Ветта хотела летать

***

Ветта болела тяжело и страшно, но Эрнест стремился даже в этом «тяжело и страшно» найти положительные черты. Парень не отличался сильным оптимизмом, но старался. Старался искать в этих грустных медовых глазах Ветты капельку надежды и веры в своё выздоровление. Капелька не находилась. У Ветты была тяжёлая и странная болезнь. Странная и высасывающая все силы из хрупкого и нежного тела девушки. Ветта не сетовала на свою судьбу и на свою болезнь, просто принимала это, как неожиданный гром среди ясного неба. И готовилась принять первые капли дождя, не пытаясь накинуть дождевик. Ветта была маленькой и очень нежной. Мастит уродовал её тело изнутри; казалось, что внутри девушки скрывается огромный, кишущий пчёлами улей. За два года болезни Ветты Эрнест знал уже почти всё об этом улье; знал, что и как нужно делать. Но эта ужасная возможность «не быть рядом» с ней, когда она условно будет «истекать кровью», мучимая этим самым ульем, его до жути пугала. Поэтому он всегда стремился быть рядом с Веттой. Если Ветту это и задевало, то она старательно прятала это. Она ведь была актрисой, и проучилась несколько лет на актёрском факультете, пока болезнь не захватила её. Они ведь даже встретились на спектакле, и в этом спектакле Ветта играла русалку. Глупая, конечно, роль, но играла Ветта великолепно. К концу дурацкого спектакля у Эрнеста в глазах стояли слёзы. Потому что у русалки-Ветты была мечта: взлететь. Но у Ветты нет крыльев, а у русалки – мерзкий хвост, тянущий на землю. Эрнест помнил те несколько месяцев, когда Ветта буквально жила мечтой, как неясный, сладкий и душистый сон. Они перепробовали всё: ходили летать в аэротрубу, Ветта заказывала дурацкий костюм с лёгкими белыми крыльями, присобаченными к спине. Они пробовали всё, и их усилия были напрасны. Как русалка навеки привязана к воде, так и Ветта навсегда оказалась привязана к земле. Но маленький шанс был – Эрнест нашёл школу по дельтапланированию, и уже в сентябре они должны были поехать туда. Только вдвоём. Но Ветте стало хуже; в их квартирке запахло горькими лекарствами, а Ветта таяла, таяла… и тянулась к нему. Дурацкий зелёный русалочий хвост всё испоганил; русалка тянула свои руки к небу и слала Господу свои молитвы – тщетно. Этот хвост стал якорем для Ветты. Но она относилась к нему с большим спокойствием, нежели Эрнест. Ветта никогда не сможет полететь. И избавиться от мерзкого хвоста тоже. Это возмущало Эрнеста до глубины души; он буквально ненавидел всех живых и здоровых окружающих. Ветта, его милая Ветта, его русалка, скромно и нежно блистающая на сцене – она была достойна жить и радоваться. И даже, чёрт возьми, летать, хоть Господь и даровал её две культяпки вместо пары крыльев. Но даже теперь эти культяпки он грозил отобрать из-за тяжёлой болезни Ветты. Эрнест ненавидел всё это. А Ветта… она даже болея оставалось спокойной и чуть печальной. Она смирилась с землёй, с хвостом, с закрытыми для неё небесами… Но иногда, сидя около окна в больничной палате и глядя на виднеющийся кусочек небесной синевы, в глазах Ветты мелькало несмирение. И ради этого Эрнест переставал на время всё ненавидеть. Ради этого всплеска злости, обиды. Возропчи же, возропчи! А иначе тебя и дальше вдавят в грязь. А потом несмирение стихало. …Четырнадцатое сентября было очень важным днём и для Ветты, и для Эрнеста; и восприняли они этот день по-разному, даже и не подозревая, чем это кончится. Ветта восприняла его спокойно и с печальной радостью; Эрнест – с бессильной злобой и горящей обидой. И самое главное – с хватающим за сердце страхом. Важная операция вполне могла закончиться летальным исходом; слабый организм Ветты уже не выдерживал доз лекарств и терапий. Ветта задыхалась и продолжала смотреть на небо. «Прошу, ну хоть раз, ну хоть малейший разочек взгляни на меня, взгляни, прошу тебя…» - почему мы не летаем, как птицы?... Эрнест слабо сжал ладошку Ветты. За время её болезни он придумал миллион вариаций на этот вопрос, но сегодня слова были излишни. Эрнест стремился не омрачать этот вечер. Не то, чтобы он не верил, что Ветта попросту не проснётся – он гнал и гнал эти мысли прочь от себя. Просто меньше всего он хотел, чтобы Ветта засыпала со слезами на глазах. И он знал – слёзы после её пробуждения не высохнут, а лишь спрячутся в уголках её красивых глаз. Время было ровно девять часов. Ветта устало смотрела в окно. Там потухала вечерняя сентябрьская заря, чтобы уступить место огромному пожару. Они просто сидели и молчали, держась за руки. Ветте было немного стыдно и страшно смотреть на Эрнеста; зелёгшие синяки под глазами и неистовый, страшный матовый блеск от вспыхивающей обиды не внушали ничего хорошего. Но при встрече взглядом с Веттой, Эрнест напрягал все свои способности и улыбался. Всё хорошо будет. И снова отворачивался, а в его глазах с новой силой разгорался блеск обиды и ненависти. И Ветта хотела было ему что-то сказать. Про то, что жизнь полна несправедливостью и обид. Что и в будущем невероятно сильное чувство справедливости доведёт Эрнеста до иступления. Что она не верит, что она проснётся. И тут Ветта почувствовала, что она взлетает, а пальцы Эрнеста разжимаются. Она вознеслась к потолку, обрушила случайным движением руки штукатурку. Её белый больничный саван колыхался и дрожал, Ветта видела небо уже не снизу вверх, а почти на одном уровне, как это, конечно, позволяла высота больничной комнаты. Ветта летала, а Эрнест отчаянно пытался схватить её за ускользающую руку. Удалось ему это лишь тогда, когда она почти выпорхнула в окно, как маленькая белая птичка, которая наконец нашла выход из душной клетки. И Ветта впервые посмотрела на него с некой обидой. Такой печально-укоризненной обидой, что Эрнест испугался. …Если бы Ветту похоронили в тот дождливый день, Эрнест снова бы вспомнил её взгляд. Она всё-таки возроптала, но не на судьбу, а на него. Ярого борца за её уже заранее обречённую жизнь. Но этого не произошло, и Эрнест всё летел и летел вверх, навстречу каплям дождя. Можно сказать, он словно падал с огромной высоты. Падал, взлетая.