запихиваю его в свою комнату. — Дочь? — Громкий папин голос зовёт меня в прихожую. ~~~ Папа ставит свечи на торт. Я сижу на стуле, где ранее был Яша, и стучу пяткой по полу. Правая нога предательски дёргается, а указательный палец левой руки отбивает ритм по коленке. Я прислушиваюсь к каждому шороху, и боюсь, что Яковлев может выйти в любой момент. Как это будет выглядеть для отца? Оставленная раскисшая дочь привела в дом какого-то парня, который уже бесцеремонно одет в одежду её папы. Блять, одежда Яши в туалете! Как же всё плохо. Мало того, что обстановка абсолютно для меня страшная, так ещё и напряжно просто по факту видеть отца. Я не понимаю, что он ко мне чувствует. Питает ли обиду? Злится за то, что всё разрушила? Он поздравляет меня с днём рождения, потому что должен? — Уже семнадцать. — Говорит папа добрым голосом. — Время летит. — Это точно, — уверена, что он тоже слышит в моём голосе нервные нотки. Сейчас смотрю на его спину. У него не видно лопаток, как у моего приятеля, потому что отец даже не снял свою кожаную куртку. Кажется, он не собирается оставаться дома. Хоть бы это было правдой. — Будешь праздновать? — Спрашивает отец, разворачиваясь ко мне с тортом, на котором уже выставлены семнадцать свечей. — Я ж болею. — Горблюсь и пожимаю плечами, всё ещё боясь смотреть ему в глаза. — Ну, когда выздоровеешь. — Ставя тарелку с праздничным десертом на стол, он достаёт из кармана зажигалку. — Не знаю. — Сегодня ужасный день. Правда, мне стало легче от того, что папе всё-таки не всё равно. — Скорее всего, нет. Он поджигает свечи. От папы пахнет сигаретами. Для меня это уже такой привычный аромат. Все вокруг меня курят. Один курящий вообще прячется в моей комнате. — Придумала желание? Точно, у меня же сегодня есть право на желание. А я даже не успела подумать, чего бы правда хотела из-за всей этой окружающей меня суматохи. Вздыхаю и понимаю, что в голову лезут только несвершимые вещи. Например: отмотать время назад и не позвонить матери в тот летний день. Возможно, всё было бы иначе. — Да, — я вру папе и планирую загадать первое, что придёт в голову. — С днём рождения, дочь. — Осмеливаюсь взглянуть в его лицо и вижу его тёплую и знакомую улыбку. — Задувай. Тратя все свои силы на этот выдох, я стараюсь сдержать слёзы и подступающий к горлу ком. Как бы он не улыбался, его глаза грустны, а сердце точно разбито. Я загадываю, чтобы папа был счастлив. А я сама как-нибудь разберусь. Он хлопает в ладони пару раз, а я через силу улыбаюсь. Чувствую, как отцовская тёплая рука прислоняется к моей макушке и гладит меня по голове. Кажется, будто мне снова 6 лет. Я закрываю глаза, и мне приходятся напрячь челюсть, лишь бы не заплакать. А под веками уже тепло. — Саша, ты прости. — Говорит папа, и я открываю глаза. От этих слов больно ёкает в сердце. — Но я должен сегодня уехать. Нет, это ты прости меня, папа. Прости, что я сломала нашу семью. Прости, что не дала тебе спокойной жизни. Прости, что сейчас вру тебе и прячу одного дурака в своей комнате. Прости, что иногда курю, что порой ругаюсь матом. Я понимаю, что я не та дочь, о которой ты мечтал. — Всё в порядке, — поджимаю губы и киваю ему. — Я всё равно рано лягу спать. У меня голова болит. Ещё я иногда боюсь, что Яковлев может всё слышать. Боюсь, что отец поднимет насущную тему и кареглазый обо всём узнает. Я не хочу, чтобы он знал. Чтобы хоть кто-то был в курсе. — Позови Соню, — он опять улыбается. — Она болеет, — я улыбаюсь ему в ответ. И теперь мне так жаль, что иногда я проходила мимо кухни, видела отца с планшетом, и вместо того, чтобы поговорить с ним о прошедшем дне, забивала на всё и пряталась в своей спальне. Что иногда бесилась, когда тот заходил в мою комнату и молча смотрел в окно. А сейчас такого уже не будет. Папа смотрит на наручные часы и хмурится. Похоже, ему правда пора. Он черпает пальцем руки крем с верхушки торта и сразу его облизывает. — Проводишь? — Карие глаза папы изучают моё лицо. Наверное, он всё ещё видит маленькую девочку, которую когда-то учил кататься на изумрудном велосипеде. — Конечно. — Зайду в туалет только… — Нет! — Останавливаю его резко и сама понимаю, что звучу напугано и странно. — Там… — Ладно, — он выдыхает с усмешкой, кажется, думая, что там связано что-то с девчачьими штучками. — На заправке зайду. Надеюсь моё лицо не показывает сильнейшее облегчение. Ненароком поворачиваюсь в сторону своей комнаты и уже думаю о том, чего бы там мог найти Яковлев. Отец надевает свои большие ботинки, которые велики мне аж на пять размеров. Пользуется ложкой для обуви и отряхает руки от взаимодействия с обувью. — Мама не звонила? — Вдруг спрашивает он. Внутри колет. Больно из-за того, что родной матери развлечение оказалось важнее своего дитя. — Нет. — Ладно… — Он говорит это на выдохе, резко хватая меня за затылок и прислоняя к своей горячей отцовской груди. Руки папы. Такие большие, будто необъятные. Всегда казалось, что он может обнять весь мир. В детстве, сидя на его руках, я тёрлась лицом о его щёки и говорила, что тот похож на ежа. Щетина после бритья кололась, он смеялся и щекотал меня за бока. Тогда он ещё мог поднять меня на руки. Смог бы сейчас? Думаю, что да. В его руках я всегда могла спрятаться от боли, но сейчас, именно сегодня, его родные руки лишь пробуждают во мне все самые режущие чувства. Когда я закрываю за ним дверь и удостоверяюсь, что он ушёл, глядя в дверной глазок, ком в горле побеждает, и я не могу сдержать горьких слёз. Сажусь на пол прихожей, опираясь на входную дверь, и прикрывая рот ладонью, тихо плачу. Хотя хотелось бы громко. Руки раздражающе трясутся, и я схватываю их в замок, пытаясь так уменьшить дрожь. Смогу ли я когда-нибудь отделаться от пожирающего чувства вины? Вины за то, что сейчас все мы чувствуем эту обжигающую боль. В моей комнате Яша, и поэтому я не могу оставаться здесь долго. Я вообще его прогоняла, вообще ему гадостей наговорила. Он попал под горячую руку, и я думаю, что он уже успел подготовить свою колкую речь. Или же, когда я открою дверь в свою комнату, Яковлев не скажет мне ни слова. Быстро переоденется и уйдёт, ничего не сказав. А может, ему вообще похер, и мои слова его ни капли не задели, потому что для него это и есть правда. Я умываюсь. Разглядываю себя в зеркале, и мне саму себя становится жалко. Сколько всего хранится в этой голове. Иногда хочется быть фарфоровой и уже треснуть наконец. Покрыться чёрными трещинами, как в той короткометражке с ютуба про семью кошек. Нажимая на ручку двери, я готовлю себя к худшему. Не знаю, куда хуже, но я уже убедилась, что хуже может быть всегда. Хочется закрыть глаза, чтобы не встречаться с его взглядом сразу. Но меня никто не сбивает с ног. Никто не посылает меня нахуй. Никто не толкает меня в плечо и не отодвигает с пути. Я открываю глаза и вижу Яковлева, валяющегося на моей кровати и читающего «Дубровского». Эта книжка валялась у меня около кровати, ведь я перечитывала её не так давно. Вижу его сосредоточенное лицо, вижу, что он лежит в развалку и удивляюсь. Удивляюсь его спокойствию, его расслабленности и тому, что он не сбегает сразу. Я тихонько захожу внутрь, будто не в свою комнату, и, подходя ближе, мы наконец друг на друга смотрим. Он слегка задирает голову, чтобы посмотреть мне в глаза, и я опять обращаю внимание на его чёрные реснички. Присаживаюсь на край своей кровати около его ног, а он следит за моими действиями. Сейчас вижу лишь его заинтересованные глаза, ведь остальную часть лица закрывает книжка. — Там папа торт принёс. — Говорю ему, теперь надеясь, что всё может забыться само собой. — Будешь? — Буду, — говорит Яша. Я не вижу его улыбки, но по глазам вижу, что он в ней расплывается. Возвращаюсь с тортом. Он всё так же лежит с книжонкой. Царь. Присаживаюсь на прежнее место, но теперь с тарелкой, на которой лежит большой кусок торта и две чайные ложки. Это что-то очень кремовое, с малиновой прослойкой. Он поднимается в сидячее положение и теперь сидит почти что за моей спиной, ведь я около его коленок. Он опирается левой рукой на кровать, а правой берёт предложенную ложку. — Давай, ты первая. — Говорит он и тыкает ложкой в сторону торта. — Что? — Пробуй. Твой праздник. Смотрю на него и почти закатываю глаза от его безобидной глупости. Ладно, отламываю себе кусочек и пробую десерт. Вкусно и сливочно. Тычу ложкой в торт, чтобы он тоже попробовал. Отламывает кусище. Распробывает и начинает улыбаться, кивая, сообщая так о том, что ему вкусно. — Приятного, — говорю ему. — И тебе. Из-за его странного сидячего положения я рукой чувствую, как он дышит. Чувствую, как его грудная клетка поднимается вверх и опускается вниз. Кстати, под моим спортивным костюмом всё ещё грязная майка и растянутые шорты. — Я щас пойду, — говорит Яша, кладя ложку обратно на тарелку. Он подгибает к себе ноги и, чуть толкая меня случайно, поднимается с кровати. — Мне уроки ещё делать. Я прикусываю нижнюю губу изнутри, пряча глаза и волнуясь, что он пытается сбежать пораньше из-за моих слов. Я бы так и сделала. Тоже складываю ложку с лязгом на тарелку рядом с его. — Принесу тебе одежду, — быстрым шагом ухожу до туалета. Когда я вижу себя в зеркале вновь, осознаю, что через пару минут прочувствую одиночество сильнее, чем могла бы сегодня. Стены начнут давить, а игнорирование матери опять доведёт до слёз. — Ещё немного влажная, — тяну ему одежду и не понимаю сама, констатирую факт или пытаюсь так оставить его у себя ещё на чуть-чуть. — Да мне тут пару минут идти, — забирает вещи. Яковлев поворачивается ко мне боком и, совсем не стесняясь, стягивает с себя футболку моего отца. Тонкая, но подкаченная талия юноши. Всё ещё слегка загорелые бока с лета. Я ухожу из комнаты, чтобы унести тарелку с праздничным десертом, и чтобы не видеть обнажённого парня. Встречаю его уже в прихожей. Он не стал надевать куртку, оставив её в руке. У него такое спокойное лицо, будто ничего не произошло. Будто я не выгнала его из дома, будто не обесценила его поступки. — Извини меня, — говорю ему искренне. — Забей вообще, — он расслабляет брови и напрягает правый уголок губ. — Не думай даже об этом. Всё норм, Белка. — Я не то имела ввиду, — зачем-то оправдываюсь. — Просто… — Да я понимаю. Я тоже часто говорю сгоряча, — он улыбается, и непонятно, наигранно или искренне. — Просто в следующий раз прислушайся ко мне. Пожалуйста. Я не киваю и не говорю ничего больше. Это значит, что мы всё ещё можем общаться? Это значит, что он меня не возненавидел? В следующий раз? — С днём рождения, — говорит Яковлев и открывает входную дверь. — Не грусти только. Я прощаюсь с Яшкой и через глазок вижу, как быстро он бежит по лестнице вниз. Внутри какое-то опустошение. Кажется, я совсем не хотела, чтобы он уходил. В кармане штанов я нащупываю его пачку сигарет, которые я в последний момент убрала с глаз отца. ~~~ От лица Яши Яковлева. Эх, Белкина. У тебя и правда херовая днюха. Ещё и я полез со своим допросом, тоже надо было бы подумать башкой, что это ни к селу, ни к месту. И нахуя она тогда Соне напиздела, что с Васей дружит? Ну, наверное, она бы мне не наврала, ведь так? Когда мне тогда Надюха написала ночью, что Белка в Крошкино, я не то, что ахуел, я даже выхуеть до сих пор не успел. И ведь додумалась она сесть на электру и в ночь поехать хуй пойми куда. Что у человека должно такого случиться, что она идёт на такие крайние меры? А может, ей просто Морж нравится? До сих пор не пойму, чё она мне тогда не написала, я бы уж что-нибудь да придумал. Мы же не чужие люди, чего только не происходило уже. А как про друзей она сегодня сморозила? Хз, сам не знаю, как на это реагировать. Я её тоже подругой назвать не могу, мы с ней общаемся только периодически, и то, если общаемся, то срёмся. Не стал я подслушивать, что у неё там с отцом. Представил, как со мной бы так поступили, полезли бы в мою семью, и тошно стало. Её это дела, её семья. Если бы Белкина хотела, она бы сама меня в них и посвятила. Ну, может, когда-то. Комната у неё приятная. Правда, чувствуется, что она болеет. Кружки там, салфетки, но я не из брезгливых, мне вообще похуй. Даже если и заболею, то возьму побольше домашек за бабки и подзаработаю. Видимо, Саша на окошке любит сидеть. Там следы от ручки синей, плед валяется, на окне отпечатки её пальцев. Вообще, когда она меня в комнату запихнула, у неё шкаф открылся, и оттуда с полки комок одежды выпал. Ну я уж не стал лифчики её рассматривать, но пижаму в полоску подметил. Друзья, не друзья, но я сам не понял, чё я ей даже слов хороших не сказал. А ей это ещё и важно, оказывается, было. Торт, кстати, вкусный вообще. Но я уже себя наглым слишком почувствовал, потому и свалил. Да мне и правда домашку делать надо, время вечер. А я же ещё хотел про Рафу чё-нибудь да узнать. Когда выхожу из падика Белки, встречаю, блять, Арсюшу. Я вижу, как опёздол замедляет свой шаг от удивления, а я наоборот его ускоряю. Он за мной один точно не побежит. Но хуёво, конечно, что мы с ним тут так встретились. Не знал, что он живёт здесь. ~~~ От лица Саши Белкиной. «Саша, я тебя очень люблю и я надеюсь, что ты об этом знаешь. Мне очень грустно, что сегодня я не могу быть с тобой рядом, что я заболела, и что ты тоже болеешь! Когда будем здоровы, мы обязательно с тобой затусим, и вообще, может отпразднуем твое др со всеми ребятами!!! Ты самая чувственная, самая добрая, смелая и крутая девочка, я тебе желаю оставаться такой, самой собой, несмотря на все невзгоды. Я всегда рядом, Саша, и я тебя крепко обнимаю!!! Люблююююююю<3» От Сони Любимовой. «Привет, Саш, поздравляю тебя с твоим праздником. Ты лучшая коллега по парте и с тобой я даже не хочу делить ее строго пополам. Имею ввиду ты можешь и на мою сторону залезать. Ты смешная и я надеюсь, что мы с тобой досидим до конца школы вместе. Удачи, здоровья и любви. В школу принесу шоколадку, ок? Послушай ещё этот тречок, такой добрый. Вселенная бесконечна? — Noize Mc» От Жени Могилёва. «С днюхой тебя, Саня!» От Назара Ковалёва. «Поздравляю, удачи на ЕГЭ и сил за партой с Могилёвым:)» От Марка Лисина. «Белка, я бы тебе тюльпанов нарвал, но щас уже осень и они уже не цветут! Ты ваще забавная девчонка мы тебя все любим:)» От Серого. «Хай. С др)» От Фимочки Берёзовского. «Привет Саша, ты не знаю помнишь меня или нет но мы в лагере были вместе. Крепкого здоровья, друзей рядом преданных, чтобы вино рекой лилось. С днём рождения! Ты кстати с Яшей дружишь до сих пор?» От Георга Давтяна. «С днём рождения! От Лины тоже.» От Виты. «Саня, привет, так давно не виделись. Празднуешь в этом году? Если да, то кайфово вам посидеть. Ниче не бойся, у тебя все точно будет. Поздравляю Белка.» От Кольки Виника. И как же я ошибалась, грустя сегодняшним днём. Я вообще решила не брать во внимание тот факт, что все, возможно, учатся, и ещё не успели добраться до телефонов и увидеть уведомление от «ВК» о моём семнадцатилетии. От каждого присланного сообщения мне становилось всё лучше, и я потихоньку забивала на гадости сегодняшнего, уже почти подошедшего к концу, дня. Да, всё не так, как в прошлом году. Да, сегодня вечером я одна. Буду есть свой торт с чаем и, может, смотреть какой-нибудь глупый девчачий фильм. Но ко мне приехал папа, и надеюсь, что моё загаданное желание сбудется. Конечно, я представляла всё иначе. Думала, что я со своими приятелями завалюсь на вписку, опять получу долю адреналина от того, что на фоне будут маячить неизвестные пьяные мальчишки, а в туалете, может, даже встречу какую-нибудь расслабленно валяющуюся девчонку. Но судьба распорядилась иначе, и не могу сказать, что я этому недовольна. Когда время доходит почти до двенадцати, я одеваюсь потеплее и хватаю с собой наушники. Спускаюсь вниз по подъезду, по единственному, в котором не боюсь щеголять ночью одна, ведь знаю всех соседей. Я включаю трек, который мне скинул Могилёв. «Вселенная бесконечна? — Noize Mc» Выбегая на улицу, где нет ни одной души, и весь район уже, должно быть, спит, я вдыхаю свежий воздух после дождя. Ночная тишина и вкусный запах, витающий в воздухе после долгого ливня. Я дышу и меня даже начинает клонить в сон. Иду к своей любимой качеле. Сегодня моя сумка не валяется в грязи рядом. Сегодня мне не придётся сбежать в Крошкино. Я оставила свет на кухне специально, чтобы смотреть в окошко своей квартиры и представлять, что там всё как было раньше. Когда я была помладше, я часто оставалась во дворе на подольше и наблюдала за тем, как на кухне мама готовит ужин. Смотрела, как она мечется из угла в угол, иногда поглядывая в телевизор и застывая, как статуя, если там что-то интересное. Она обычно напрягала пальцы рук, если они были в чём-то измазаны, и кухонную утварь, типа поварёшки или ножа, держала одним мизинцем и ладонью, чтобы не пачкать рукоятку. Она убирала волосы с помощью карандаша, цепляя им их в гульку на голове. А потом, позже, доставала этот карандаш и решала кроссворды в газетах, когда они ещё пользовались популярностью. Я могла качаться на этой качеле и смотреть за тем, как мой папа возится со своей машиной, стоящей в нашем дворе. У него тогда была белая «Мазда», и у неё постоянно что-то барахлило, это он так говорил мне, понимая, что я в тачках ничего не пойму. Он включал музыку на магнитоле, и её мог слышать весь двор. Никого это не смущало, даже бабу Нюру с первого этажа. Да, Даша из третьего подъезда когда-то улетела с этой качели и разбила локти. Но, наверное, это не та боль, что сейчас ощущаю я. Возможно, разбив сейчас руки, я бы хоть чуток отвлеклась. Но мотив песни меня радует. Вселенная, может, и правда бесконечна. Может, и правда есть миллиарды миров, о которых мы никогда не узнаем. Может, в каком-то из них я промолчала. А в каком-то моя мама и вовсе не изменяет отцу. Возможно, в каком-то из миров я вообще не родилась. А в другом я встречаюсь с Женей Могилёвым. В одном из миров это Евгений Викторович в меня влюбился, а не я в него. А если пролететь через кучи чёрных дыр и остановиться на вселенной номер 81, можно встретить меня, которая считает Любимову врагом. Где-то я живу в Америке. А в каком-то из миров я никогда не встречала Яшу Яковлева. Кажется, Женя был когда-то на концерте Нойза. Помнится мне, что он рассказывал, как летал с родителями в Москву, когда был помладше, и там ему удалось застать эту музыку вживую. «И мы там, может быть, даже счастливы, то есть опять же не мы, а они, к счастью. И эти варианты могут быть самыми разными, но о них не хочу даже думать щас я». И я вспоминаю все слова, которые успела сегодня прочитать. И вспоминаю, как удивилась поздравлению от Берёзовского. Вспоминаю, как задувала свечи и чувствовала на себя любящий взгляд отца. Сладко-сливочный вкус торта на языке. Тепло от пламени свечей у щёк. Запотевшие от дождя окна, которые я потом открыла и рисовала пальцем на стёклах снаружи звёзды. Книжку, которую Яковлев оставил на моей кровати. Наверное, уже высохшие сто рублей, так и лежащие в моей прихожей. Вспоминаю коробку сигарет, которые оставил парень, и достаю их из кармана моей курточки. Я стащила спички из комода с кухонными приборами, которые лежали там на случай отключения света в доме. Достаю тонкую деревянную палочку и резко провожу ей по боковине коробка. Зажигается маленький огонёк, но шипения я не слышу из-за наушников. Я смотрю, как она тлеет. Может, глупо, но пытаюсь представить, что вместе с ней тлеют и мои жгучие чувства. Когда огонёк почти касается кончиков моих пальцев, я трясу палочкой и выкидываю её куда-то в кусты. Засовываю сижку между губ и поджигаю ещё одну спичку. Затягиваюсь сигаретами незнакомой мне марки и на секунду морщусь. Какую же всё-таки дрянь курит Яшка. Выдыхая дым, я чувствую, как вибрирует мой телефон. Не выключая музыки, я поднимаю его экраном к лицу. Ударяющий свет заставляет меня прищуриться. Я вижу, что в СМС мне пришло сообщение… От мамы. Ладошки как-то моментально потеют, и по позвоночнику пробегают жучки. Если бы это не гложило меня так сильно, то я бы, наверное, не стала читать. Но всё же это моя мама. — С днём рождения, Саша. И лучше бы я не читала. Оставила бы это сообщение в тайне, и, может, придумала бы себе в голове большие текста с извинениями. Злостно тяну сигарету и выключаю телефон. Нет. Она не может испортить мне этот момент. Может в какой-то вселенной есть та Саша, которая сейчас бы осмелилась заблокировать маму, или бы она расплакалась, или бы начала судорожно ей звонить. Но я, Саша, которая сидит на качеле в этой вселенной, хоть я даже и не знаю её номера, решаю ничего не делать. Я забываю, вспоминая папины глаза. Может, я и плыву на отколовшемся леднике, но кто сказал, что там отдельно мне будет хуже? И у меня шрамы на коленях после нового года, а у Даши из третьего подъезда, наверное, шрамы на локтях. И мне не нравится вкус этой сигареты, но, может, когда её курит Яша, он получает особенный кайф. И, может, у меня была температура вчера, а сегодня она у Любимовой. И я пару дней назад смотрела в окно кухни с выключенным светом, а сегодня он там горит. Серый говорил, что семнадцать — это лучший возраст. Надеюсь, что он прав, иначе я бы так не радовалась, что мои шестнадцать остались позади, где произошёл пока что самый страшный кошмар моей жизни. Телефон вибрирует вновь. Сначала я не хочу смотреть, но думаю, что мама не стала бы мне строчить так много. И тем более это сообщения в «ВК». От Яши. — Белка — Белкаааа — Ты тут? — Срочно Кажется, что он никогда не писал мне четыре сообщения подряд. Я даже пролистываю нашу редкую переписку, чтобы удостовериться. Я права. — Что? — Отвечаю сразу, раз это так срочно. — Ты спишь? — Я же тебе ответила — А чё делаешь? Короткий выдох, и я не замечаю, что мои уголки губ слегка поднимаются от его странной манеры общения в социальных сетях. — Ничего особенного Умалчиваю про качель, потому что вдруг ещё подумает, что мне грустно. Он же сказал не грустить. — Я хочу гулять — Ну так погуляй — Ты пойдешь гулять? Сразу думаю, что он прикалывается. Наверное, лежит в кровати и посмеивается надо мной. Он наглец. — Поздно уже — У тебя родня вернулась? — Нет — Тогда пойдём гулять — Спускайся через 10 минут — Ок? Я даже подгибаю к груди одну ногу и долго пялюсь в нашу переписку. Даже думаю скинуть скрин Соне, ведь не знаю, что мне делать. Чувствую себя так, словно никогда не общалась с Яшей, и что нам предстоит первая встреча после долгого общения в сети. — Ок? — Он пишет ещё раз. — Ок Конечно, я не пойду домой. Дождусь его тут, чтобы не бегать туда сюда по лестнице. Может, меня выдаст мой слегка замёрзший нос или чуть окоченевшие пальцы рук. Мне вообще лучше сидеть дома, ведь я болею. Это я так, на пятнадцать минут вышла проветриться и освежить голову. Но кажется, что мои планы меняются. Каждая минута из десяти похожа на час. Время идёт так медленно, и от этого совсем не легче, наоборот, намного хуже. Внутри какой-то трепет, или волнение, или тревога, я так и не поняла. Есть вариант уйти домой, но получается, что я как всегда сбегу. Может, стоит начинать новый год жизни иначе? Я закрываю глаза и концентрируюсь на скрипе качели. Держусь рукой за железную, ржавую, местами с облезшей краской балку. Голова чуть кружится, но это отвлекает меня от мурашек в желудке. Одна нога остаётся всё так же подогнута к груди, и блять! Моя качель резко замедляется, а я испуганно открываю глаза. Передо мной Яша, останавливает мою качель и широко улыбается. — Зачем подкрадываешься?! — Возникаю я. — Тебе не страшно одной тут качаться? — Он окончательно тормозит мою качель и поднимает густые брови. — Я в этом дворе с рождения. Чего мне бояться? — Курила, что ли? — Видимо, от меня пахнет сигаретным дымом. — А, — я лезу в карман. — Держи. Я просто от папы спрятала и забыла отдать, — тяну ему пачку сигарет. Безмолвно хватает её, по-фокуснически слегка подкидывает вверх и убирает в джинсы. И что дальше? — Нам необязательно идти куда-то, — говорит Яковлев, оглядываясь по сторонам. — Прост я хотел воздухом подышать. Заебался матешу решать. — Да я и сама уже спать слегка хочу, — я встаю с качели. Иду за ним, а он, похоже, идёт к лавочке возле моего дома. Он сначала пускает меня присесть, типа, как джентльмен, а потом и сам устраивается рядом. Он смотрит на меня, а я убираю наушники в кейс. — Чё делала? — Спрашивает Яша, шурша чем-то в кармане куртки. — Да ничего. Торт ела. В комнате прибралась, — вспоминается мне моя куча вещей, которая предательски выпала из шкафа, видимо, когда я оставила там Яшу одного. — Торт вообще ахуенный был. — Он остался ещё, — поворачиваюсь к Яковлеву и вижу заинтересованный взгляд. — Это твой торт. — Но мне его одной не съесть. — Мы дышим воздухом, Белка, — он шутливо поднимает брови, чуть кивая головой. — Ты прав, — усмехаюсь. В очередном чаепитии мне отказано. — Когда в школу вернёшься? — Яша поджигает сигарету. Я не услышала, как он доставал её из коробки, поэтому сейчас, будучи чуть озадаченной звуком, повернулась к нему. — Не знаю. Наверное, послезавтра. — Послезавтра ж выходной, — он прикрывает один глаз, держит сижку жевательными зубами и, изгибаясь, пытается убрать зажигалку в задний карман джинс. — Точно, — соглашаюсь и чувствую себя чуть глупо. — Тогда в понедельник. — Не будешь курить? — Интересуется довольно поздно, убрав уже всё для этого. — Мне эти сиги не понравились вообще, — брезгливо мотаю головой. — А какие нравятся? — Ну, из всех, что пробовала, наверное, больше всего чапмэн. — Это к Ваську, — он усмехается. Яша расплылся на лавочке чуть вниз. — Чё он тебе написал-то в итоге? Или чё, секрет? — Да не секрет, — я смущённо отвожу глаза. — Просто добрых слов. Могу показать. Ну, если тебе реально интересно. — Ну, покажи. — Подталкивает взглядом и лёгким движением подбородка. Тяну ему телефон с перепиской с Моржом. Карие глаза бегают по тексту, который написал Грозный, и я тоже перечитываю полученное сообщение. На душе опять становится как-то приятно и хорошо. Яша поднимает брови, словно удивляясь написанному, и даже поджимает губы, то ли от того, что ему забавно с друга, то ли он считает, что эти слова мне не присущи. Чувство благодарности сменяется испугом, когда Яша нагло и без стеснения двигает пальцем нашу с Васей переписку, возвращаясь к старым сообщениям. Я вырываю свой телефон из его руки, и он смотрит на меня с ошарашенным игривым взглядом, будто считая, что теперь он обязан увидеть написанное выше. Надеюсь, что он не станет драться со мной за мой мобильник. Просто там сверху переписка перед уездом в Крошкино. Не хочу, чтобы он читал, что просить у него помощи «не вариант». — Есть что скрывать? — Тёмные глаза утопают в озорстве и любопытстве, а сам он улыбается, оголяя все зубы. Сигаретка тлеет между его пальцев, и мне даже кажется, что он всё-таки норовится забрать мой телефон. Ты что, Яковлев, подозреваешь меня в романе с Васей? — Просто личное. — Вижу боковым зрением, что он пожимает плечами и выпрямляет спину, напрягая мышцы плеч. — Меня, кстати, по итогу вообще все поздравили, вроде. — Все — это кто? — Ну, Коля, Серый… Даже Фима, прикинь. — Я надеюсь, что он удивится так же, как и я, когда увидела его сообщение. — Берёзовский? — Ага. — Ахуеть, — удивляется как и я. — Прочтёшь чьё-нибудь? — Он стучит пальцем по сигарете, чтобы смахнуть задержавшийся пепел. — Ну, щас, — я готова на всё, лишь бы побыстрее выйти из опасного диалога с Моржом. — Ну, вот. «Белка, я бы тебе тюльпанов нарвал, но щас уже осень и они уже не цветут! Ты ваще забавная девчонка мы тебя все любим». Угадай, от кого. — Бля, хз. — Он хмурится, задумавшись, и пытаясь найти в моих улыбающихся глазах ответ. — Могилёв какой-нибудь? — Не-а. — Усмехаюсь. — Это Серый. — Серёга? — Не верит своим ушам. — Покажи, — голос меняется недоверчивым изумлением, и он заглядывает в мой телефон. — Ахуеть, реально Смольников, — он посмеивается, теперь не веря своим глазам. — Ты не думай, я не над тобой смеюсь. Просто, ха! Я не думал, что Серый такой стихоплёт. Переименую его в поэта в контактах. — Да. Отличная идея, — выключаю телефон и считаю, что с нас достаточно моих личных переписок с друзьями Яши. — Я, наверное, пойду. Мне уже становится прохладно, и я вспоминаю, что не убрала торт в холодильник. Вскидываю голову вверх и смотрю в окно кухни, где всё так же горит свет. — Уже пойдёшь? — Он будто расстраивается. — Ну, погоди, я хоть сижку докурю. — Ладно… — Не знаю, чего он, без меня не справится? И теперь мы сидим в тишине. Моя фраза, или всё же его фраза, сбила нас с волны лёгкого общения. Чтобы время текло быстрее, представляю, как расправлю кровать и спрячу ноги под тёплым одеялом, а пока подгибаю их к себе, ставя пятки на край лавки, и обнимаю их руками, чтобы согреться. — Ты замёрзла? — Спрашивает Яша и тушит сигарету об асфальт, нагнувшись. — Немного. — Ладно. — Он выпрямляется и на секундочку смотрит на меня. Карие глаза моргают, а внутри у меня что-то волнуется от таких переглядок в тишине. — Саш, — теперь мне ещё хуже от того, что он зовёт меня по имени. — Ты извини меня, что я тебя оставил. Что он задумал? О чём извиняется? — Бля, ну я про вечер у Евы. Просто я сам хотел побыстрее оттуда свалить. Сори, надо было и тебя позвать. — Да ладно, Яш. — Я отнекиваюсь. — Я же не всерьёз сказала. — Ты всё равно никому из нас уже давно не чужой человек. Короче, Серый всё правильно написал. Бля, я вообще говорить не умею подобную хуйню, — он усмехается и опять улыбается, опуская голову и пряча глаза. — Короче, несмотря ни на что, ты знай, что можешь на меня положиться. Ты правда пиши, когда захочешь. Зови, когда захочешь. Вообще, чё захочешь, Белка. — Он волнительно шуршит руками в карманах. — Спасибо, — я растеряна. — Я бываю ебаном иногда. Но ты вся такая вроде и правильная, а вроде и наоборот напролом прёшь, — изучает реакцию моих карих глаз. — Короче, я думал, ты другая. А ты хорошая. Поняла? — Поняла, — я не могу скрыть смущённой улыбки. Надеюсь, в темноте не видно румянца, который выступил на моём лице. — Это ты, типа, поздравляешь меня? — Да погоди ты! Торопится она, бля, ну погоди! — Он опять прячет свой задорный взгляд. Вспоминается, как он волновался, извиняясь передо мной на балконе. — Ну, и в общем, про то, что я ебаном бываю. — Он достаёт что-то из куртки. Протягивая мне ладонь, он смотрит то на её содержимое, то на меня. Слегка встревоженный, но всё такой же уверенный взгляд этого хитреца загоняет меня в угол, и я сама начинаю переживать. В ладони Яковлева я вижу свёрток проводных наушников. Меня аж до мурашек пробирает. — Это мне? — Непонимающе гляжу на него. — Ну, да. Я понимаю, что это не совсем подарок, а, скорее, опять долг. И это не твои наушники, конечно, я не дебил, чтобы Серого с этим доёбывать, но они новые, так что… Короче, берёшь или нет? — Он усмехается, и оттого я и сама начинаю улыбаться, как дура. — А то я и себе могу оставить, если тебе не надо, — начинает убирать руку. Но я хватаю проводки в последний момент и сжимаю их в кулаке. — Спасибо, — не могу описать горящее ощущение внутри и потрясение от того, что Яковлев сейчас сделал. — Только нормальную музыку в них слушай. — Вижу, что он и сам чувствует себя слегка стеснительно. — Если вообще будешь слушать, а то у тебя ж и беспроводные есть. — Буду, буду, — я вздрагиваю от холода. — Вали уже, — говорит темноволосый и встаёт с лавочки. — Дрожишь. Он поднимает голову наверх и обращает внимание на горящий свет на моей кухне. Хмурится. — У тебя дома кто-то всё-таки? — Нет, — я уже иду к двери подъезда. — Я выключить забыла. — Давай, выздоравливай, — говорит Яковлев. — Вот. Здоровья тебе. Это главное. — Спасибо. В ногах будто пропадает половина сил. Я стою на втором этаже у окна на лестничном пролёте и аккуратно подглядываю в окошко, провожая взглядом кареглазого. Не знаю, зачем он вс это сделал, но, сжимая подаренные или, если честнее, возвращённые наушники в руке, на лицо как-то самовольно лезет улыбка.