Вместе

Время в участке тянулось невыносимо медленно. Яков готов был уже и тайны левреток расследовать, но в Затонске даже собаки перестали умирать насильственной смертью. - Не узнаю наше скопище пороков, - ворчал полицмейстер Трегубов, которого начальство в столице не отпускало на заслуженный отдых, пока не найдется замена. – Тишь да гладь. Неужели в городе исчезли все преступники? Штольман передвинул на столе бумагу со своим прошением об отставке. Тайная полиция Петербурга разжала свои клещи, но на официальной должности его до поры настоятельно попросили остаться. От безделья на полях прошения уже появились завитушки, в которых Яков с ужасом узнал нарисованные собственной рукой инициалы «АШ». Он смял лист бумаги и бросил его в корзину. - Давайте мы с вами, Николай Васильевич, какое-нибудь преступление совершим. Пусть новый полицмейстер с новым начальником сыска его расследуют. - Шутите все, Яков Платонович, - Трегубов тоже не знал, куда себя деть. В полиции Затонска неожиданно возник дефицит кадров. Печальный Коробейников опередил всех и на днях взял месяц без содержания, искать забвения от несчастной любви, причем просил в дальнейшем на него не рассчитывать. Штольман собрался в Европу с Анной. Городовой Рябко опять сказался больным, хотя Николай Васильевич справедливо подозревал, что на самом деле тот целыми днями строчит опусы в газету Рябушинского. Сам Трегубов ужасно устал от обилия преступлений и боялся потерять на службе последние волосы. Хотя сейчас он чувствовал себя вполне спокойно, посему и торчал в кабинете сыщиков уже с полчаса. Рассматривая рисунок, вычеканенный на карандашнице черного металла, Яков спросил: - Николай Васильевич, откуда они в участке? – он показал на похожую карандашницу на столе Коробейникова. - Да я их как-то на блошином рынке за гроши взял. Они у меня в кабинете долго пылились, а вот Антон Андреевич однажды углядел и сюда переставил. - Гавриленко! - Трегубов стукнул по стеклу дежурки и махнул рукой, подзывая унтера. - Вымой! - Возьмите на память, Яков Платонович. Будете с Анной Викторовной Затонск вспоминать, и вашего покорного слугу заодно. Кстати, когда венчание? Штольман потер подбородок. Упрямство Анны в желании жить во грехе он никому не озвучивал, и в городе продолжали считать его ответственным за ситуацию, недостойную дворянина. - Анна Викторовна… «Отказала мне? Хочет записать возможных детей на Мироновых? Хочет быть свободной женщиной? Ох, Анечка». - … попросила время на раздумье. - Да что тут раздумывать? – побагровел полицмейстер, забыв, что совсем недавно Анна собиралась выйти за Скрябина. - Вы, Яков Платонович, такой завидный жених! Хотите, я пойду к Мироновым и выступлю вашим сватом? Опишу все ваши достоинства, наконец, а то они, похоже, и не в курсе. «Нда. И Анна в который раз сбежит от меня, сочтя этот способ нечестным. Лучше уж я, со своим собственным нечестным методом, буду в это время рядом». - Благодарю, Николай Васильевич, не стоит. Если позволите - меня завтра не будет в городе. - Займетесь уговорами Анны Викторовны? – проявил Трегубов неожиданную проницательность. - Да, да, голубчик, уж займитесь. И непременно сообщите будущей госпоже Штольман, что на вашей свадьбе я буду посаженым отцом. … Заперев дверь за коридорным и бросив саквояж, Яков обернулся к Анне. Они второй раз встречались так, вдалеке от Затонска, без риска быть узнанными и того, что кто-то ворвется со срочной новостью, и Штольман все еще не верил своему счастью. - Ты позволишь раздеть тебя? Анна уронила ридикюль на пол. Вновь она заробела от этого хриплого голоса, творившего с ее телом что-то странное. Она кивнула. Штольман подошел ближе, помог снять платок и шубку. Пробежал пальцами по рядку костяных пуговок на блузке, развел полы в стороны. Ладони его обхватили узкую талию и прижали к себе. Сердце Анны колотилось так сильно, что казалось, его удары слышны подобно колоколу. Она сглотнула и смежила веки, но шум в ушах не проходил, заглушая все звуки. Не слыша, не видя того, что делает Яков, она стояла перед ним и ощущала лишь, как кружится голова и как горячи его губы. Когда его ладони прошлись по бедрам, спуская панталоны, Анна покачнулась и даже не поняла, в какой миг оказалась на постели. Прохладная, хрустящая ткань под бедрами вернула её в чувства. Анна открыла глаза. Штольман, уже без рубашки, стоял рядом. На лице его было написано такое желание, что Анна непроизвольно вздрогнула. Глаза его потемнели, а руки, опустившиеся было на застежку брюк, тут же отдернулись. - Не бойся. Я не причиню тебе боли. Сидя на краю кровати, Анна помотала головой. - Я не боюсь. Я хочу… - не осмеливаясь произнести это вслух, она дотронулась до натянутой ткани. Яков шумно выдохнул. Анна подобралась ближе и огладила его ладонью. Пуговицы будто сами выскочили из петель застежки. Ощутив под пальцами напряженную силу, Анна замерла на долгие мгновения, а затем подняла взгляд на своего мужчину. - Сними, - шепотом приказала она. … Яков почти не дышал. Он смотрел на возлюбленную, стоявшую перед ним на коленях, и перед глазами его все плыло. Анна неловко, робко, немыслимо смело пробовала его губами. Ладонями она держалась за его руки. Прикоснувшись к горячей коже в поцелуе, Анна ощутила, как сжал ее пальцы Яков. Как положил на затылок ладонь и тут же убрал, будто обжегшись. Как прошептал что-то похожее на «пожалуйста». Анна потерлась о него щекой, подняла глаза. Улыбнулась. И провела языком длинную влажную линию. Охнув, Яков поднял Анну на ноги и вновь уложил на постель, а в ответ на непонимающий взгляд накрыл ее рот своим. Сегодня вовсе не собственное удовольствие было приоритетом Штольмана. … Анна стонала. Грудь ее, заласканная губами и руками Якова, стала почти болезненно чувствительной. Низ живота пылал, влага сочилась меж бедрами. Весь мокрый от усилий и сока возлюбленной, Штольман вновь и вновь брал ее - то сам, то пальцами, а то и наглым своим, ошеломительно умелым языком. Вертел её на постели, как большую куклу, сгибая и укладывая так, чтобы мучить и терзать мягкую плоть, чтобы слышать громкие вздохи, видеть лихорадочный румянец, чувствовать ее всю, как себя. Внутри Анны росло невыносимое напряжение, от которого необходимо было избавиться немедленно, или она бы расплавилась, распалась, рассыпалась на крохотные кусочки, но Яков только шептал что-то непонятное и вновь вбивался в лоно и тут же выходил, не давая пощады и не даруя освобождения. Анна всхлипнула, уже не понимая, на каком она свете, и моля о развязке. Штольман понял, что пора. Он вошел так глубоко, как мог, и уже не останавливался в ровных своих ударах. Хриплые вскрики Анны повторяли каждое его движение, а горячие, соленые капли падали на её губы, не утоляя жажды. Яков глядел на мятущееся, прекрасное лицо любимой. Капли пота застилали ему глаза, собственное тело вот-вот готово было сдаться, но он, безжалостно работая чреслами, продолжал… и продолжал… пока не увидел, как запрокинула она голову. Как беззвучно ахнула. Ощутил, как сжалось жаркое лоно в первый, сладчайший, безумный миг экстаза. Как выкрикнула Анна его имя. И взорвался сам. Зарыдав от невыносимой вспышки освобождения, Анна притянула его к себе. - Шшш, счастье мое… Все хорошо… Вот так, да… Люблю тебя, - он собирал ее слезы губами и вновь целовал мокрое лицо. - Яшенька… - простонала она, еще сжимая его в сладком плену. - Это так… Так… В изнеможении Яков упал на спину и уложил Анну на себя, не в силах оторваться. - Да. … Потянувшись и ощутив, как переполнено тело восхитительной негой, Анна глубоко вздохнула. Сегодня она испытала с Яковом то, чего не испытывала никогда в жизни. Это было за гранью её понимания - как мог он, мужчина, не касавшийся ее столько лет, сотворить такое с ее телом и сознанием? После пяти лет разлуки они уже были вместе, в другом городе, в похожем отеле, но тогда Яков, казалось, сдерживал каждое свое движение и был томительно нежен. Но сейчас! Анна вспомнила те краткие моменты, которые могла осознать, и покраснела. Как он брал её и ласкал - будто знал, что она ему предназначена. Будто владел ею веками. И как она принадлежала ему - безусловно и безрассудно. Немыслимый восторг и счастье вдруг затопили Анну, и по лицу вновь покатились слезы. - Анечка… - лежащий рядом Штольман мягко коснулся ее. - Я не сделал тебе больно? Прости, если был чересчур… Она повернулась на локте. - Я люблю тебя, Яков, - она целовала его счастливое лицо, обнимала, ворошила мокрые от пота кудри и слушала довольное ворчание. - Я так тебя люблю. … Пообедав в ресторане и нагулявшись по заснеженной Твери, они вернулись в гостиницу. Яков снял пальто и пиджак, помог Анне с верхней одеждой, а затем упал на кровать. - Я немного устал, Аня. Полежи со мной. Я заказал ужин в номер, сейчас принесут. Но Анне хотелось вовсе не лежать. Забравшись на кровать с коленками, она сосредоточенно начала изучать тело Штольмана. Погладила широкие плечи, прошлась по груди. Когда ее ладони перебрались на живот, Яков поймал их и поцеловал. Анна улыбнулась, но намека не послушалась. Ласково проведя пальцами по крепкому бедру, она рассмеялась, как девчонка, видя, как искренне реагирует на это Штольман. - Яша, а где ты устал? Усмехнувшись, он твердо забрал ее шаловливую руку в ладонь. «Боже, дай мне сил. Вот прямо сейчас, с этого момента». Скользнув другой ладонью по боку Якова, Анна вдруг нахмурилась. Вытащила край рубашки и увидела справа под ребрами Штольмана припухший шрам. Он выглядел аккуратно, но находился так близко к печени, что Анна похолодела. Она пробралась пальцами под спину и нащупала уродливый след выходного отверстия. - Это же пуля... Штольман заправил рубашку в брюки. - Яков… - лицо Анны залила краска стыда, а голос задрожал от осознания собственной черствости. - Тебя едва не убили на дуэли… Тебе было больно! А я в это время… Яков вздохнул. Ему вовсе не хотелось знать, что было в то время, и не желал он, чтобы Анна ударялась в самобичевание. - Не кори себя, Аня. Это я был идиотом, скрывая от тебя то, что скрывать нельзя. Это мне урок. - Ты простишь меня? - Тебя не за что прощать, любовь моя. Я заслужил все это. Стучат - давай поужинаем. … Когда официант явился с вином и фруктами, Яков заказал экипаж к вечернему поезду. - А почему так рано? – удивилась Анна. - Я думала, мы до утра здесь побудем… Ты торопишься? Буркнув что-то утвердительное, Штольман не смог при этом посмотреть на Анну и для отвода глаз перерыл саквояж. Яков осознавал, что сейчас проявляет малодушие. Но еще он знал, что если останется с любимой на ночь, то попросту отложит свое решение и все придется начинать сызнова. - Это здесь откуда? – он наткнулся в саквояже на стаканы черного металла и вытащил их на свет. Анна заинтересовалась. - Какие красивые… Я их где-то видела… или похожие? - Нда. Это же Трегубов мне сунул в подарок, как напоминание о Затонске. Ты их в полицейском участке видела. - Нет, нет… - задумалась Анна. Какая-то смутная ассоциация не давала ей покоя. - Давай из них вина выпьем? Улыбаясь, Штольман наполнил чарки вином и передал одну Анне. Она перегнулась через стол, поцеловала Якова в губы, чокнулась краешком металла о металл. Поднесла чарку к губам и отпила бархатный напиток. И вдруг побледнела, явственно увидев, как девушка и мужчина из прошлого салютуют друг другу чеканными кубками. Яков успел подхватить бокал из руки девушки и бережно перенес её на постель. - Что случилось? Аня! Не молчи! - Это что же получается… - пробормотала Анна, но тут же поняла, что пока ничего не получается. Лица мужчины она так и не видела, а кубки… Ну, кубки наверняка просто похожи. - Я потом тебе расскажу, Яков. Когда сама пойму. Это остатки моих снов, но они такие непонятные. Позже. Обещаю. - Ох уж эти ваши тайны, Анна Викторовна, - улыбнулся Яков. … Уже луна взошла над парком, когда экипаж подъехал к дому Мироновых. Подав руку, Штольман поцеловал Анну в щеку и спросил: - Ты выйдешь за меня? - Я-а-ков… – недовольно протянула девушка. – До свидания. Ступив на лестницу, Анна заметила, как на мгновение Штольман вздернул брови. Ей показалось, что он прошептал: «Тогда, Анна Викторовна, пеняйте на себя», но, когда обернулась, на лице его была мягкая улыбка.