20 Нора Мальвины и горькая таблетка

От лица Яши Яковлева. Смотрю, как лысый уминает свою шавуху за обе щеки. Складывается ощущение, что он не ел пару дней. Хотя Серёга почти всегда голодный. Он всеядный, мне кажется, даже сырое мясо сожрёт. Мы сидим в небольшой шаурмечной в микрорайоне Дружба. По руке течёт классический соус, курицы опять положили мало — в общем, такое себе местечко и момент. Походу у Серого мобильник новый, семёрка айфон. А откуда у него бабки на такие прелести-то? — У тебя мобила новая? — Спрашиваю его, вытирая руки салфетками. — Так да. — Смольников давно прикончил шавуху и теперь показательно крутит телефоном перед моим лицом. — Моя та разъебалась, ну я и подумал, чё я как лошара буду со старой железкой гонять. — А шиши откуда на такое? — Насколько я помню, у Серого не то чтобы мешки золота дома стояли. — Банк ограбил? — Да не. — Он мило улыбается. — Ну, помнишь тех типов? — Серый переходит на шёпот и пододвигается ко мне ближе, нагибаясь лицом к столу. — Я на них же работаю до сих пор. Ваще тема, они мне пятнашку за смену кидают. Я, бля, будто в шоколаде живу. — И чё ты делаешь за пятнашку? — Я откидываюсь на красное кресло спиной, чуть разваливаясь, чтобы желудку было легче переварить съеденное. — По мелочи, хуйню всякую. Коробки там таскаю. Посылки доставляю. Ну я особо в подробности не вдаюсь, мне-то чё. — Смольников рассматривает свой новенький телефон. — Они бизнесмены, типа, какие-то. — Коверкает зарубежное слово. — При бабках, короче. — А ты работу эту где нашёл-то? — стараюсь ему не показывать, что сомневаюсь в правильности его дел. — Подсказал кто? — Та помнишь, у Берёзовского давным-давно были, ещё летом? Вот там типок какой-то был, не помню имени, мы с ним затёрли за работу, ну он и дал контактик. — У Серёги, конечно, очень наивный взгляд. — Благодарка ему, конечно. Жаль, имени не помню. Все эти темки, из ниоткуда появляющиеся, меня всегда смущали. Ясен хер, что нажиться на таком легче, и большинство бывших ОПГшников сейчас в деньгах купаются, но секретные моменты, передачки и задания при личных встречах — мутная хуйня. А смотреть на то, как у моего дружка горят глаза от этих дел, ещё хуже. Может, оно и чисто всё, конечно, но что-то мне говорит об обратном. — Щас как раз дойдём до типа одного. — Смольников встаёт с красного диванчика, убирает новый телефон в карман и гремит ключами от квартиры. — Там дело две минуты. — Уверен, что мне с тобой можно? — я хмурюсь, потому что на деле сам не хочу в это ввязываться, и надеюсь, что он даст отрицательный ответ. — Не парься, Яш, нормалды всё. Бля, ладно. Хотя бы гляну, какие ему задачки дают. Может там и правда всё чисто. Мы сворачиваем на Пролежную улицу к старым гаражам, расположившимся за десятиэтажными новостройками. Я иду быстрым шагом за торопящимся Серым и гляжу по сторонам, дабы не напороться на нежеланных личностей. Встречи на Пролежной сами за себя говорят о том, что делишки точно левые. Мне хватило двух секунд, чтобы в этом удостовериться. Пиная камни и песок, мы наконец доходим до нужной точки. Я, честно сказать, напряжён. Мне абсолютно нежелательно попадать в передряги в моём нынешнем состоянии. Я не могу позволить себе поставить под угрозу маму и Мишку. Всё только начало налаживаться. Мы слышим шорох и скоро из тёмного переулка между двух гаражей выходит парень. Ему на вид лет двадцать. В кепке, низко опущенной на лицо. В чёрной приталенной кожанке, узких синих штанах, будто с деревенского магаза, и в туфлях. Вижу, что у парня лицо худое и прыщавое. Он сначала на меня зыркает, а потом резким кивком здоровается с лысым. — Кто это? — Хриплым голосом спрашивает он Серёгу обо мне. — Он свой. — Отвечает Смольников. — Отвечаю. Крысёныш, так бы я его прозвал, косится на меня. Кривя губы, он цокает и скоро плюёт в сторону, чуть ли не мне под ноги. Ну ебать, нихуя себе. — Давай уже. — Говорит он Серому. Мой друг достаёт из внутреннего кармана куртки конверт. Чисто-белый, даже не помявшийся почтовый конверт. Я в душе не ебу, что лежит внутри, и представить у меня тоже не получается. Наверное, там деньги. Я по крайней мере на это надеюсь. Крысёныш хватает конверт и, громко сглатывая свою склизкую слюну, опускает кепку ещё ниже. Он не прощается. Осматриваясь по сторонам, косится на меня ещё раз и скоро ныркает в тёмный переулок, откуда пришёл. Я не сразу проявляю своё недовольство Смольникову. Лишь когда мы сворачиваем с Пролежной, я посылаю ему свой негодующе-удивлённый взгляд. — Братан, это чё за хуйня вообще? — Теперь я волнуюсь не только за Серёгу, но и за своё засвеченное лицо. — Чё в конверте было? — Да я сам не ебу. — он пихает меня в плечо, будто только что мы не совершили тайную передачку, будто всё отлично. — Нормас всё, Яшка. ~~~ 9 октября, 2018 год Нихуя не успеваю записывать за диктующей историчкой. Рассказывает про каких-то там правителей, до которых мне вообще до пизды, но рыпаться я не могу. Приходится строчить названия реформ, событий и прочей неинтересной для меня херни. Расплываюсь по парте от скуки и иногда даже закрываю глаза, а моя ручка начинает коситься в сторону. — Яковлев! — Пробуждает меня Вероника Александровна. — Не спи! Всё самое интересное проспишь. Я смотрю на кудрявую сонными глазами. Это ещё и первый урок, нахера я вообще припёрся? К счастью, я не вижу перед собой Арса и Борю. Они обычно парту шатают, и я нихуя нормально записать не могу. Мне бы, конечно, тоже хотелось быть таким балбесом и не думать ни о чём, будучи уверенным, что папаня забашляет, но, видимо, не в этой жизни. Тяну руку, чтобы выйти в туалет. Со вздохом и явным недовольством историчка меня всё же отпускает. Пустые коридоры моей новой школы. Здесь даже в туалетах не воняет. И на кабинках если что-то пишешь, то это сразу стирают или закрашивают. Слышу эхо, ударяющееся об стены коридора, от моих шагов. Скрипучая дверь, уборная. Пока тусуюсь в кабинке, всё-таки рисую некую гадость на стенке. Всё равно хуй кто поймает. Не могу я без шалостей глупых жить. «Могилёв нуб». Ну я любя, конечно. Против Жени ничего не имею. Выхожу к раковинам, включаю воду. Есть ощущение, что в общественных местах и вода грязнее. Намыливаю руки. И как раз в момент того, как я смываю его с ладоней, в туалет заваливаются два дурачка. Я уже понадеялся, что они не придут сегодня на уроки. Боря и Арс гыгыкают друг с другом, и обтирают кости какой-то Ольхе. Арсений рассказывает, что на выходных она ему отсосала, и второй жмёт ему руку. В итоге оказывается, что они на это событие спорили. Смирнов отдаёт другу косарь. — Яша, приветик. — Рыжий Боря здоровается со мной, глядя на меня через зеркало. Какая у него рожа всё-таки противная. Я оттряхиваю руки от воды, и пара капель летит на зеркало. Молча киваю однокласснику. Удивительно, что он до сих пор не спросил, откуда я появился на хате у Берёзовского в сентябре. Да и я сам не узнавал, что он делал дома у моего приятеля. — Прогуливаешь, что ли? — Боря садится на подоконник. Его брюки задираются, и теперь я вижу белые носки «Адидас». — Верона-то ничё за нас не говорила? — Не. — Я хочу свалить побыстрее, чтобы этот спектакль, в котором Смирнов чувствует себя королём, закончился. — Стой-стой-стой… — Говорит Борис, когда я хочу открыть дверь, а Арсений не даёт мне этого сделать. — А ты же знаешь Платона, да? Так, блять. Что-то здесь не так. Я гляжу то на ухмыляющегося Арсения, то на глаза Смирнова, в которых загорелся огонёк. Я знаю такой взгляд. Язвительный, опасный, считающий, что ему позволено всё. — Парни, вам чё надо? — Спрашиваю пока в приличной манере. — Ты на вопрос-то ответь, Яш. — Говорит Боря, спрыгивая с подоконника. — Ответь, да. — Поддакивает Арсюша. — Ну знаю, и чё дальше? — Поднимаю брови и сохраняю спокойствие, будучи уверенным, что эти долбаёбы имеют хоть каплю здравого смысла. — А ты знал, что Тарасова — его девчонка? — Смирнов подходит всё ближе. Я усмехаюсь, потому что мне и правда смешно с того, как этот опёздол строит из себя босса мафии. Но вдруг за шиворот кофты меня хватает Арсюша. Резкое дёргание встряхивает мой мозг. — Чё, блять, происходит? — Я, блять, взбешён. Получается, они меня подсторожили? Трýсы ёбанные. — Платон узнал, что вы ебались в прошлом году. — Смыкая зубы, шипит Борис. — Они тогда вместе были. Почему это его так ебет? И стоп, ебались? Да с каких хуёв-то? — Не ебался я с Тарасовой вашей. — Смеюсь от глупости. Для начала бы хоть достоверную информацию доставали. Видимо, за мой смех мне прилетает по животу от Борьки. Ебать, здрасьте. Ну, удар у него не то чтобы сильный. — Слышь, Санёк, ты не смейся. Платон тебе пизды даст. Это мы так, предупреждаем пока. Рыжий достает из рюкзака сигарету, и скоро в мужском туалете воняет его мальборо. Противная рожа выдыхает дым в моё лицо. Ну ты плюнь ещё, блять. — А тебя, типа, батя прикроет? — Спрашиваю я у одноклассника. Арс отпускает мой воротник, глядя на дружка, будто ожидая инструкций. Но Смирнов, сжимая сигарету меж зубов так сильно, что она хочет отломиться, самостоятельно пихает меня в плечо со всей своей силой, и я отлетаю к раковинам. Слегка ударяюсь поясницей о белую мойку, и пытаюсь сдержать ещё один смешок. Как жаль, что я не могу ебануть этому попугаю в ответ. — Не появляйся на Кольцевой. — Говорит мне Смирнов, и перед тем, как удалиться, кидает в меня свою недокуренную сигу. — И от Белкиной отстань. Я остаюсь в туалете. Наверное, Вероника Александровна уже думает, что я съебался домой или что мне очень хуёво. Когда я перестаю слышать шаги парней, я разворачиваюсь к зеркалу. Приходится поправить кофту и волосы. Смотрю в свои же глаза и выдыхаю, понимая, что как бы я ни старался, постоянно попадаю в какую-то хуйню. Двое из ларца не пришли на уроки, уехали, наверное, жопу лизать своему Платону, вместо того, чтобы учить новый способ решения уравнений на матеше. Ну ясно, хули, за них всё отцы сделают. Со звонком в кабинете поднимается гул. Все складывают в рюкзаки учебники, пеналы. Я тоже закидываю свой портфель на плечо и желаю побыстрее выйти в коридор, а после добежать до столовки. Выходя из кабинета, я встречаю Белку, которая трётся у нашей двери, и, видать, ждёт свою подружку. — Даров, — говорю ей и мимолётно встречаю её карие глаза. Она что-то мне отвечает, но я слишком тороплюсь. — Яш! — Слышу за спиной девичий голос. — Подожди меня. Я разворачиваюсь и вижу торопящуюся Диану. Как всегда с румянцем, в юбочке, капроновых колготочках. Синие глаза смотрят в пол, походу, чтобы не запнуться, и скоро она догоняет меня. — Ты в столовую? — Спрашивает она. — Хотелось бы. — Изучаю её миленькое лицо. Она всё ещё загорелая с лета. — Объяснишь мне потом домашку по математике? — Хлопает длинными ресницами. — Можем после уроков в блинную зайти или… — Да я щас вернусь и объясню. — пытаюсь скорее свалить, чтобы успеть пожрать. Мне Диана хоть и симпатизирует, но сейчас мне совсем не до неё. Вот в выходные — да, пожалуйста. Но когда я голодный, сонный и меня ещё и за шкирку схватили — дайте мне свободы, люди. В такие моменты я себя ещё чувствую бесплатным репетитором. Хотя я понимаю, что Аверина наверняка ко мне катит. ~~~ Когда я захожу в 392 кабинет, жуя школьную пиццу, я уже вижу, что около моей парты опять трётся Дианка. Вспоминаю, что обещал задачки объяснить. Параллельно в галдёже одноклассников слышу заливистый смех. Вот Любимова, она смеётся, как чайка. Она когда эту шарманку заводит, я всегда уверен на сотку, что в кабинете и Белкина присутствует. Поворачиваюсь к девчонке, но подружку её не вижу. Тут только она и Могилёв. Опять он с иголочки, аж бесит. — Осталось пять минут до звонка. — Наседает Аверина. А чё Белкина не пришла? Она обычно всегда на этой перемене у нас тусуется. Я, бывает, подслушиваю их разговоры, пока теоремы повторяю. Но не подключаюсь, потому что боюсь с темы сбиться. К чему вообще Смирнов про Белку спизданул? Во-первых, я к ней и не прилипаю вроде, а во-вторых, ему-то чё? Она ему понравилась, что ли? Вспоминается та история с её юбкой и хочется ебануть ему по роже. Да и себе, если честно, тоже. Тогда я вообще не подумал. Разозлился, скорее, что она с Милуевым гулять пошла, хотя в лагере они, вроде как, разосрались. Скользкий он. Её вообще на таких тянет. — Яша. — Зовёт меня Диана ещё раз. — Да-да, показывай. — Пока достаю свои вещи, параллельно пялюсь в её тетрадку с идеальным почерком. — Ну, так у тебя тут правильно всё. У меня тоже Х равен 37. — Правда? — Ты списал, что ли? — Слышу за спиной и скоро вижу, как на мою парту падает листок с самостоятельной работой Авериной, которую мы писали пару дней назад. Когда я оборачиваюсь на вопрос, вижу Белкину, рассматривающую мою работу. Она впивается взглядом в уравнения и, дочитывая все ответы до конца, смотрит на меня. Вырываю из её пальцев тетрадный лист. — Нет. — На листке красной ручкой нарисована пятёрка. — Умный, что ли? — Белкина слегка улыбается. Чё-то у неё сегодня больно хорошее настроение. — Тебе всё равно ничё не понять. — Усмехаюсь и краем глаза замечаю, что Диана всё так же ждёт меня. Сажусь к ней. — Ты же гуманитарий, или кто ты там, лингвист? — Ага. — Она обходит нашу парту и идёт к смеющемуся дуэту. С того злополучного дня она больше не ходила с голыми ногами. ~~~ По пути домой захожу за тестом, мама сегодня хотела делать пироги с яблоками. Погода сегодня серая, неприятная. Давно уже ничего особого не происходило. Колька днюху не праздновал. Оплакивает отношения с Щербаковой. Надюха в Крошкино сидит, не вылезая совсем. Мы вроде и помирились, но всё равно она не особо хочет мне отвечать, общаться. Ебано от этого. Как-то тупо получается, что я теперь весь такой правильный типа. В школе шарахаться не могу, знакомых в городе особо нет, да и тусовок поменьше стало нормальных. Мне скоро 17, Серёга всё твердит, что это лучший возраст. Так а хули весёлого, если все по берлогам своим разбежались? Боря Смирнов меня, конечно, сегодня насмешил. Я не то чтобы верю его словам. Ну, типа, что мне на Кольцевую нельзя. Этот Платон наверняка моё ебало даже не помнит, если ему эти две шестёрки фотки мои не показали. Хотя у меня и в «ВК» фоток моих нет. Да и не ебался же я с Тарасовой, дизинфа это всё, только откуда? Приближаясь к падику, здороваюсь с Цыпой. Это малой со второго этажа. Пацану всего 12, а он уже сиги курит. Ну ладно, я тоже не зарекаюсь. Сам-то. Люблю бегом по лестницам подниматься. Перескакиваю через две ступени каждый раз и так не замечаю, что мне на пятый ебашить нужно. Когда ко мне в гости Валера заходила, она вообще еле добралась до моей квартиры, запыхалась вся. Я уже думал на руках нести, но это бы нарушило мои мысленно выстроенные границы с ней. Отворяю дверь в хату, слышу стук железной крышки от кастрюли на кухне. — Я дома! — Кричу, чтобы мама не напугалась, когда я появлюсь. Захожу на кухню, чтобы оставить ей тесто. — Что на ужин? — Я обхожу маму и, ловко пристраиваясь слева, целую её в щёку. Она стеснительно краснеет, отвечая мне тихо и спокойно. — Щи. — Почти шепчет она. — Кайф. — Улыбаюсь во все зубы. Я при ней стараюсь не грустить, не показывать своё хуёвое настроение. Она и без того сейчас загнана в угол. Синяки под глазами, кожа серая, руки худущие. Стресс у неё сильный, а я пытаюсь как можно лучше сделать. Иногда домашку чужую за деньги делаю, чтобы не просить с неё на карманные. Им с Мишкой сейчас средства нужнее. — Как в школе? — Спрашивает мама, помешивая наваристый суп. — Отлично. — Невольно вспоминаю, как меня сегодня в туалете прижали. — По матеше пять. — С братом поиграй, Саш. — оборачивается на меня, придерживаясь тонкими пальцами за спину. — Я позову вас есть. Покидая кухню и повинуясь указаниям главы дома, иду на поиски Миши. Минуя коридор и секундно заглядывая в свою комнату, где не заправлена кровать, я захожу в спальню мамы, где и Мишаня всегда просиживает. Он там на диване раскладном спит, у него уголок с игрушками есть. Вижу его детскую спину. Сидит на полу и занимается своими делами. Подкрадываясь к нему тихим шагом, я подглядываю, как мой брат рассматривает фигурку машинки Тройки. Он крутит её в разные стороны, заглядывает внутрь салона. И тут я решаю его напугать. Хватаю паренька за плечи сзади, издавая злое рычание, а тот начинает пищать. Он дёргается, пугаясь, но смеётся, когда видит моё лицо. Пятится назад с улыбкой, и я смотрю в его детские, невинные глаза. Надеюсь, что в них я никогда не увижу чего-то похожего на отца. Пусть они блестят так долго, как могут. Не хочу, чтобы он терял это детское беззаботное время. Хочу, чтобы мой брат имел тысячи фигурок машинок. Я сажусь на край маминой кровати и помогаю ему подняться. Присаживаясь напротив меня, он тянет мне машинку и указывает на царапинку на двери. — Мне эту тачку ещё дед дарил. — Говорю Мишане. — Покоцалась, да? Приглядываясь к маленькой царапинке, я трогаю её пальцем и уже думаю, что могу с этим сделать. Хлопаю маленькой дверцей. — Я не специально. — Говорит Миша. — Не парься. — Улыбаюсь ему в ответ. Убирая машинку в карман, чтобы разобраться с ней позже, из другого достаю фруктовый язычок и тяну брату. — На. Маме только не показывай. Он широко улыбается и меня смешат его дырки во рту. На днях у него выпало два передних зуба. Точнее, я ему помог. Мы привязывали их к нитке, а я хлопал дверью. ~~~ От лица Саши Белкиной. 15 октября, 2018 год Дни становятся всё короче. Солнце пропадает за горизонтом всё раньше, и поэтому я начинаю забывать, что значит засыпать, пока за окном закат. Тоска по летним белым ночам, когда горло обжигало холоднючее Санто Стефано. Теперь всё немного иначе. Теперь Соня не уделяет мне каждый свободный день, ведь между нами встал Женя Могилёв. Ну не то чтобы между нами, я не имею ничего против Женька, но вижу, что оба погружаются в общение друг с другом с головой. Любимова иногда даже не слышит, что я говорю, потому что нынче в её руках постоянно телефон с открытой перепиской с Женей. Мне остаётся лишь вздыхать и не мешать подруге строить личную жизнь. А тем более с мальчиком, который действительно её заслуживает. Бывает и такое, что, приходя в кабинет к Соньке, за партой рядом с ней уже сидит Могилёв. Сама не понимаю, как он успевает добежать, учитывая то, что мы сидим за одной партой. Порой не нахожу себе места, ведь у них уже даже и шуточки локальные появились. Приходится сидеть на краю парты и посмеиваться в ответ, будто понимаю, о чём идёт речь. К счастью, Смирнов и Арсюша редко в школе появляются, поэтому я лишена колких словечек в мой адрес и косых взглядов на мои ноги. После встречи на квартире у Берёзовского Боря неоднократно, видя меня, подмигивал в мою сторону и начинал ржать со своим дружком. У этого придурка высокое самомнение. Даже слишком. Да и ко всему прочему, Яковлев, кажется, реально умный. Мне иногда в руки попадаются стопки работ из класса, и как я ни гляну, ему всегда рисуют пятёрки. Я до последнего сомневалась в том, что он на что-то способен. Думала, что привирает насчёт выигранной за учебные заслуги путёвки в лагерь, выделывается передо мной, чтобы, как всегда, быть на ступень выше, ведь это так присуще его характеру. Он же всегда хочет выделяться из толпы. Любит быть громким и несносным. Иногда создаётся ощущение, что если зайдёшь в тёмную комнату с кучей народу, то всё равно будешь знать, где стоит Яшка. Излучает он что-то такое, что не поддаётся описанию русскими словами, да и, наверное, вообще любыми. При виде его карих глаз в душе какой-то трепет, даже если ты с ним не в ладах. Наперёд знаешь, что его первая фраза в диалоге вопьётся в мысли до конца дня. И я всегда успокаивала себя тем, что парню дано, вроде, всё, чего у меня нет, кроме ума. Казалось, что в такой безбашенной голове остаётся место лишь на перепалки, задирки и уличные дела ему интересные. А на деле вышло так, что и здесь он хорош. С каждым днём всё больше уверяюсь в том, что мы с ним ну совсем разные люди. И нужно ли мне быть такой, как он? Ведь я грежу об этом так давно. И Авериной он помогает с математикой. Всё-таки тогда, видимо, они списывались именно по этому поводу. Ну я-то знаю, что Диане в этом помощь не нужна. Она никогда скудным умом не отличалась и к доске сама всегда выходила. Знаю, что её с первого класса родители за оценки дрючат, мол, из приличной семьи, типа, не может их позорить тройками. И я уверена, что у Авериной есть репетитор по математике, а к Яше она так, ради своего интереса подходит. Виляет попой, глазки ярче прежнего подкрашивает. Мне кажется, что скоро такими темпами она и на последнюю парту к нему переедет. А он что? Непонятно… То ли рад, то ли достала она его… Мне-то издалека не видно. Единственное, что замечала — что при диалоге с ней, у парня глазки на её блузку бегают. Любит Аверина V-образные вырезы. Ну, хоть слюни не пускает. ~~~ На последнем уроке я гляжу в окно нашего кабинета и изучаю торец соседнего здания, в котором находится известная блинная и маленькая пекарня. Туда мальчишки часто на переменах гоняют за булками, если в столовой заканчивается всеми любимая пицца, или если после обеда у младших классов в корзинках не остаётся чёрного хлеба. Его и мы с Сонькой пару раз тырили, когда были голодные. Стенка эта рыжая частями обвалилась. Теперь видно и внутренний серый кирпич, который был когда-то зашпаклёван красным цементом. На третьем этаже есть несколько окон, но в мою сторону смотрят только два из них. Они всегда завешаны жалюзи, потому мне остаётся лишь догадываться, что за комнаты скрываются за их стёклами. Я полагаю, что какие-нибудь бухгалтерские офисы, ведь, насколько я в курсе, это здание не жилое. Заветный звонок, и я слышу хлопки учебников. Громче всех свою книжку по русскому закрывает Назар. Мой одноклассник легонько ударяет этим же учебником по спине своего друга Марка. На секунду я задерживаю взгляд на их дуэте, самом громком в нашем классе. За последний год парни сильно изменились, видимо, возмужав и обретя в себе уверенность за счёт внешних изменений. Назар отстриг своё каре и теперь имел на голове что-то несуразное, но в то же время привлекательное. Прямые патлы торчали в стороны, и иногда я даже задумывалась о том, не укладывает ли он их каждое утро. Марк, будучи блондином с аккуратными и мягкими чертами лица, успел загореть за прошедшее лето, похоже, возясь на огороде бабушки, и стал ещё краше. Порой я заглядываюсь на наших мальчишек, но будто одноклассники — это последние люди, в которых находишь что-то притягательное. А тем более влюбляешься. Всё же я с этими людьми в начальных классах в одном кабинете на физру переодевалась и прекрасно помню, у кого какого цвета были трусы. — Может, там после мелких порции остались. — Говорит Назар своему другу, скидывая пенал в синий рюкзак. — Погнали, может, перепадёт. Они частенько зарятся на обеденные порции начальной школы. Вымаливают у кухарок котлеты с пюре, ссылаясь на то, что им мамы денег на булки не дали. Иногда даже срабатывает. — Вы до столовой? — Спрашиваю я ребят, замечая, что Могилёв уже пропал, а домой мне идти пока совсем не хочется. — Я молюсь на рассольник. — Заявляет мне Марк. — Этот нихера не понимает. — Он толкает Назара в плечо. — Рассольник это похлёбка для псов. — Посмеивается темноволосый мальчик. — Потом привкус ещё кислый до конца дня во рту. Не, я любитель запеканки картофельной. — Дойду с вами. — Говорю одноклассникам, получая в ответ одобрительный кивки. Они лёгкие на подъём парни. Им, в общем, всё побоку. Дружат вдвоём, на переменах играют в телефоны с другими пацанами из параллели, не стесняются подшучивать над учителями, оставаясь любимцами. Девчонок по-доброму подкалывают, и иногда устраивают метания пеналов из одного угла кабинета в другой угол. Приколисты. Я никогда не боялась подходить к ним или заводить с ними диалог. Может, это потому что мы знакомы с самого детства. Я даже не плетусь где-то сзади. Иду вровень с мальчишками и веду с ними этакий приятельский диалог. — А ты уже начала к ЕГЭ готовиться? — Спрашивает меня Назар, глядя чуть вниз, потому что ростом вышел выше, чем я. — Не, я пока даже университеты не смотрела. — Внутри даже слегка ёкнуло от резкого воспоминания об экзаменах и о том, что взрослая жизнь не за горами. — Тут останешься? — Назар говорит про наш город. — Не хотелось бы. — Морщусь неосознанно. — Я в Москву, наверное. — Говорит Ковалёв Назар. — Только там баллы пиздец высокие нужны. — Та поступишь ты, — Пихает друга Марк. — И ты тоже, Саша. Мы все поступим. Не лохи же какие-то. От слов Лисина даже легче как-то на душе стало, спокойнее. И поэтому я отложила мысли об экзаменах ещё на месяц вперёд. Заходя в столовую, видим кучу пустующих стульев и что продавщиц на кассе нет. Видимо, спрятались на кухне и попивают кофе или противный сладко-холодный школьный какао. Придётся звонить в звоночек, чтобы к нам кто-то вышел. Эти женщины ой как не любят, когда им пользуются. Марк начинает бессовестно стучать по кнопке вызова, и нас оглушает звонкий звук. Он долбит ладонью по железной кнопке, и скоро мы слышим, как, шаркая тапками, в нашу сторону двигается одна из продавщиц. — Да прекрати ты, чёрт бы тебя побрал! — Возмущается рыжеволосая, стриженная под мужчину, женщина. — Позвать-то нельзя просто? На ней синий фартук, слегка измазанный мукой, а в его нагрудном кармане блокнотик с судоку. Торчит чёрная ручка, слегка оставляющая следы на синей ткани. — А пообедать есть? — Спрашивает Ковалёв, опираясь всем весом на ладони, держась за край железной столешницы. Он заглядывает внутрь кухни, стараясь разглядеть тарелки с едой. — Ты глянь, а, вон сколько еды. — Шутливо смеясь над пареньком, продавщица указывает рукой на ячейки с пищей, где и правда много выбора, только вот он платный. — И пюре, и ножки куриные! — А после первоклашек совсем ничего не осталось? — В широкой улыбке расплывается загорелый Марк. — Ну Вы же нас голодными не оставите? Я скрываю свою ухмылку, вызванную мольбами парней. Изучаю меню и думаю о том, поесть ли мне тут или, может, дойти до блинной. — Белкина, займёшь? — Повисает вопрос над моим ухом, а на моё плечо падает мальчишеская рука. — Чего? — Теряюсь я, не понимая, о чём идёт речь, и ошарашенными от неожиданности глазами смотрю на появившегося из ниоткуда Яшу. — Сто рублей. — Он нагибается к ячейкам с пищей, изучая еду. — Я верну, отвечаю. Его рука всё ещё на моём плече повисла в дружеской позе. Он не касается меня пальцами, лишь перекинул часть своего веса на меня через кисть руки. — Ты попроси порцию оставшуюся, там запеканка сегодня. — Обращается к Яше Лисин. — Гуля сегодня добрая. Гуля — это одна из наших продавщиц. — Картофельная? — Заинтересовано спрашивает Яковлев блондинчика. — Ага. — Не люблю картофельную запеканку. Я ненароком вспоминаю, как когда-то давно мы втроём с Яковлевым и Колей обсуждали как раз это блюдо, гуляя где-то по лагерю. Я ощущаю облегчение, когда кареглазый наконец убирает руку с моего плеча, чтобы нажать на кнопку вызова продавщицы. — Лучше позови. — Тихо говорю ему. — На. — Тяну ему сторублёвую купюру. — Лучшая, Белка. — Игриво цокая язычком, он принимается звать Гульнару, а я тихо сваливаю из столовой так, чтобы не привлекать внимания троих парней. Забирая куртку в гардеробе, обращаю внимание на третьеклашку, которая не может натянуть на ногу кожаный сапог. Приходится отвернуться, чтобы сдержать смешок, вызванный её кряхтениями. На вешалках почти не осталось верхней одежды, потому что все уже ушли, пока я тёрлась в столовой с одноклассниками. От прохладного ветра я берусь руками за горло куртки, и смыкаю края ткани поближе друг к другу. Боюсь, что меня продует, и я заболею прямо перед моим днём рождения. Надо бы уже думать, кого приглашать. Я вижу у пекарни Соню и Могилёва. То есть они меня уже не ждут? Нагло подхожу к новоиспечённой парочке. — Вы офигели? — Сразу докапываюсь я, но шуточно. Соня облокачивается всем телом на курносого мальчишку. — Ты сама убежала с парнями. — Говорит Женёк. — А у меня репет скоро по литре. — Да я шучу. — Пойдёшь домой? — Спрашивает Любимова, слегка хмурясь и понимая, что это последнее, чем я бы хотела заниматься. — Ну, а чё мне ещё делать, — поправляя лямку сумки, я оборачиваюсь назад, потому что за спиной слышу свист. Это Яковлев во всей красе. Переходя на лёгкий бег, темноволосый двигается в нашу сторону, а за ним идут и два моих одноклассника, Назар и Марк. Чёрный рюкзак подскакивает, ударяя его по спине. Он всегда носит его на одном плече, поэтому правая лямка уже давным-давно вытянулась. Когда поворачиваюсь обратно к парочке, Яша и дуэт друзей уже стоят около нас. Образовался, так называемый, круг. — Вы, кстати, слышали, что Смирнова с сигами спалили? — Заявляет Ковалёв. — Его батя в школу вчера ходил. Отмазывал, видимо. — Он нифига такой, кстати, на костюме весь. Галстук, запонки, — добавляет Марк. — Так он шишка какая-то, — усмехается Могилёв. — Он нам в началке все экскурсии устраивал. Мы даже как-то в салон машин ходили. — Заслужил. — Почти шепчу себе под нос, вроде не желая привлекать внимания, но всё же хотя что-то вставить. На секунду на своём лице я ловлю неоднозначный, будто взволнованный взгляд Яши. Я бы его и не поймала, если бы сама в этот момент не посмотрела на него. Всё-таки я до сих пор помню его язвительные комментарии, связанные с Борей. Около меня неожиданно впихивается ещё какая-то персона. Почти отодвигая меня от кареглазого, девочка с широченной улыбкой старается сразу вникнуть в суть разговора, переспрашивая, о ком идёт речь. Аверина во всей красе. У неё парка с огромным пушистым капюшоном, кажется, из натурального меха. Это Келвин Кляйн. У неё на шнурках куртки так написано. — А мне Боря пишет иногда. — Пожимая плечами, добавляет Диана. — У нас мамы дружат. Сейчас ловлю себя на какой-то наигранной улыбке. Почему-то присутствие Дианки меня сегодня особенно напрягает, хотя она никогда не вызывала во мне смешанных чувств. Мы, вроде, даже дружили в четвёртом классе, когда нас за одну парту посадили. — Ну, а нахуя в туалете-то школьном курить? — Усмехается Марк. — Ебану понятно, что это палевно. — Так он и есть ебан. — Гогоча в ответ, говорит Назар и сразу получает намекающий толчок в бок от друга. Ковалёв забылся, что здесь Аверина. — Мы идём в блинную? — Диана обращается к на время замолчавшему Яше. — Я там задачу не поняла в седьмом параграфе… — А я уже ребят сегодня провожаю. — Как-то торопливо говорит кареглазый, будто ища надежду в глазах… Могилёва? — Нам по пути просто. — У меня репет, Яш. — Почти шепча и улыбаясь от неловкости, говорит ему Женя. — А я к маме на работу должна заглянуть. — Добавляет Любимова. Им словно нравится ставить его в скользкое положение и немного посмеиваться над тем, как он пытается слиться с предложения Дианы. Обычно он такой прямолинейный, а сейчас наоборот топчется на месте, видимо, не желая обижать девчонку. — Значит, Белкину провожаю. — Говорит Яковлев, пялясь теперь на меня. Кого он провожает? Меня? — Сашу? — Спрашивает Диана, будто читая мои мысли. — А чё-то не так? — Более дерзко спрашивает парень. — А у меня и дел нет, могу и с вами пойти. — Говорит Диана, взбодряясь и изучая меня своими голубыми, уже напряжёнными глазками. — Ты же вообще в другой стороне живёшь. — Всё больше опираясь на Могилёва, говорит Сонька. — Нафига тебе идти в сторону Сибирской? Я вижу, что Сонька делает это специально. Ей никогда особо Аверина не нравилась. Она её всегда считала напыщенной и слишком навязчивой. Прямо как сейчас. Ей только в радость осадить голубоглазую безобидной фразочкой. — Завтра помогу, Диан. — Отрезает Яша, желая закончить затянувшийся диалог. — Белкина, пойдём. — Он пробивается через толпу подростков, и я почему-то повинуюсь и плетусь за ним. Ну по факту нам и правда в одну сторону. — Она Саша! — Слышу слегка недовольный крик Любимовой за нашими спинами. ~~~ Пару минут нашей дороги Яковлев яро занят перепиской в своём телефоне. Мне приходится идти молча из-за чувства, что я боюсь отвлечь его от чего-то важного и от того, что я в принципе не знаю, о чём заговорить с парнем. Он шагает размеренным шагом, и иногда мне даже кажется, что я тороплюсь. Будто начинаю идти чуть впереди него. Он умело обходит лужи, даже не глядя себе под ноги, иногда поправляет волосы рукой и уже совсем не стесняясь проходящих мимо взрослых, засунул в рот сигарету. — Аверина достала? — Спрашиваю я неожиданно даже для самой себя. — Что? — Он на секунду отвлекается от мобильного, якобы не расслышав вопрос. Я уверена, что он всё прекрасно слышал. — Говорю, Аверина достала тебя? — Повторяюсь, скрывая слегка взбешённый вздох. — Она всегда такой была. Ну, типа, навязчивой немного. Когда-то она и на Марка вешалась. — С чего ты взяла, что она меня достала? — Он корчит недовольную рожу, будто я оскорбила его близкого друга. — Диана нормальная. Просто у меня дела сегодня. Наверное, я заметно краснею. Сказанула лишнего. Почему-то мне показалось, что он откровенно сливался с времяпровождения с голубоглазой. Или, может, мне хотелось, чтобы так было? А может, Яковлев вводит меня в заблуждение, специально ставя в такое шаткое положение. — Значит, показалось. — Отвечаю ему и теперь смотрю за тем, как мои ноги иногда наступают на высохшие голые веточки. Не хочется вновь встречаться с его недовольным взглядом. — Нам налево. — Говорит Яша, указывая телефоном в сторону какого-то переулка. Там арка, которая ведёт в неизвестный мне двор. Но прежде этого двора короткий тоннель. — Нам прямо. — Мешкаюсь я и не понимаю, почему он хочет свернуть с дороги, ведущей к нашим домам. Помимо всего уже небо темнеет. И я бы хотела избежать очередной перепалки с мамой. Сегодня не то настроение, чтобы выслушивать её бесполезную ругань. — Две минуты и пойдём. — Вижу, что он бесится из-за того, что я медлю. Мы смотрим друг на друга, и почему-то я ни на шутку начинаю волноваться, что сейчас не по своей воле попаду в какую-то передрягу. Есть шанс просто уйти. Почему бы мне им не воспользоваться? — Белкина, не тормози, а! — Он не даёт мне возможности принять решение, и, скоро хватая меня за кисть руки, тащит за собой. — Я же сказал, две минуты! В груди я чувствую какой-то уже больно знакомый ком. Может сходить на флюорографию и проверить лёгкие? Мы останавливаемся в этом коротком затемнённом тоннеле. Он отпускает мою кисть, и достаёт из кармана знакомую зелёную зажигалку. С каменного потолка иногда капает вода и лёгким эхом отдаётся звук того, как она падает в грязную лужу. На стене огромный рисунок голубя в кедах. А ещё здесь воняет сыростью. — Возьми, — говорит Яковлев, не смотря мне в глаза, но протягивая мне белую сигарету. — Я не курю, — говорю ему, чуть мотая головой и отказываясь. — Я говорю, возьми, — теперь я вижу его настырный и слегка пугающий меня взгляд. — Иногда же ты куришь. — Ты чё привязался? — Выкидываю я, уже раздражаясь от его странной настойчивости. С чего бы ему мной командовать? Зачем он меня сюда затащил? Почему заставляет курить и отвергает отказы? Ещё и пялится так, будто подзатыльник мне даст, если откажусь. Слышно мужские разговоры. Басистые голоса приближаются к нам, из-за них я даже теряю эхо капельки, падающей в лужу. Кто-то шаркает ботинками, будто специально, словно слишком расслабленный шаг. — Блять..! — Яковлев закрывает меня спиной и, резко меняясь в лице, обретая какое-то спокойствие удава, медленным и аккуратным движением засовывает мне сигарету между губ. Я успеваю лишь придержать её парой пальцев и непонимающе взглянуть в спокойные, но прячущие тревогу карие глаза. Он поджигает свою сигарету, и я вижу, как пара её крошек падает на асфальт. Мужчины приближаются к нам, болтая о чём-то своём. Яша приближается ко мне, прикасаясь зажжённой частью сигареты к моей и делает вдох, чтобы искорка разгорелась. Внутри что-то замирает. Огонёк передаётся на мою сижку. — Курите, молодые люди? — спрашивает один из мужчин, ещё даже не стоя рядом с нами. У него седая макушка. Большие руки заправлены в карманы, но я успеваю заметить блестяще-золотые часы. На нём чёрная кожанка, и он скалится, как волк, наслаждаясь насмешкой над курящими малолетками. — Угостите дяденек, — говорит второй мужик. На загорелом лице второго много морщин. Нагло улыбаясь, на щеках появляются полоски, и я замечаю, что от настоящих зубов у него ничего не осталось. Во рту блестят виниры. Это точно не два дворовых решалы. Это кто-то покруче. — Конечно, — держа сижку в зубах и не переставая курить, уверенно говорит кареглазый и достаёт пачку, чтобы поделиться сладостью. Он тянет им коробок, и оба берут себе по табачному изделию. Седой показывает жест, якобы пользуется зажигалкой, таким образом спрашивая про её наличие. Яша тут же достаёт зелёную жигу. А в чём была проблема и мою сигарету поджечь таким образом? Стараюсь скрыть, что мои руки слегка потрясываются от неясности ситуации, и делаю долгую затяжку, думая, что так буду выглядеть как бывалая курильщица. Когда незнакомцы получают желаемое, они отходят от нас на пару метров и заводят беседу о своём, но так, словно шушукаются и не могут обсуждать их дела вслух. Яковлев снова обходит меня, теперь вставая к ним спиной. Он смотрит в асфальт, навострив уши и явно вслушиваясь в разговоры мужчин. — Та партия уехала в Тюмень. — еле слышно разговоры взрослых, но из-за тоннельного эха некоторые слова удаётся расслышать. — Яш… — Я ищу ответы в его напряжённом взгляде, который ну никак, не хочет встретиться с моими глазами. — Тс! — Шикает он, секундно останавливая порыв моих мыслей хлопком своих ресниц. Я стараюсь не глядеть в сторону страшных дядь. Теперь они кажутся мне страшными, потому что парень явно был заинтересован в их точно не светлых делах. Кто ещё будет обсуждать что-то шёпотом в тёмном тоннеле? Вновь слышу шарканье ботинок и то, как кто-то харкается слюной на асфальт. Мерзость. Затишье. Я убираю сигарету изо рта, и кидаю её в лужу, куда до сих пор капает вода с потолка. Тихое шипение. — Да я бы докурил! — Возмущается Яша, наблюдая за тонким шлейфом дыма из лужи. — И что это было? — Я говорю громким шёпотом. Мне до сих пор не по себе, что он втянул меня в какие-то странные темки, и ладно бы по моей воле! Вдруг эти двое всё ещё рядом и слышат наши разговоры? — У тебя ума совсем нет? — Успокойся. — Он жестикулирует ладонями, будто стараясь утихомирить мой пыл. — Ничего ж не случилось. — Какие поставки? Ты что, замешан в чём-то связанным с наркотиками? — Почему-то это первое, что приходит мне на ум. — Белка, ты ёбнулась? — Прыскает недовольством парень. — Ты заебала думать обо мне в каком-то, блять, постоянно негативном ключе. — А нафига тогда всё это? — Я злюсь, ведь меня втянули в какое-то, как мне кажется, дерьмо, даже меня не спросив. — Что за секретничество? — Не твоё дело, — он выкидывает недокуренную сигарету в ту же в лужу. А ведь говорил, что и мою бы мог докурить. Прежде чем покинуть арку и вернуться на главную улицу, он аккуратно выглядывает наружу, высовывая свой нос. Взглядом, что «всё чисто», он приглашает меня за собой. — Это моё дело. — Раздражённо пожимая плечами, говорю ему. — Сам меня сюда притащил. — Пойдём уже домой, — устало говорит парень. И как обычно он сливается с темы. Я словно на иголках. Слышу учащённый стук сердца и уже представляю, как меня садят в бобик. Откуда мне знать, чем промышляет этот безголовый мальчик-загадка? Шагаю за ним и вижу, что Яковлев оглядывается по сторонам. Моё волнение растёт с каждой секундой, и мне даже мерещится, что сгущаются тучи, а в глазах мутнеет. Дайте мне дожить свою школьную жизнь без лишних проблем! — Ты нервничаешь! — Ловлю его на встревоженности, ровняя с ним ход. — Было бы всё нормально, ты бы так себя не вёл. — Всё нормально. — Он резко останавливается. — Ты паникёрша, вот и всё. — Поставь себя на моё место. — Я, сама того не замечая, начинаю вести себя, как та самая навязчивая Дианка, над которой я пыталась подшутить Яше буквально пятнадцать минут назад. — Поставил. И что дальше? — Он усмехается, видя во мне будто бы ребёнка. — Ты реально думаешь, что что-то произойдёт? Бля, Белкина, мы просто сижкой этих мужиков угостили. Им вообще похую на местную шпану. — Кто они? — Спрашиваю я, наивно думая, что он раскроет мне все карты. — Всё будет хорошо. — Игнорируя мой вопрос, он будто гипнотизирует меня своим глубоким взглядом. — Я тебе обещаю. Он мне обещает. И что мне на такое сказать? Почему-то по телу разливается тепло, будто меня окунули в стакан с разогретым молоком. — Ты мне веришь? — Продолжает парень. — Давай, на мизинчике поклянусь? Ха! Вот же глупость. Мы, что, в детском саду? Он тянет мне свой мизинец. Кажется, всерьёз. — Веришь? — Мальчишка хватает своим мизинцем мой палец правой руки, и сжимает его, как и положено. — Не паникуй, а то лопнешь. — Чего? — Выхожу из транса, сама не поняв, что застыла на пару секунд. — Ничё. Всё чётко будет. Он отпускает мой палец и, улыбаясь своими кошачьими клычками, обгоняет меня, уходя вперёд. А я будто забываю всё, что меня волновало пару минут назад. Он самый настоящий хитрец. ~~~ 23 октября, 2018 год Прежде чем зайти в свой подъезд, возвращаясь домой после уроков, я остаюсь во дворе ещё на пару минут. Во дворе сильный сквозняк, поэтому мои волосы разлетаются в разные стороны, путаясь в маленькие узелки, которые позже будет очень тяжело расчесать. Присаживаясь на лавочку, я листаю список своих друзей в «ВК», думая о том, кого позвать на приближающийся день рождения, и как вообще я могу его отпраздновать. Щербакова, к сожалению, в пролёте. Сколько мы уже не общаемся? Почти два месяца. Я игнорирую секундное жгучее чувство в районе солнечного сплетения. Вася Грозный? Да мы особо и не общаемся. Последний раз виделись, когда он за Яшей к нашей школе приходил, и мы чисто так, двумя словами обменялись. Замечаю, что Соня лайкнула мне две последние сохранёнки. Фотографию котика и фотосессию Финна Вулфхарда. Он мне частенько стал попадаться после просмотра «Очень странных дел». Ну, Соню Любимову я позову однозначно. И Могилёва тоже. Но если позову только их двоих, есть риск, что про меня они забудут очень быстро. Я всё понимаю… Конфетно-букетный период, типа… Заглядываю на страницу Яши Яковлева и сразу замечаю, что в закрепе больше не светится его протяжное «бля». Интересно, как давно он убрал этот пост со страницы, и что же он всё-таки значил? Аватарка не менялась, а вот друзей будто стало меньше. Воздерживаюсь от проверки этого списка и как-то судорожно выхожу с его странички. Уже пальцы рук замёрзли, пора идти домой. В квартире какая-то странная обстановка, не как каждый день, я бы сказала. Слышу, что в гостиной громко играет телевизор. Не чувствую запаха еды с кухни. Улавливаю звук шуршания пакетов, будто из родительской спальни, и, хмурясь, разуваюсь в коридоре. Заглядываю на кухню, и вижу отца, который как обычно увлечён просмотром чего-то в планшете. Опираясь весом на дверной проём и чуть покачиваясь, я здороваюсь с ним и изучаю обстановку на плите. Пусто. — Сегодня без ужина? — Спрашиваю щёлкающего семечками папу. — Маму в командировку срочно вызвали, — он сплёвывает скорлупу в тарелочку с узором цветов. — Она собирается. Забываю, что нужно держаться за стенку, и чуть покачиваюсь вперёд, почти падая от услышанного. Мама? Экстренная командировка? Внутри всего за две секунды нарастает тревога. Появляется желание выпрямить спину и расправить плечи, чтобы оставалась возможность дышать. Я рыпаюсь с места и, даже не кидая сумку где-то в коридоре, иду к маме. Иду очень быстрым и громким шагом. Коридор нашей квартиры начинает казаться мне очень узким, словно стены начинают давить мне на плечи, и я не могу протиснуться вперёд. Кажется, что вот-вот я врежусь в дверной косяк и рассеку свой лоб в кровь. Я ничего не вижу и не верю, что ощущаю это вновь. Я не вижу, что она и правда может всё повторить. В висках пульсирует. Дохожу до родительской спальни и вижу, как мама в изумрудной шёлковой пижаме скидывает в чемодан стопку вещей. Она утрамбовывает её между пакетов, а я представляю себе, что скоро этим будет заниматься и мой отец. Я придерживаюсь ладонью за край дверного проёма и чувствую, как сильно пересохло в моём рту. Чувствую, что хочу сделать глоток холодной воды, чтобы прийти в себя и утолить жажду. — Куда ты едешь? — Спрашиваю я маму, медленно моргая. Грудная клетка поднимается так высоко, что на мгновение мне кажется, что я забываю, как правильно дышать. — В командировку, — она отвлекается и выпрямляется, смотря на меня. — По работе. — На выдохе добавляет мама, ставя руку в бок. — Ты поедешь к нему? — Быстро тараторю, вообще боясь произносить такое вслух. — Перестань, — она отворачивается. — Скажи правду, — я так боялась, что когда-то настанет это момент. — Ты едешь к нему? — Я говорю громче. Я так надеялась, что это никогда не случится. Я была готова жертвовать отношениями с мамой, лишь бы она оставалась дома. Лишь бы она боялась, что я расскажу обо всём папе. Я думала, что и она боится делать следующие шаги и, наверное, думает о том, что совершила ошибку. Я до последнего верила, что всё это — плохой период. Затянувшаяся чёрная полоса, которая вот-вот должна закончиться. Я верила, что она не станет так поступать. Надеялась, что мы замнём это, оставив тот неудачный телефонный звонок в августе. Но нет. Я была не права. — Саш… — Шёпотом говорит мама и волнительно озирается на коридор, ведущий к кухне. В моём горле встаёт ком, и я забываю все слова, которые когда-то знала. Я не могу вымолвить и слова, не могу издать короткий звук. Я чувствую лишь то, как на глазах наворачиваются горячие слёзы, и как перед ними всё начинает плыть. Теперь силуэт мамы размазался, а я, перехватываясь другой рукой за стенку, стараюсь выбежать в коридор. Сама слышу, как начинаю задыхаться порывистыми вдохами и выдохами. Чувствую, как колет в горле, будто я проглотила коробку иголок. Нос припухает, краснея, и мышцы бровей начинают болеть от напряжения. Я случайно в кого-то врезаюсь, стараясь сбежать подальше от этой неизвестной и незнакомой мне женщины. Это папа. — Что случилось? — Взволнованно спрашивает он, смотря на моё заплаканное лицо. Видимо, он пришёл на звуки моей резко начавшейся истерики. Я не могу смотреть в его напуганные глаза. Я боюсь увидеть в них всё, что больше не увижу никогда. Я не хочу делать себе больно, смотря на то, чего лишусь через секунду. Я чувствую его большие и тёплые руки на моих плечах. Они крепко сжимают мою кожу, взволнованно впиваясь подушками пальцев в плоть. Наверное, меня трясёт. Наверное, папа думает, что я ударилась или что-то типа того. Он не знает, что сейчас мой ледник раскололся на две части, и я уплываю на одном из них в открытый океан. — Саша? — Переспрашивает он. Разломать чью-то жизнь и свою семью за две секунды. Предать родную мать и встать на сторону отца или предать отца и защитить свою мать. Разбить всё на частички, как обычную стеклянную вазу, будто всё это — эпизод. Не знать, что будет дальше. Не знать, куда теперь деваться. Шершавый язык упирается в нёбо со всей силы, и я смотрю в грудь отца. Он в своей синей домашней кофте. — Мама тебе изменяет, — срывается с моих уст где-то между нервных придыхов. Я хочу его обнять. Но я убегаю, не оглядываясь. Сама не понимаю, как оказалась на холодной улице. Что сейчас произошло? Что осталось там за моей спиной? Мама уедет? Папа поверил? Может ли мой отец ударить свою жену? Я не знаю, на что способен папа, но меня он никогда не бил. Надеюсь, и не будет начинать. Надеюсь, он её не тронет. Может она оставит свои вещи и решит, что всё это ей не надо? Она придумает правдоподобную отговорку, а я потом скажу отцу, что во мне бушевали подростковые гормоны, и все мои слова — гнусная ложь. Пальцы рук коченеют. Худые колени тоже мёрзнут, чуть потрясываясь. Но, возможно, это от нервов. Я когда-то упоминала кофейню в нашем доме. У них логотип с аистом, и я до сих пор, если честно, не поняла этой задумки. Но пока это единственное место, где я могу спрятаться. Заходя внутрь, предательски звенят колокольчики, повешенные над входом, чтобы оповещать бариста о приходе гостей. Сейчас я совсем не хочу привлекать к себе внимания, потому что, кажется, вся тушь растеклась по щекам, а глаза опухли от слёз. Слегка наклонив голову, я достаю телефон и утыкаюсь туда взглядом. — Чёрный чай, — говорю я девушке, не смотря на её лицо. Понимаю, что это девушка, лишь по рукам с длинным маникюром. — И стакан воды. Я усаживаюсь за маленький столик, прячась за витриной с булками. Помещение маленькое, рассчитанное всего на шесть персон. Надеюсь, за этим стеллажом работнице не удастся разглядеть моё заплаканное лицо и не дай бог решить, что мне нужна помощь. Я ёжусь, пряча половину лица в горле своей куртки. Мне нечего смотреть в телефоне. Я просто пытаюсь отвлечься и спрятаться от чужих глаз. Обновляю ленту третий раз и намеренно отгоняю мысли о произошедшем. Скоро я слышу, что мой чай готов, и забираю его, возвращаясь на прежнее место. Кипяток. Запиваю водой, уже успев обжечь язык. Шершавый и колкий. Когда я упиралась таким же шероховатым языком в своё нёбо прямо перед тем, как сказать отцу всю правду, я чувствовала лёгкое покалывание под ним, и думала, что напряжение вытолкнет ушные перепонки наружу. Теперь, когда я касаюсь языком нёба, я ничего не чувствую, ведь обожгла его пару секунд назад. Я не вернусь домой. По крайней мере сегодня. Мне нужно куда-то уйти. Отвлечься. Как только я начинаю думать про эти страшные минуты моей жизни, к глазам подступают слёзы, а горло будто опухает. Я не буду плакать в кофейне, это как минимум будет глупо, а как максимум — унизительно. Несчастная Саша осталась одна. И теперь всему миру до неё всё равно. И теперь она сидит в странной кофейне, с обожжённым языком и, кажется, без семьи. И бедная Саша даже не знает, кому написать. Белкина, ты такое мудло. Сама сломала себе жизнь и сама отколола ту часть ледника, долго долбив лопатой в одно место. Ты могла молчать. Могла схавать, и всё бы забылось само собой. Я закрашиваю чёрным цветом картинку в телефоне, а поверх белым текстом пишу то, что никогда бы не написала. «У кого свободна хата?» И ведь главное — ещё в такой уёбской формулировке. Совсем на меня не похоже. Выкладываю историю в «ВК». Я не помню, как бежала по лестнице в подъезде, и не помню, успел ли мне что-то сказать отец. Я думаю, что он на меня обернулся. А что сделала мама? Они будут разводиться? Делаю ещё глоток уже слегка остывшего чая, но с опасением. Когда обжигаешься один раз, в будущем перестаёшь доверять. И так со всем. И где-то ты не зря не доверяешь. Но чай, к счастью, уже не был кипятком. Через минут десять на телефон приходит уведомление, и я охотно читаю присланное сообщение. — Приходи к семи. — Пишет мне Милуев. Я сейчас на всё готова, лишь бы не домой. Соглашаюсь, но понимаю, что мне ещё два часа мотаться не пойми где. А я, видимо, случайно взяла с собой школьную сумку. Придётся с собой учебники таскать. — Ты чё мать? На историю, выложенную пятнадцать минут назад, мне отвечает Любимова. Я, честно, не хотела ей писать. Точнее, хотела, думала даже позвонить, но почему-то что-то меня останавливает. Мне кажется, что сейчас она с Женькой, и ей совсем не до того. — Да я проспорила. Сама не понимая, зачем вру подруге. — Кому? — Васе. Вот чё к чему? — Вы с Васей общаетесь? — Просто прикол Сонь. — Лан. — Ты просто не говорила. — Прямо переписываетесь? Я начинаю игнорировать Любимову. Что-то сейчас меня капец как всё бесит, и сама себя я очень бешу. Вру лучшей подруге, и не понимаю, как потом буду ей признаваться. Допивая чай, я покидаю кофейню, даже не попрощавшись ради приличия, как делаю всегда. Я ухожу подальше от своего дома, чтобы не встретить знакомых, а тем более отца или мать. Какое-то время иду по дороге, которая ведёт к школе, но потом сворачиваю в неизвестный мне двор. Нос заложило от прохладного ветра. Иногда смотрю на дома, мимо которых прохожу, и мимолётно задумываюсь о том, что за каждым окошком есть своя судьба. Везде люди, которых я не знаю и, может, никогда не встречу, а у каждого из них есть своя, может, и крохотная, может, и уже очень длинная жизнь. Вот за тем окном, в зелёном доме на Ломоносовской, может, сегодня первый раз ребёнок сделал несколько шагов. А в соседней от них квартире, возможно, кто-то болеет простудой и расстраивается, что не ценил время, когда у него не болело горло. И почти в каждой квартире когда-то была любовь. Может, секундная, может, обычный влюблённый взгляд. А, возможно, долгая и крепкая. Кто-то где-то празднует жемчужную свадьбу, вспоминая прожитые 30 лет плечо о плечо. В каких-то стенах обитает обычная семейная любовь, когда строгий взгляд бабушки превыше всех слов каких-то мальчишек. А сейчас какая-нибудь девчонка первый раз целуется. Когда я еду в машине и уже темно, я почти всегда заглядываю в чужие окошки. Может, это и нагло. Но когда там, за кирпичными стенами загорается жёлтый свет, я могу представить, что знаю всех этих людей. Что могу сидеть рядом с ними на кухне и слушать стук ножа по деревянной доске. Может, кто-то так и про нашу квартиру думал. Видел, как вечером телевизор отсвечивает в окно, и представлял дружную семью на диване. Но теперь там, к сожалению, не осталось и крошки любви. Поэтому я и не хочу сейчас подсматривать за другими, пока иду в неизвестность. Буду завидовать, скорее всего. ~~~ Меня всё это пугает — непонятное будущее. Вернусь ли я домой, и ждут ли меня там. Есть ли у меня дом? Есть ли будущее? Я бы так хотела, чтобы всё произошедшее было ночным кошмаром. Меня пугает и спящий мужчина на лестнице в подъезде, адрес которого мне написал Егор. Пробираясь на цыпочках мимо пьяницы, я поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь у нужной мне двери. Ладони вспотели, щёки жжёт из-за того, что не так давно я плакала в кофейне. Надеюсь, никто не заметит, что мой нос и глаза опухли. Нажимаю на звонок и в последний момент обращаю на надпись возле чёрной двери, оставленной маркером на стене подъезда. «Ева ебанько» По ушам резко ударяет музыка, когда дверь распахивается, пока я дочитываю надпись. В нос же бьёт странный аромат. Перевожу взгляд на человека, который открыл мне дверь, и почти пячусь назад. Неосознанно пряча заплаканные глаза, я оглядываю девушку с ног до головы. Полосатые домашние носки, худые бледные коленки, пара синяков в районе ляшек. Короткие чёрные хлопковые шорты, распашистая футболка с коротким рукавом, я даже замечаю татуировку на бледной женской руке. «Форева Янг». Синие волосы стали короче, а макияж ярче. Холодный и устрашающий взгляд изучает моё замученное лицо, а я слушаю, как девочка причмокивает жвачкой. Она придерживает рукой открытую входную дверь, будто думая, пускать ли меня внутрь. — Ты Соня, вроде, или как тебя? — Слегка чавкая, спрашивает Ева. Она отходит в коридор внутрь квартиры двумя шагами и продолжает оценивать мой вид. Какой-то, скажем так, самодовольный и расслабленный взгляд меня отпугивает. Я думаю, надо ли оно мне вообще. И где Егор? — А Егор тут? — Я насторожена, потому что не помню, чтобы эти двое дружили. — В гостиной. — Слышу чей-то смех и музыку, перебивающую разговоры. — Ты заходишь или чё? Делаю неуверенный шаг и начинаю стягивать куртку. Ева меня не ждёт, надеясь, что я сама разберусь с верхней одеждой. Кажется, я попала в логово Мальвины. В угол аккуратно убираю обувь, куртку вешаю на стоячую деревянную вешалку, поправляю растрёпанные волосы, смотрясь в навесное зеркало на стене. Прислушиваюсь к разговорам и слышу только смех и какие-то неразборчивые мычания. Не поздно сбежать, Белкина. Ты же это любишь, да? Нет, мне некуда деваться. Я иду по коридору к гостиной и скоро попадаю в небольшую комнату с выключенным светом. Горят лишь гирлянды, приклеенные на стенку и, кажется, неубранные с нового года, и настольная разноцветная лампа. Глаза разбегаются и не могут сразу распознать все лица, находящиеся в этой комнате. Множество из них повернулось в мою сторону, и теперь я пытаюсь вспомнить глаза присутствующих. — Саша! — Слышу восклицающий голос как раз того, кто меня сюда и позвал. С дивана встаёт высокий и худой Милуев. — А, так она Саша. — Тихим голосом говорит кому-то Ева. — Ты почти всех знаешь, — он разворачивается к остальным ребятам. — Ну, Вику ты точно помнишь и девчонок тоже. — Теперь я узнаю два одинаковых лица, Виту и Лину. — Ева тоже с нами была, это вообще-то её квартира. Это Игорь, Игорь, это Саша. Одним лёгким взмахом руки со мной здоровается Игорь. Он будто не особо заинтересован в происходящем, сверкает безразличным и расслабленным взглядом. Почти все развалились на диване, буквально расплываясь вниз к полу. Ева качается у книжного шкафа, шепча что-то Виктории, чьё лицо я теперь узнаю, и иногда поглядывает на меня. Даже не знаю, куда мне присесть. Всегда думала, что ощущаю себя некомфортно в компании Серого или, не знаю, Берёзовского, но в эту секунду я желаю забрать свои слова назад. Никто из девочек со мной даже не здоровается. Ева Фирсова, заканчивая секретничать с Викой Хлопушкиной, оборачивается к нам и, переступая через ноги своих гостей, проходит мимо нас. Она смотрит на Егора каким-то абсолютно неоднозначным взглядом, а тот теряется. Он поджимает губы, секундно растерянно смотрит на меня, но после сразу натягивает широкую улыбку, будто всё нормально. — На кухне есть алкоголь. Ты хочешь выпить? — Спрашивает меня Милуев, легонько касаясь моего запястья своей рукой, будто пытаясь установить хоть какой-то контакт в этот неловкий момент. — Мы сегодня, конечно, не пьём, но там есть джин, вроде. — Ты предлагаешь мне пить одной? — Усмехаюсь, думая, что светловолосый шутит. Но видя его серьёзное, всё также замешкавшееся лицо, понимаю, что нет. — Пойдём, я покажу. — Он хватает меня за руку и ведёт через тёмный коридор и прихожую. Видимо, Ева выключила свет, когда пропала за дверной аркой гостиной. — Там остатки «Баристера», если намешать с соком, будет отлично. Меня не покидает ощущение того, что всё это выглядит как мутный и странный сон. Все эти тёмные коридоры, разноцветные лампочки и молчаливые люди навевают мне чувство того, что я попала в параллельный мир. Может, я всё-таки сплю, и мне нужно, чтобы кто-то меня ущипнул. В этой квартире воздух будто рассечён извилистыми плавными линиями, и пахнет он бензином. Кажется, что гляну вниз и под ногами увижу голографические разводы. — Ты точно не будешь? — Кокетливый мелодичный голос Евы Фирсовой льётся где-то там же, в воздухе. Услада для ушей, когда она не грубит и не называет тебя «Соней». — Останься. Егор открывает холодильник, и свет ударяет в его лицо. Милуев щурится, оголяя зубы в задорной ухмылке. Уставшие веки падают на его глаза, и парень очень долго ищет заветную бутылку джина, будто не может сосредоточиться. — А завтра придёшь? — Опять слышу мурлыканье Евы. Со мной она, скорее, шипит или поднимает хвост дыбом. Ещё бы знать, откуда такие реакции. — А сок… — Говорит Милуев, опять потеряв концентрацию на холодильнике. — Вот, — говорит ему в спину голос юноши, и мы оба оборачиваемся на помощника. Парень тянет руку, держащую сок, Егору. Он застыл в неудобной позе, когда хозяйка квартиры опирается обеими руками на его плечо. Взгляд у него не то чтобы самый довольный. — Привет, — выдаю я, будто совсем не удивляясь тому, что вижу здесь, на кухне Фирсовой, Яшу во всей красе. Хотя, если честно, я пиздец как удивлена. Он лишь кивает в знак приветствия. И почему Милуев не сказал о том, что и Яковлев сегодня в их компашке? Егор вообще какой-то потерянный и странный. Порывистыми движениями он нашёл мне стакан в подвесном шкафчике, и уже мешает так называемый коктейль. А чего тут забыл Яшка? Почему это Ева на нём висит? Почему он на кухне, а не со всеми в гостиной? Он собирается уходить? Надеюсь, что он не заметил моих опухших глаз. — Ев, покажи, где туалет. — Говорит Егор и тянет мне напиток. — Я скоро вернусь. Не теряйся. — Он сжимает моё плечо и уходит за Евой, которая еле-еле отрывается от темноволосого. Яковлев стоит напротив. Опёршись спиной на кухонные столешницы, он крутит в руках зажигалку и иногда, будто намеренно себя останавливая, смотрит на меня. Я молча делаю первый глоток коктейля. Он поджигает пламя, зажимая железный ролик. Волнующийся чему-то парень смотрит в сторону выхода с кухни, а потом опять на меня. Он словно в чём-то сомневается или просто по каким-то причинам не рад меня видеть. Меня напрягает его вопросительный взгляд. — Перестань, — говорю ему на ощущении, что молчание переросло в неловкость. — Что? — Он будто просыпается. — Ты пялишься, — ещё пара глотков намешанной дряни. Сегодня алкоголь идёт очень быстро. — Просто странно тебя тут встретить. — Я к Егору пришла. — Да я понял. — Эти слова ощущаются как горькая таблетка. — Хернёй не занимайся только. Кареглазый отлипает от кухонной столешницы и, убрав руки в карманы джинс, двигается к выходу из комнаты. Мне кажется, что сейчас он пропадёт безмолвно, оставит меня здесь, в единственной светлой комнате этой квартиры, и увидимся мы только в школе. Но он останавливается у дверного проёма. — Проводишь? — Спрашивает Яшка и недоверчиво разглядывает мой напиток. Безмолвна я. Не вижу смысла отвечать на его вопрос, сразу переходя к действию. Он шаркает данными ему Евой тапочками, а я плетусь за ним, слегка помешивая напиток круговым движением руки. В темноте коридора тихо, или мне всё-таки кажется, ведь по сути в гостиной все шумят. Я концентрируюсь на звуках его действий и слышу, как парень натягивает кеды, а после, нагнувшись, завязывает шнурки. Он шуршит куртками, ища свою, и потом, надев верхнюю одежду, скрипит металлическим замком, застёгивая молнию. Я не замечаю, как опираюсь плечом на стенку. Почему он уходит? Мне показалось, что Ева предпочла бы, чтобы парень остался. — Пока, — говорит он безэмоционально, что мне даже становится немного горько от его безразличия. Как я ещё не привыкла? — Пиши, если что. — Зачем мне тебе писать? — Хмурюсь, не понимая этой волны из ниоткуда взявшейся заботы. — Мало ли. Он отворяет дверь щелчком замка и скоро оказывается в сером подъезде, где пахнет сыростью. Поднимает ладонь на прощание напоследок и, как я слышу, спешными шагами бежит вниз по лестнице. Я закрываю дверь. — Он ушёл? — Слышу опять голос Мальвины. Такая худенькая девчонка, что, увидь я её силуэт ночью в этом же тёмном коридоре и ещё без смелостного напитка с джином, я бы напугалась. — Ага. Молчит и уходит в гостиную. ~~~ Я допиваю свой коктейль, сидя на кухне в одиночестве. Милуев не вернулся, видимо, вообще забыв о том, что звал меня на эту хату. Мне всё равно нужно собраться с мыслями, чтобы втиснуться в эту до ужаса странную компанию. У окна здесь стоит небольшой круглый стол, за которым я и расположилась. Гляжу в окно, в стекле которого отражается кухонька, и невольно задумываюсь о том, что, возможно, никогда не чувствовала себя хуже, чем сейчас. И даже когда Смирнов издевался надо мной за мои голые ноги или просто комментировал мои изгибы тела, я не ощущала себя так погано. Мне не было настолько мерзко, когда Евгений Викторович лез под мою футболку, и, видимо, алкоголь даже уверил меня в том, что сейчас такое происшествие помогло бы мне отвлечься от насущных проблем. Где сейчас мои родители? Лью себе джин без сока. Почему вообще они сегодня не пьют? Я, наверное, как заяц без билета залетела к ним на квартиру, и сейчас внаглую за бесплатно опустошаю бутылку розового напитка. Нужно хотя бы ради приличия показать им моё вроде успокоившееся лицо. Прохожу по тёмному коридору и в моменте хватаюсь за стенку, теряясь в этом пространстве. Я здесь впервые и, к сожалению, не могу двигаться по памяти. Приходится идти наощупь. В гостиной всё также горит разноцветная лампочка, но теперь лица ребят ещё подсвечивает телевизор. Вроде здесь тишина, но вроде все и хихикают. На экране идёт «Губка Боб квадратные штаны». Они с Патриком ловят в сачки розовых медуз. Длинная рука Милуева упала на плечи Мальвины, пока та почти лицом утыкается в его подмышку. Лина, не скрою правды, похрапывает на плече у сестры. Я спотыкаюсь и мизинцем ударяюсь о край длинного дивана. Морщусь от адской боли, но стараюсь сдержать громкий писк. Нагибаюсь, чтобы потереть ушибленный палец. Здесь как-то странно пахнет. Крайне удивительно застать такую компанию за просмотром Губки Боба, ещё и практически в идеальной тишине. Стоп, что это? Какие-то травяные мотивы. Мну мизинец, и, блять… Это что? Трубка? На полу у основания дивана я нахожу маленькую железную трубку. Фиолетовая ручка, выпавшая сеточка. Они, что, всё это время были накуренные? И как я сразу не догнала, что здесь происходит подобная херня? Я всматриваюсь в лица расслабленных ребят, и мозг не может воспринять эту информацию сполна, будучи затуманенным алкоголем. Становится как-то не по себе, что нора Мальвины оказалась зазеркальем. Я бы и не подумала, что близняшки, что Хлопушкина… Курят траву! И что мне теперь делать? А Милуев, наверное, и позабыл обо мне, оттого что раскумаренный мозг неосознанно тянул его на диван к мультфильмам. Наверное, если я уйду, никто и не заметит. А куда мне идти? Аромат дыма вперемешку с сырой землёй и нотками прелых листьев особенно вонюче ударяют в мой нос. Теперь я боюсь, что подышу в этой комнате и сама стану заинтересована в похождениях морской звезды и его друга. Я сажусь на пол за край дивана так, что меня никто не может увидеть. Как я сразу не догадалась, что худющая синеволосая особа может быть связана с такой деятельностью? Хотя… Я не могу осуждать, ведь, может, они пробуют это впервые… Сколько времени? ~~~ Все уснули. Голова Фирсовой расслабилась так сильно, что упала на грудь к Егору. Завтра её шея будет ноюще болеть. Серии мультфильма крутятся одна за другой, а я на цыпочках, теряясь в безысходности, ухожу из гостиной комнаты. И вновь я в темноте. Джин уже довольно сильно ударил мне в голову, потому я придумываю глупые идеи. Стою в кромешной темноте в коридоре и пытаюсь сохранять смелость, не двигаясь с места, испытывая себя на прочность. Мне всегда кажется, что кто-то вцепится острыми когтями в мою руку или прошепчет мне что-то на ухо. Приходится держать глаза широко открытыми, и из-за этого они начинают болеть, напрягаясь и пытаясь разглядеть что-то в пустоте. Я вытягиваю руки и пытаюсь нащупать стены. Коридор по строению похож на квартиру Кольки. Вспоминается, как его стены давили на меня, когда я убегала от Чудинова. Если я сейчас загляну в туалет, какова вероятность, что ко мне постучится Яковлев? Почему он ушёл? Почему не позвал меня с собой, вероятно, зная, что здесь творится? Ну хотя, он мне не родитель и даже не старший брат, чтобы защищать от таких невзгод и напастей. Почему даже не попрощался с Фирсовой, которая явно была рада его компании? Они мутят? Гуляют? А если это он принёс им порцию травки? Вспоминаются наши с ним напряжённые минуты в тоннеле с неизвестными мужиками. Может, тогда он мне наврал, что не замешан в чёрных делишках? Я нащупала какую-то дверь. Нажимаю на холодную ручку и скоро оказываюсь в неизвестной такой же тёмной комнате. Здесь настоящий дубак. Окна открыты нараспашку, и шторы резвятся снаружи, извиваясь в порывах ветра. От опьянения мне даже кажется, что эта дыра, ведущая на улицу, может меня засосать. Торопливым шагом я подхожу ближе и помогаю шторам вернуться внутрь, а окошки закрываю. Шторы влажные, и даже в темноте я замечаю их блеск, думаю, они серебряные. Опираясь на, кажется, письменный стол, я нахожу кнопку настольной лампы. Белый свет ударяет по глазам, которые уже давно привыкли к темноте. На белом столе много помятых бумажек и разбросаны акриловые фломастеры. На деревянном покрытии замечаю вырезанные, видимо, канцелярским ножом, слова. «Я так хочу вернуться в май-май» Есть и пятна от этих же фломастеров, въевшихся в белую краску. Насколько нагло, что я рассматриваю, вероятно, личные вещи Евы? Беру первый попавшийся блокнот и открываю на случайной страничке. Здесь скетч какой-то церкви, нарисованный чёрной гелевой ручкой. Приписано «Где я найду спасение?». Дорисованы кресты и грустные смайлики. Фирсова, оказывается, очень красиво рисует. Я поднимаю голову к полкам и вижу, что сбоку они полностью заклеены наклейками. Первым в глаза кидается значок пацифик. Далее замечаю наклейку марихуаны с лицом, которое само курит косяк. Глаза обращают внимание на засохший цветочек, оставленный на полке возле стопки тетрадей. Я оборачиваюсь и теперь вижу комнату Мальвины полностью. Раскладной фиолетовый диван с невысокой спинкой. Напротив небольшая тумба-шкаф, а на ней маленький телевизор. На полу около неё стопка дисков. Ахренеть! Как же давно я не видела диски. Я присаживаюсь на колени к стопке и начинаю рассматривать CD. «Умка», «Все умрут, а я останусь», игра «Винкс», посвящённая Стелле. — Какого хера ты тут делаешь? — Мелодичный голос хозяйки, теперь звучащий напугано и угрожающе, появился из ниоткуда. В моих руках пластмассовая коробка с диском про дорогу на Эльдорадо, на лице испуг и стыд, а в дверном проёме напряжённая Фирсова. — Извини. — Возвращаю её вещь на место и встаю с пола. — Проваливай. — Грубо говорит бледная девчонка, давая мне проход в коридор. Я не смею ей возражать. Лишь говорю, что забыла на кухне наушники, и, быстро забегая в столовую, делаю последний внушительный глоток джина прямо из горла. Когда я спускаюсь по лестницам подъезда, мужика, спящего ранее на ступенях, больше нет. ~~~ Я качаюсь на качели в своём дворе. В ушах наушники. «Закрой за мной дверь, я ухожу — Кино» Скрип качели всё равно еле слышен, даже когда у меня играет музыка. Всем побоку на ржавые железные балки, истёртые годами. Здесь качалось столько детей, которые сейчас уже выпустились из школы. Я помню, как Даша из третьего подъезда улетела с неё вперёд и разбила локти. А я тут, когда маленькая была, пыталась солнышко сделать. И меня совсем не волновало, что для этого нужна качель на цепях. Когда мы маленькие, у нас словно не существует страха. Мы идём на любой риск. Хватаемся маленькими пальцами за перекладины, не предугадывая силу хватки и силу удара, если упадём вниз на асфальт. Мы не думаем о том, как сильно тебе могут скрутить руки во время игры «Казаки-разбойники», или как жгуче может ударить скакалка, когда мы прыгаем во дворе. Ребёнок не подумает о том, как больно ему может сделать мать, уйдя из семьи. В его голове вообще нет такого расклада. «Потому что у них есть дом, в доме горит свет». И в окнах их горит свет. И ножом ударяют по деревянной доске. И варят ребёнку макароны с сосисками. И папа поднимает их к потолку, а потом сажает на плечи. Их ждёт дома обед, их ждёт дома любовь. А меня ничего и никто не ждёт. Я вижу, что за стёклами окон нашей квартиры свет погас. И в кухне, и в гостиной всё выключено. Вероятнее всего, отец уехал к сестре. А моя мать всё-таки улетела в командировку. На земле около качели валяется моя сумка с учебниками. Я не пойду завтра в школу, но мне приходится таскать эту груду кирпичей. Я вытягиваю свои ноги, когда качаюсь вперёд, и поджимаю под сиденье, когда качаюсь назад. По щекам текут слёзы. Голова слегка кружится, и я представляю, что у меня над головой этакий нимб со звёздочками, как в мультфильме, когда персонажи ударяются головой. Эхо скрипа разносится по всему двору. Хоть бы никто не пришёл. Куда мне деваться? Я открываю «ВК» и проверяю всех, кто сейчас в сети. Мне нужно куда-то сбежать. Нужно укрыться хотя бы на эту ночь. Я надеюсь, что мои родители не будут меня искать. Соня не онлайн, была в сети час назад. Листаю дальше. Коля Виник вообще не заходил в сеть со вчерашнего дня. Херово. Надя… Ну, это мимо. А ведь Яковлев говорил писать ему, если что. Мало ли. А сейчас как раз «мало ли». И идти мне до него совсем недалеко… Пишу Васе Грозному, потому что он в сети. — Ты занят? — Нет. — ответ прилетает сразу. И как мне дальше продолжить диалог? Пялюсь в переписку и не знаю, как спросить. — А ты в Крошкино? — на деле я надеюсь, что он может быть у Берёзовского. — Да. — Сейчас же будни. — Понятно. Выключаю телефон и гляжу в сторону Сибирской. — У тебя что-то случилось? — Саш? Мне немного стрёмно признаваться в том, что мне и правда нужен ночлег. Но с другой стороны, когда ещё я так наглела? — Мне спать негде. Я рискую, говоря такие вещи. На деле я сижу перед своим домом, и у меня есть ключи от квартиры, но создаётся ощущение, что если сегодня я переступлю её порог, меня стошнит прямо в коридоре. — Бля. — А Яша че? — Вы ж там совсем рядом. — Не вариант. Если бы Яковлев был рад моей компании, он бы не оставил меня на квартире растаманов. — Езжай в Крошкино. До этого момента всё это казалось мне игрой. Я не хотела идти домой, но думала, что всё понарошку. Думала, что Вася сольётся, и в итоге я всё равно наблюю в коридоре своей квартиры. Но сейчас я смотрю на время, и понимаю, что до последней электрички в ту сторону остаётся 37 минут. Вызываю такси и еду на вокзал. ~~~ Морж сказал, что встретит меня прямо у электрички. Конечно, когда я ехала туда, я сорок раз успела подумать о том, не совершаю ли я ошибку? Я даже представить не могла, где буду сегодня спать, и что со мной может случиться. К счастью, вагон был практически пустым, и на моём пути мне не встретились мерзкие мужики. Слышу, что голос автооповещателя называет нужную мне станцию, и, подскакивая с железного сиденья, я беру с собой свою тяжёлую сумку и скоро выбегаю по крутой лестнице на улицу. Здесь гораздо холоднее, чем в городе. В уши бьёт тишина. Может, Вася меня одурил и на деле он вообще не в деревне? Я же совсем не знаю парня и в состоянии аффекта поверила ему, даже не задумавшись. Может, я буду спать сегодня на улице, или мне придётся пробираться на территорию «Феникса», чтобы спрятаться в одном из корпусов. Хотя, скорее всего, они заперты на ключ… Белкина, о чём ты думала…? На улице почти полночь. Джин почти выветрился, и чувствую я себя гораздо лучше и трезвее, чем когда только садилась в вагон. Слышу знакомый хруст камней под подошвой и начинаю идти в сторону остановки. Я помню, что здесь направо. Слышу свист. Вздрагиваю и ощущаю мурашки, бегущие по всему телу. Насколько мои карие глаза в шоке и тонут в испуге? Мне пора бежать? Это местный маньяк? Есть идея убежать в тот ларёк, куда мы ходили с Яшкой. Может, мне написать Яковлеву? — Белкина! — Я слышу свою фамилию, и с сердца отлегает. Вряд ли неизвестный мужчина знал бы, как меня кличут. Да и голос похож на Моржовский. Я включаю на телефоне фонарик. Скоро вблизи вижу знакомого в шапке с сигаретой в руке. Он торопится, будто волнуясь, что опоздал к самому приезду электры. — Вроде живая. — Говорит он шуточно, осматривая меня с головы до ног. Лопоухий оглядывается назад. — Сегодня у меня переночуешь. У тебя чё стряслось-то? Я слышу хруст камней вновь, но уже не под своими ногами. Всё ещё свечу фонарём, и скоро за спиной Васи замечаю щурящееся лицо Щербаковой. Она обнимает себя руками за плечи, недовольно кривя губами. Вытягивает ладонь вперёд, чтобы яркий свет не попадал ей на лицо. С неожиданности и от боязни спугнуть бывшую подругу, я резко убираю телефон. — Привет, — хрипло говорит Надя. — Ну, что, погнали? — Разряжает обстановку Грозный и идёт по направлению туда, куда я шла изначально, ещё не встретив их. Оказалось, что Вася живёт не в доме, как я думала. Почему-то в моей голове все, кто живёт в деревне, живут в деревянных домиках с печкой. Но на деле здесь были и такие же городские панельки, правда, более старые и потрёпанные. Хотя, куда ещё больше… Квартира семьи Моржа была на пятом этаже, поэтому, чтобы подняться, пришлось потратить силы, которых итак толком не было. Надя шла впереди нас, практически игнорируя моё присутствие, а Вася пытался меня разговорить и узнать ситуацию, по которой мне пришлось ехать сюда. Щербакова всё так же обнимала себя руками, и теперь мне казалось, что она делала это не из-за холода, а из-за напряжения. На ней была чёрная жилетка и знакомые мне джинсы. Бордовые волосы убраны в пучок, и сама она была без макияжа. — Мы-то с Надюхой сидели во дворе просто, и ты написала. — Я уйду, не переживай. — Слышу, как Щербакова недовольно и сонно бубнит себе под нос. А я наоборот не хочу, чтобы она уходила, но решаю промолчать. — Вы извините, что я вас так напрягаю. Я завтра уеду рано утром. — Говорю это, пока Морж отворяет дверь квартиры. Как же я жалею о содеянном. Понимая, что уже не смогу вернуться в город этой ночью, стараюсь смириться с совершённой оплошностью и принять ситуацию. Наверное, после этого ребята будут считать меня странной и навязчивой. — Не парься вообще, всякое бывает. — По-доброму поддерживает Грозный. Он кидает ключи в тарелочку для безделушек, стоящую на комоде в коридоре. — Не на улице же тебе спать. — Спасибо ещё раз. — Я разуваюсь. Ничего необычного в квартире я не подмечаю. Разве что пакет с таблетками рядом с той же тарелочкой. — Родители на ночной смене, так что не бойся. Они вернутся только к 12, наверное, ваще хуй забей. — Вася везде включает свет. — Пойдём, я тебе шмотки дам. Повинуюсь и иду за парнем. Он даже внутри не снял шапку. А ведь его волосы уже, сто процентов, отросли с той летней футбольной стрижки. Мы заходим в его небольшую комнату, и он резво открывает высокий пластмассовый шкаф. Слышу, как под окнами проносится громыхающая машина с музыкой. — На футболку. — Он тянет мне полосатую одежду. — И шорты. — Спасибо. Пока парень уходит ставить чайник, я переодеваюсь и понимаю, что, кажется, это его бывшая футбольная красно-белая форма. Размер ему сейчас явно не подойдёт, она скорее пошита на 13-летнего мальчишку. А мне оказалось в пору. Щербакова стоит в коридоре, не снимая обувь, я замечаю её, когда ищу дорогу на кухню. — А ты…? — Хочу спросить, останется ли Надя. — Мне пора. — Отвечает та, торопясь. — Морж! — Кричит девочка, уткнувшись спиной во входную дверь. — Закройся! — Чё, уходишь уже? — Прибегает лопоухий, чуть скользя на чистом кафеле носками. — Да меня рубит пиздец. — Я вижу, что Надька врёт. — Ну на связи тогда. Ты напиши, как дойдёшь. — Ага. — Мы напоследок встречаемся взглядами, и где-то внутри меня гаснет надежда на то, что всё-таки она останется хотя бы на одну чашку чая. — Пока. Но она уходит, странно поджимая губы. Внутри меркнет ещё один огонёк. Как мне сдержаться, чтобы не разрыдаться? Теперь я трезвая, и держать порыв острых чувств внутри тела становится тяжелее. Ну, не буду же я плакаться Васе? — Забей вообще. — Говорит Грозный, как обычно читая мои мысли. — Она не отошла. — Он поддерживающе хлопает меня по плечу, приглашая на кухню. Почти все квартиры в этих панельках одних и тех же планировок. Эта кухня до ужаса напоминает мне ту, которая была в квартире бабушки Берёзовского. Все они говорят о том, что денег в семье не особо много, но жить как-то приходится. У Моржа на кухне не так много посуды, как, например, у меня дома. Но зато сахарница для сладких кубиков есть. Он наливает нам чай и, бренча кружками, садится за стол. Пододвигая ко мне тарелку с печеньем «Мария», он опирается на сложенные руки и внимательно изучает моё лицо. Честно говоря, прямо сейчас я бы хотела закрыть глаза и уснуть в тёплой кровати, возможно, даже спрятав голову под покрывало. Уже предвкушаю, как расслаблю всё тело и на пару часов сна забуду обо всём произошедшем. — Ешь, давай. — Заботливо говорит Грозный, и сам берёт печенье. Он макает его в свой чай и потом ловко откусывает размякший край. — Ты чёт вообще убитая. — А кем у тебя родители работают? — Спрашиваю Васю и делаю аккуратный глоток горячего напитка. Сегодня я уже обжигала язык, с меня довольно. — Они в скорой неотложке. Батя — водила, а мама — медсестра. В одной бригаде работают. У нас, вроде, в Крошкино вообще только одна тачка скорой помощи. — Круто, — я удивляюсь. — Жизни спасают. — Да бля, у нас тут одни старушки, которые от нехуй делать лишний раз их вызывают. Им попиздеть не с кем, вот они и придумывают, что у них давление скачет. — Морж усмехается. — Ну хотя они пару недель назад мужика от сердечного приступа спасли. — Значит, не одни старушки, — это, наверное, единственное, что меня за сегодня улыбнуло. — Ты на Надюху не злись только, у неё самой щас не всё гладко. Сама понимаешь, что ебано так резко после ссоры встретиться. — Да я и не думала. — Опускаю голову к чашке. Честно говоря, я не готова это сейчас обсуждать. И так на душе паршиво. — Они с Яшей дружат? — Ну, типа, абы как, — он поднимает взгляд к потолку, задумываясь, будто может найти ответ наверху. — Они вообще не разлей вода были, ну, ты знаешь, и подкосило их щас, конечно, знатно. Может, из-за Валеры, хуй знает. — Маши? — Ну да. Они же с Надькой раньше вообще подружками были, а Яша с ней встречался долго, хоть и прерывисто. Ну и вот они втроём тусовались постоянно, а потом парочка разбежалась, и Надя встала между ними, — он цокает языком для приукраса картины. — Может, это была у них точка невозврата. Заебали они друг друга. — Я думала, что это всё из-за того случая на пирсе. Ну… Когда я проболталась. — Прячу глаза, вспоминая тот вечер. — Ну, и из-за этого тоже. Говорю же, типа, накопилось, наверное, хз. Они тогда у Фимы так долго пиздели, что я успел выйти с балкона и зайти обратно раз шесть. Период какой-то ебливый. — Ясно… — Не хочу даже спрашивать, готова ли меня слушать Щербакова. — Я так и не поняла, почему Надя так разозлилась тогда. — На пирсе-то? — Он доедает печенье. — У Яши спроси. Я в это не буду лезть. Он, кстати, в курсе, что ты тут? — С чего бы ему быть в курсе? — Я вожу ложкой по дну чашки. — Ну ты сказала, что, типа, «не вариант». Думал, ты спрашивала у него про ночлег. — Нет. Просто «не вариант». — Как скажешь. — Вася встаёт из-за стола и убирает пустую кружку в раковину. — Ты допивай, а я тебе кровать расправлю, сам к родителям лягу. — Спасибо. Когда Морж уходит, я начинаю слушать тиканье часов, висящих на стенке около холодильника. ~~~ Будильник звенит в восемь утра. У Моржа уроки в девять тридцать начнутся, а мне оставаться тут не следует. У него родители уставшие со смены придут, а тут я, такая непрошеная гостья. Я аккуратно складываю футбольную форму на край его кровати, заправляю постель, и быстрыми, не особо старательными движениями, поправляю растрёпанные после сна волосы. На улице прохладно, и под ногами жухлые пожелтевшие листья. Я иду с ним до его школы, потому что до ближайшей электрички ещё около сорока минут. Так непривычно видеть абсолютно другие улочки, незнакомые лица людей. Проходим там, где я ещё не была. Асфальтированная, хоть и с ямками, тропа, проложенная между одноэтажными домами и кустами с засохшим борщевиком. Дорогу нам перебегает рыжая кошка, нагло смотря в нашу сторону. — Это Муська. — Вася указывает пальцем на усатую. — Моего одноклассника кошара. — У моего папы аллергия на шерсть, поэтому у нас никогда животных дома не было. Только рыбки, когда я совсем мелкой была. — Кстати, ты знала, что аллергии на шерсть не бывает? Типа, на деле это аллергия на белок, который в их веществах есть. На биологии рассказывали. — Ты тоже, что ли, умный? — Тоже? — Он растерянно улыбается, кривя бровями. — Ну, я недавно узнала, что Яковлев, оказывается, отличник. — Не, это я просто единственный раз на уроке не уснул, — он усмехается. — А Яшка — да, он гений. — гордо отзывается о темноволосом Вася. — По нему так сразу и не скажешь, — я придерживаю лямку своей сумки и рассматриваю деревенские окрестности. — Он вообще человек удивительный, — говорит Вася и начинает махать рукой, вытянув её высоко-высоко. — Мы пришли. Вдалеке я вижу Надю. Она наряд со вчерашнего дня не меняла. Правда, сегодня заплела две короткие косички. Выглядит совсем не выспавшейся и замученной. Наверняка её бесит, что я всё ещё тут. За её спиной школа. Детей на улице немного, видимо, из-за холода и из-за того, что сейчас уже идёт второй урок. У Щербаковой, кстати, ещё разноцветные резиночки на волосах. — Тебе географичка пизды даст, — шипит ему Надя. — Да так и так уже опоздал, — парень приобнимает девочку. Кстати, Щербакова же в колледж ушла. Что она тут делает? — На, — она тянет парню в шапке зелёную тонкую тетрадь. — Там, правда, корректором мазанула. — Да похуй, нормас, — парень же в ответ протягивает ей сто рублей. Кажется, Надька делает домашку Васе за деньги. И молодец: копейка рубль бережёт. — Ну давай, Белка, всё нормас будет. — Грозный тянется ко мне с объятиями, а я от такого доброго жеста расплываюсь в улыбке. И подумать не могла, что когда-то меня выручит именно он. На удивление, я спала как убитая, совсем не волнуясь о том, что за стенкой спит не совсем знакомый мне парень. Теперь я чувствовала, что должна Моржу, и уже придумывала, как могу его отблагодарить. Надя опять неловко поджимает губы и прощается со мной молча, поднимая ладонь вверх. Сообщает Васе, что торопится на пары, и быстрым шагом, не разворачиваясь, уходит прочь. Как же моя жизнь повернулась так, что в конце октября я сижу на остановке в Крошкино и не знаю, куда себя деть? Признаться честно, во мне не появилось и капли смелости, чтобы вернуться в свою квартиру и продолжить жить, как ни в чём не бывало. Страх и злость усилились лишь больше, когда я не обнаружила сообщений и звонков ни от мамы, ни от папы. Ахуенная у нас семья получается. Единственная, кто поинтересовался о том, жива ли я, — это, конечно, Любимова. Но я до сих пор не читала её сообщений. Не хочу признаваться ей в том, что сбежала в деревню к Моржу, ощущая свой поступок трусливым и глупым. Почему-то мне кажется, что Соня меня осудит. Или, может, я боюсь, что об этой истории узнает и Могилёв. А после он и Яшке расскажет, пока они будут идти домой вместе. А этого мне точно не надо. Мотаю ногами, сидя на лавке, и жду свою электричку. Здесь такая тишина, несмотря на то, что совсем недалеко начинаются жилые улицы. Есть ощущение, что в такую рань никто кроме меня не придёт на этот поезд. Может, я даже не буду собирать косые взгляды женщин, ведь сегодня я выгляжу совсем непрезентабельно. Когда я слышу гудок поезда, на телефон параллельно поступает звонок. Рингтон режет мне уши, а красно-серый транспорт подъезжает всё ближе и ближе. На экране телефона светится контакт, названный «Папуля». Кончики пальцев немеют, в горле пересыхает, а я не понимаю, что мне делать. Взять или не взять? Уйти с остановки или зайти в вагон? Я нажимаю сброс звонка. И разворачиваюсь от электрички, пока та не успевает остановиться. Пока что рано ехать в город. ~~~ Мне будет стыдно показывать кому-то руки, ведь за последние полтора дня я изгрызла свои ногти от стресса и расчесала сгибы локтей от нервотрёпки. Папа больше не звонил, а прошло уже больше пяти часов. Всё это время я таскаюсь по улицам Крошкино и осторожно гуляю вдоль забора лагеря «Феникс». Идея остаться там спать втихаря уже не кажется такой сумасшедшей. Проситься к Васе я больше не могу. Но и возвращаться в свой дом мне особенно сильно не хочется. Любимову я игнорирую, а телефон, в общем, скоро сядет. Кажется, что на всякий случай я выучила расписание электричек до города наизусть. Хочется оттянуть возвращение настолько, насколько это возможно. — Я сказала твоему папе, что ты у меня. — Саша! — Что происходит? Соня продолжает мне строчить. А я даже плакать уже не могу, потому что, по ощущениям, слёз в моём организме не осталось. Я выдохлась настолько, что уже и музыку не хочется слушать. Жую мармелад, купленный в «Магните», и запиваю его холодной водой. На меня не раз оборачивались прохожие, видимо, не понимая, что за незнакомая девчонка разгуливает по их тропинкам. Готовьтесь, Крошкинские, может, я даже перееду, если страх меня одолеет. Буду жить в какой-нибудь конуре, или устроюсь на работу в тот киоск и буду дружить с тётей Машей. Как же всё плачевно. — Ты чё, ещё не уехала? — Из моих крутящихся в голове планов на будущее меня вытягивает вопрос. Я поднимаю голову и вижу озадаченную Щербакову. Я, если что, сижу на автобусной остановке. За последние два часа я не видела ни одного автобуса. — Вечером поеду. Надя оглядывается настороженно по сторонам и, сомневаясь, начинает идти в мою сторону. Она садится рядом и поглядывает на моё уставшее лицо. Щёки у меня розовые от того, что целый день я шатаюсь по улицам в прохладную погоду. Спасибо, что без дождя. — Ты ела хотя бы? — Спрашивает она меня. — Да. Я булку покупала. Если бы кто знал, как унизительно я себя ощущаю. Ведь я специально села на остановку за эти каменные стены, чтобы никого не встретить. — Во сколько поедешь? — Надь, тебе необязательно вот это всё делать, — поднимаю к ней свой взгляд. У неё такое строгое выражение лица, будто она смотрит на провинившуюся младшую сестру. Наверняка думает о том, как тупо я себя веду, о том, какая я жалкая. — Я ничё и не делаю, — она достаёт пачку сигарет. — Будешь? — Нет. Сдерживаюсь от сигаретки, которая могла бы утолить хотя бы часть моих печалей, потому что не хватало мне ещё противного привкуса на языке после табака. — Тебе, чё, вообще некуда идти, что ли? — Тупое положение. — Чё у тебя случилось? — Она выдыхает табачный дым. — С семьёй проблемы. Не знаю, почему так легко ей сообщаю об этом. Всё-таки Надьке я всегда доверяла. Располагала она к себе как-то. Да и я её всё равно до сих пор подругой считаю, несмотря ни на что. — Тебя бьют, что ли? — Интонация её меняется на повышенный и возмутительный тон. — Нет… Господи! Нет, меня не бьют, — я даже отмахиваюсь руками, боясь, что она и правда подумает, что это так. — Слава богу хоть не бьют. — А к Соне чё не пойдёшь? — Меняет тему быстро. — Не знаю… — Я хрущу пальцами рук, разглядывая застывшие красные подушечки пальцев. — Она же с Женей встречается сейчас, — я гляжу на Надьку, — Не знаю… По-другому всё. — Да у всех всё не очень, — она затягивается, и на секунду мне кажется, что она бывалая женщина, пережившая три брака и два развода. — Я бы позвала тебя к себе, но у меня все дома. — Да я и не прошу, — скрываю удивление, что Щербакова была готова мне помочь. — Яше напиши, — советует, но смотрит немного косо. — Он придумает что-нибудь. — Да нет, — мотаю головой. — У него и своих дел дофига, наверное. — Он не откажет, — уверенно говорит девчонка. — Это он со стороны только колкий. Сама же знаешь. — А мне-то откуда знать? — Не понимаю, это камень в мой огород? — Боже, Белка, ну вы же уже столько знакомы, — усмехается. — Ты его как огня боишься. — Всё равно это не его дело, — хочу поскорее свернуть с темы. — Вообще, я могу прийти домой. Там так-то никого и нет, скорее всего. Просто страшно. — Ну, это куда лучше, чем на скрипучей кровати Моржа спать, — она почему-то начинает улыбаться. — Мало ли чё он в этой кровати делает. Бред, но я не могу сдержать улыбки в ответ. Усмехаемся над хернёй вместе с Надькой, и хотя бы на пару секунд мне становится легче. — Это уже несмешно Саш. Мне опять пишет Соня. На часах уже около шести вечера. А смысл мне оттягивать неизбежное? Рано или поздно мне придётся вернуться. — Я поеду, — говорю Щербаковой, считая в голове минуты. — Через 18 минут электричка. — Тебя проводить? — Не нужно. — Точно путь найдёшь? — Я Крошкино за этот день наизусть выучила, — посмеиваюсь, уже чувствуя, что мне позволено. — Ну, шуруй. Я ещё покурю. — Надька достаёт ещё одну сигаретку. — Пока, Надь. Спасибо тебе. — На связи, Белкина. От этих слов будто одна из множества шестерёнок внутри моего тела наконец приходит в строй, и всё наконец начинает работать более исправно. Я не оборачиваюсь, когда ухожу, боясь сломать эту тонкую грань между нами с Надюхой. На душе на минуту становится тепло. И это тепло хотя бы на время, но заполняет эту глубокую дыру в моей душе. ~~~ На пороге входа в мою квартиру руки ослабевают. Когда я была во дворе, я заметила, что свет так и не загорелся. Больше всего я боюсь найти внутри разбитого отца или избитую мать. Но всё указывает на то, что за дверьми никого нет. Так же тихо, как возвращаясь со вписки, я открываю дверь. Даже если там кто-то и есть, я не хочу встречаться с ними взглядами и чувствовать, что происходит в их сердцах. Я хочу добежать до своей комнаты и закрыться, спрятаться под одеялом, будто испугалась монстра. Жаль, что никто меня не утешит, как в детстве. Я в тёмной прихожей. В квартире настолько тихо, что я слышу гудящий бачок в туалете. Я даже не снимаю обувь и прохожу внутрь. Включаю настенную лампу в коридоре и теперь обхожу все комнаты, удостоверяясь, что никого кроме меня здесь нет. Становится даже жутко. Приходится врубить телек в гостиной, чтобы чувство пожирающего одиночества пропало. В груди сжимает, когда на комоде с телевизором я вижу фотографию нашей семьи. Семьи, которая когда-то была. Губы поджимаются, а зубы утыкаются друг в друга. — Я дома. — Пишу отцу. Снимая с себя всю одежду и оставляя её на полу около стиральной машинки, я залезаю в ванну и, даже не настраивая температуру воды, включаю душ. Тёплые капли мочат мои волосы, стекают по спине и по изгибам моего тела. Я чувствую капли на икрах, локтях, щеках, чувствую их на замёрзших кончиках пальцев моих рук. Закрываю глаза и тру веки круговыми жёсткими движениями. Чувствую, как на лице скатывается вчерашний макияж, и тру сильнее. Кожу под глазами жжёт от того, что я слишком много плакала. Наверное, у меня будут под глазами красные круги. Я так не могу. Сажусь на поддон ванны и подгибаю колени. Мои ноги так устали, ведь я ходила по Крошкино с самого утра. Изнутри меня жрёт жгучее чувство вины, что вчера я наврала Любимовой, а сегодня нарочно её игнорировала. Жрёт чувство вины за то, что рассказала обо всём отцу. Меня разрывает изнутри, но я уже не могу плакать. Я иссякла и завяла, как недельный цветок в вазе. Обнимаю себя крепче. Обычно я всегда убираю свои мокрые волосы в полотенце, но сегодня я оставляю их прилипать к своей спине. С них стекают маленькие неприятные холодные капли и мочат мои домашние шорты. Это, возможно, моё наказание за всё случившееся. Я буду ощущать прилипшие холодные волосы к своей спине всю ночь, и, может, так отвлекусь от навязчивых мыслей. Расправляю тёплую кровать. Взбиваю свою подушку. И напоследок захожу в телефон. — Ты жива? У меня висит сообщение от Яши. Оставляю телефон на зарядке и ложусь в кровать. В квартире темно, и слышен только телевизор. Обнимаю край одеяла и с каждой секундой сжимаю его всё сильнее. Сильнее и сильнее. Лицо морщится от внутренней острой боли в груди, и горькие слёзы опять текут по щекам. Я одна в когда-то любимом доме. И я обнимаю своё одеяло так крепко, как хотела бы обнимать чье-то тёплое тело. Я бы так сильно хотела найти островок безопасности в чьих-то объятиях и забыть всё, как страшный сон.