Щенок

Самая страшная тюрьма, ребята, она ровно вот здесь

Я желаю всем вам быть свободными

И ломать концлагеря в ваших собственных головах

У нас есть на это право

День как день. Ветреный, сонный, предвещающий грозу чёрными тучами над крышей. Они бросают тень на двор, приглушают тона, будто издеваются. Щенок открывает окно в Переговорке, части комнаты, которую оградили от прочих, чтобы вести тихие беседы, и ветер перестаёт стучать по стеклу, впущенный внутрь. Он гуляет по Кишке, обнюхивает углы и метит потолок. Какао с перцем, заваренное минутой ранее, белым дымком кипятка вступает в спор с уличным разбойником: пляска двух эфемерных, неплотных тел занимает глаза одинокого бездельника ненадолго. Не то чтобы Щенок совсем уж маялся от скуки, просто жара, предвещающая дождь, душит, и лень накатывается липким мороком. Уснуть бы прямо так, на стуле, вытянув длинные ноги в светлых джинсах под столом, а голову запрокинуть на плечи. Поплевать в потолок, посчитать, за сколько секунд кровь прильёт к мозгу и устроит фейерверк. Когда надоедает и это, приливает желание дёрнуть дозу никотина под вкуснейший горький какао. Из синей пачки «Lucky Strike», потому что хоть что-то у него должно быть везучим, Щенок выуживает одну недокуренную в обед сижку, воровато оглядывается влево и вправо, как будто цветастая простынь не скрывает его из виду без того пустой Кишки, цокает колёсиком зажигалки. Фирменная, та самая. Лучшая — доливай бензину и горя не знай. Хо-ро-шо… Без шума, без лишних глаз, сам себе на уме и визави с собственной тишиной отсутствия мыслей. Можно расслабиться, спустить броню до колен, провести рукой по неровному забору обережных пристроек к столу. Это цветы, это грибы, это не трогай, магнитофон на ладан дышит, а в этой коробке такое! Достали, думает Щенок. Думает так всегда, уходит, сбегает, поджав раздражённые уши, прячется, думает — больше не вернусь. Но всегда возвращается. Затягивается, без энтузиазма глядя в окно на двор. Возвращался всегда, верно. Скоро наступит раз, когда он уйдёт, насладится своей пустотой мыслей и уединением, захочет вернуться — да уже некуда. Придёт на место встреч, подождёт полчаса, вспомнит, что там больше нет никого. И что будет потом? Щенок не знает, но скоро поймёт. Пока что делает глоток, зажимая сигаретку в уголке губ и прикрывая уставшие веки. Раньше, чем его идиллию нарушают, Щенок слышит тихий скрип тамбурной двери и видит тень, скользящую по полу к переговорке, а потому не удивляется. Лучик резво забегает, таращась покрасневшими глазами, и стопорится. Она-то удивилась. Ситцевое платьишко давно стало коротковато, некогда белая футболка под ним сама забыла, что бывала белой. Облако волос, которые неплохо бы причесать, наэлектризовались, и за окном ударила молния. Ни с чего: не было ни предупреждающего грома, не налетел порыв штормового ветра, даже темнее не стало ни на йоту. Наоборот, молния осветила переговорку так, что заплаканное лицо Лучика нельзя уже принять за что-угодно другое. Щенок был бы не против, если бы это оказалась аллергия, если бы она нанюхалась какой-нибудь дряни Пуха и теперь светила красными отходняками, но нет — ведь это Лучик, о какой пыльце может идти речь? — Да блять, черт тебя дери, — всё, покурили и попили какао. Половинка сигаретки дошла до фильтра, но в чашке ещё осталось вязкого и густого, чёрного как эти несчастные тучи, какао. Вот только вкуса больше нет, всё, одна нефть на дне. Жаль, что не залить её в зажигалку. Щенок ругается и подрывается с места ровно в ту же секунду, что затягивается последней тяжкой, когда бьёт молния, когда Лучик отупело пялится на него. Слишком много всего и сразу. Он не давится дымом просто потому, что расслабленное тело не успевает всосать этот порыв страстей, не успевает испугаться. А так был бы стресс и красная рожа, да. Много, много мата. Рывком его руки закрывают окно, сначала бросив в него окурок, потом задёргивают занавеску. Сейчас он повернётся, а там она, подруга детства, с которой общий язык потерян давным-давно, которая плачет черт знает из-за чего, и с этим надо делать черт знает что. Никто не спрашивает, хочется ли ему этого. Просто так надо. Он дольше, чем нужно, возится с окном и занавесками, за которыми ветер превращается в настоящий ураган, но всё ещё не кидается горстями дождевых капель, а когда поворачивается, Лучика уже и след простыл. — Вот и славно, — выдыхает Щенок, опрокидывая в себя остатки остывшего какао махом. В детстве всё было проще. И слёзы с щёк вытирали друг дружке, и делились всем, что на душе. Как-то незаметно канат упал, ударился оземь, поднял столб пыли, и дороги к душам похерились. Может, они не старались. Щенок никогда не думает — не будет думать и теперь. На улице начинается буря. Значит, скоро Кишка наполнится Паразитами, стекшимися переждать дневной забой первой летней грозы. Щенок трусит, но не признаётся себе в этом. Пакует рюкзак, небольшой, тот, что для Дома, вооружается вещами первой необходимости и спешит ретироваться, запрыгнув в кеды со стоптанными пятками. Как раз вовремя: первым заваливается Летчик, на ходу читая какую-то брошюру. — Ты слышишь, приятель? Снова одна и та же песня. Может, нужно в подвале оставить монетку, чтобы автомат её наконец сменил? — гул труб. Да, это та ещё песня. Стоит начаться ветру, как Дом гудит, точно тромбон. Один такой большой, духовой, пугающий малышню. — Спустись да попробуй, если не ссышь, — в своём репертуаре. Щенок не признаётся, что его броня, спрятанная в толстую кожу, встаёт на дыбы, когда ему страшно. Он ничего не боится, вообще-то, но эта паника бесит и нервирует, превращает дворового бродягу в трясущегося чихуахуа. К черту, думает. Достало. Дверь закрывается мягко, Летчик придерживает её с другой стороны, пока Щенок уносится прочь, под аркой в фойе Перекрёстка, оттуда — сломя голову на лестницу. На Перекрёстке тусуются слегонца, по-летнему датые Гвоздички, из телека играет тягучая, как патока, философия Флойда. «And did you exchange a walk on part in the war for a lead role in a cage? How I wish, how I wish you were here. We're just two lost souls». В этих краях ничего не бывает просто так, всё, что было случайно услышано или сказано, никогда не просто так. Он пробегает, коротко салютнув соседям. С Щенком так всегда, каждый раз когда он сбегает, чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из груди, что оно не выдержит. Это злит. Ступеньки сминаются фантиками трюфельных конфет, руки перил не касаются вовсе. День на дворе, но никого не видно из привычных кукующих взрослых: лето, никаких тебе учителей, только родненькие рептилии и тени уборщиц. Щенок всегда их замечал. Может, это метка Летунов. На ходу он вынимает из пачки ещё одну, закурить сраный стресс, пока пересчитывает половицы шагами. Меряет пол, исхоженный вдоль да поперёк. Тормозит у входной двери, толкает её, тут же получая по лицу пылью, поднятой ветром. Блеск. Только этого не хватало для полного счастья. Во дворе никого, кроме квакающих лягушек, не видно. Не то чтобы он кого-то искал, просто удостоверился, что никого эмоционально нестабильного не понесло в ураган на верную… Да не смерть, нет. Болезнь, депрессию, уныние, выговор, жёлтую полоску при неудачном раскладе. Мокрые ноги и носки — мерзость. Щенок это с детства не любит. От двора до своего излюбленного места шагает, роняя на пол пепел. Игровые автоматы перешагивает ведомый какой-то внутренней чуйкой. Следующая дверь — бильярд. Он не думает. Никогда не думал ни над чем и сейчас не собирался. Если весь путь с колошматящим по рёбрам сердцем ты мечтал о неоновой подсветке в полутьме забытой комнаты, а подойдя к ней вплотную, возжелал загнать пару шаров в лунку, то так тому и быть. От прикуренного «лаки» становится ощутимо легче дышать, как бы не сглазить этой мыслью. Сглазит, конечно. За дверью бильярда оказывается никто иная, как беспардонная бестия, которую видеть не хотелось ни в какую очередь. И вот уже день совсем не как день, ёбаный пиздец, а не день. Шило лежит на бильярдном столе, в своих коротких шортах и маленькой майке, курит самопальный косяк, о составе которого остаётся только догадываться, пялится в потолок, как совсем недавно сам Щенок, и качает ногой. Вырвать бы её, оторвать в неудачном месте, чтобы сделать больнее. Залить кровищей, заодно проверить, осталась ли она у неё. Была ли вообще когда-то. «Лаки» остаётся немного. Щенок не уходит, тупо смотрит на ситуацию, почему-то её принимая. Выдыхает сизый дым перед собой и не разгоняет его ладонью. Опирается плечом об косяк. Никто из них не говорит. Минута, две, три. Когда молния ударяет снова, Щенок считает по привычке секунды до грома. Судя по гулу труб там, на улице, микроторнадо — не иначе. Будет град. Кого-то унесёт в Изумрудный город. А кого-то уже понесло. Он поздно замечает, что под столом для бильярда на ворсистом ковре пара красных капель крови ещё не присохли, а на диванчике разложены хер-знает-что. Железки, деревяшки, бусины, стамеска, наждачка, баллончик с краской, перочинный нож. — Я надеялась уединиться для вдохновения, — полушепчет Шило, выдыхая гарь вверх, — Но ты можешь остаться, — смеётся. Ей, сука, смешно, она поднимает руку, чтобы помахать дружелюбно, не пытаясь спрятать свежий перебинтованный порез, который всё ещё кровоточит, на запястье. Щенок слышал это не раз: мне нужна кровь для зарядки камня/амулета/оберега/талисмана/порчи/корчи/приворота. В рот ебал, блять. Бесит до зубного скрежета. Ты либо один раз уже полосни как надо и прекрати эту пиздопляску, либо не вымораживай. Но она та ещё нервоедка. Она будет нервировать и пожирать, пока не насытится. Она, вечно голодная, она, вечно занятая своими важными делами. Впрочем. — Не поверишь — я тоже. Что, опять не сдохла? — Щенок плюётся фразами, тушит окурок о подошву и швыряет его в пепельницу, расположенную на стеллаже. Всё для детей, всё для народа. Тут же вынимает ещё одну за эту четверть часа. Задницу свою приземляет напротив стола, под дверь, подпирает ту спиной. Только третьего им тут не хватало. Гремит гром, а лампы во всём Доме мигают секундно. Наверняка в коридоре малышей стоит перепуганный визг. Им, прожившим тут немерено сколько, эти фокусы до фени. Шило изумлённо, по крайней мере пытаясь выглядеть изумлённой и обиженной, глядит на Щенка, повернув голову боком. Так и курит, вполоборота. — Нет, милый, не сдохла. Что за спешка? — Рука, — коротко обозначает Щенок место своего раздражения. Шило мажет, и почему-то легко представить, как могла бы её голова бодренько стекать на пол, шумно биться о паркет и истекать пеной изо рта. Не важно, что она там пьёт и курит, никогда не было важно, что там даже намёка на чужеродные примеси нет. Если затянуться тем, что тлеет у неё между пальцев, границы сознания, так долго выстраиваемые, падут без боя. Это не Бастилия — это избиение младенца. Щенок боится. Он злится. «Лаки», скуренный до половины почти мгновенно, прячется назад в пачку, а та прячется в рюкзак, а тот остаётся у двери. Такая вот Кощеева смерть в наших реалиях. Щенок меряет пол шагами под протяжное мычание Шило. Одна лампа над головой перегорела ещё в прошлом месяце, осталась вторая — в углу комнаты. Она бросает тени. На улице гремит и сверкает, но всё никак не польёт. Стоптанные Домашние кеды подводят под монастырь и останавливают Щенка подле распластавшейся Шило. Убийство неизбежно, как финал древнегреческой трагедии. — Ложись ко мне, — говорит она, чуть двигаясь влево. Только Щенок давно не тот безотказный малый, что в детстве. Было ли что-то, что он не стал бы делать для Паразитов? Нет, не было. Детство кончилось — сейчас, в удушливый грозовой день, больше похожий на поздний вечер, Щенка пробило дрожью осознания. Перед глазами ноги-руки-голова, которые хочется оторвать. Может, унести с собой в Туда. Он не станет. В бильярде нет окон. — Не хочу. Без объяснения причин. Тогда Шило протягивает пальцы, в которых зажат косяк, чтоб Щенок дунул. Он скалит зубы, оскорблённый, и хватает девичье запястье всей ладонью. Крепко сжимает и дёргает на себя, заставляя суку наконец подняться и открыть глаза. Шило тянется рывком, выпрямляется железным прутом в позвоночнике, распахивает глаза, как того хочет Щенок, и смотрит своими большими, холодными. Он цокает, показательно плюнув через плечо. У Шило глаза ясные, потому что там, в её косяках, сплошная штукатурка и обыкновенные цветочные листья. А ещё пыль с чердака. Щенок не задаёт вопросов — все они были заданы и не раз, — не говорит вообще ничего, просто смотрит, ждёт, когда она сдастся первая. Не потому, что гордый. Просто нечего сказать. Он не очень-то понимает, зачем схватил её, зажал кисть в тисках, оставляя синяки в форме своих подушечек пальцев, зачем встаёт, широко расставив ноги, чтобы её колени оказались между собственных. Почему хочется ударить, Щенок знает — потому что это Шило, ей всегда неплохо встряхнуть мозги, просто так, для профилактики. — Мы подерёмся, — хрипит Шило, не разрывая зрительный контакт, — Подерёмся, и пойдёт дождь. Ты всегда меня этим страшно бесил: как только надо метнуть молнию, так сбегаешь. Теперь не убежишь, не отпущу. Её мозолистая, горячая рука схватила его пальцы, те, что держат запястье, и Щенок испугался. Снова он в ловушке. Снова нельзя бросить всё, как только надоест. Страх толкает крыс нападать на свору собак, если те загнали её в угол; страх делает животных безумными. Щенок напрягается, сжимая челюсть и насупливая брови, приподнимает Шило от стола — а это та ещё задачка, в этой бешеной суке мышц прибавилось с последней стычки, — чтобы ударить о стол всей её массой тела. Косяк вылетает из пальцев на пол и гаснет, потеряв искру. Так вот и с людьми — они разбиваются о реалии бытия, теряют свою искру и гаснут. Остаётся оболочка. Кому не похуй? — Я тебя бешу? Я? Тебя? Мисс выверну-каждому-нервы-наизнанку? Щенок припадает ниже, хватается за короткую шейку пальцами, шепчет на ухо, пока страх не сковал его окончательно. А в детстве было море. Теперь вот так. Полубредовые крики-шёпоты в самое ухо, от которых мурашки по телу, искры из глаз и новый раскат грома. Должно быть, прямо над Домом. Громко. Шило тихо хихикает, отворачивая голову от Щенка, предоставляя ухо целиком и полностью. Сука. Мерзкая, злобная сука. — Ты обещала. Пять лет назад ты обещала показать мне то, о чём вы шепчетесь по углам, куда вы все, блять, пропадаете, о чём несёте свою чушь, черт побери. Ты обещала, забыла? Дёргает её грубо, наверняка встряхивая внутренности. Ещё раз прикладывает головой о стол и со свистом рвущегося воздуха подтягивает сесть на деревянный край. Всё, належалась. Соломенные волосы дикобразьими иглами растрепались, но на лице блаженство юродивой, стервы, которой нравится, когда с ней обращаются грубо. Ей тоже страшно — это тоже броня. И она обычно работает, отталкивает на километр подальше, только бы не видеть эту полуправду, полуулыбочку. И водянистые рыбьи глаза. — Обещала. Выполнила бы, если… — она похожа на куклу. Не сломанную, не как Поганка, а куклу вуду. Опускает голову себе на грудь, прячется за волосами, выпирают шейные позвонки. Упирается лбом в плечо Щенка, и ситуация меняется. Конечно, у неё есть нож. Всегда есть. Между ними расстояние ушло в минус. Ноги в клетке ног, рука крепкой хваткой удерживается, хотя скорее сдалась без боя, на уровне глаз; грудь касается груди. Как раньше, когда они ещё обнимались. Когда читали сказки, лёжа на чердаке. А между животами заточка. Ошибкой было держать только одну руку. Знает ведь, у неё на каждый карман по инструменту. Голову Шило не поднимает. Так и держит на Щеночьем плече. — Если бы ты не был таким тяжёлым. Если бы ты уже в ту зиму не решил, что уйдёшь. — Конечно, я уйду. Все мы уйдём. Никто не сможет остаться тут до старости, ты понимаешь? Нет другой дороги. — Нет так нет, милый. Я устала тебя переубеждать. — Ты никогда этого не делала. Никогда. Только морочила голову, всегда, снова и снова, запутывала и бросала в тёмных углах! Щенка трясёт. Между ними заточка, и она смотрит в его живот, но если резко кинуться вперёд и успеть надавить, то на этот гвоздь, заражённый столбняком, напорются оба. Приятно не будет никому, для баланса небесных тел. Но ведь так было не всегда: ещё пару лет назад Щенок бы не орал громким шёпотом, понимая, что башню рвёт; не задавал бы вопросы вообще о чём-либо; не колыхало его совершенно, о каких тайнах может рассказать она, или она, или он. Всех устраивало это положение дел, несведущие желали таковыми остаться. Последнее лето, отсчёт на дни и часы, обнародовало то, о чём Щенок не мог и подумать. Рудиментарный страх. Лифт сломался ещё до того, как они оказались на этой точке отсчёта. Он зубами держится за перила карниза этого десятого этажа клятых иерархий, потому что в какой-то момент становится совершенно ясно — можно падать, пробивая паркеты этаж за этажом спиной, оставлять дыры в форме себя, но упав в подвал, туда, где ниже некуда, что делать дальше? Дальше — стоять на нулевом, слушать, как хор шизы в башке громко и иронично аплодирует. Так вот оно и с Шило всегда получалось. Сначала друг друга гладим, тянемся руками и раздеваем внутренности, всё равно не добираясь ни до каких струн души, кроме раздражения и тихой ненависти от заебавшей вездесущности, а потом всё же звери вырываются и жрут, жрут до новых синяков и обид. Щенок думает — хуйня, проходили. Нулевой этаж — это нормально, точка отсчёта, почти абсолют. Немного подышим, раздуплимся, выхватим пару пачек фармы. Год за годом так получалось, да? Щенок морщится, глядя в колдовские жидкие глаза совсем рядом с лицом. Шило спокойна, как пульс покойника, ей ничего не стоит проткнуть его без объявления войны. Воздух наэлектризован. И не потому, что вот-вот ебнет град, новый разряд грома и молнии. — Ты никогда не шёл за мной. Думаешь, тебя бросали? Думаешь, я не пыталась взять тебя с собой? Ты знаешь, что я тебя хочу. Но ты никогда не был моим. Однажды Щенок проснётся на минус пятьдесят втором, с переломанными костями и выбитыми зубами, а ведь так, сука, удобно хвататься было ими за перила карниза крыши сраной иерархии. Потому что, оказавшись на нулевом этаже, когда, казалось бы, снизу никто не может постучать, Щенок скажет: смотрите, вот моя кирка. И начнёт копать под собой. — Бесишь, — бьёт по щеке наотмашь, сворачивая девичью шею вправо. Левое ухо кусает, до красной мочки и рваного вздоха. Шило надоедает терпеть, и она ебашит — скажи «спасибо», конченный, — по руке. Царапает кожу, оставляет тонкий порез на локте рубашки. Предупреждает. — А самое противное, — говорит она, морща нос, — Что я всё равно бы тебя забрала. Только тебе это нахуй не надо. Я могу тебе оставить всё то, о чём мечтают другие, всё сразу — и тебе это не надо. Щенок отпускает Шило и отходит двумя шагами назад. Сердце бьётся, дышится тяжко, но это всё мелочи: он уже не злится и не боится, он тихо ненавидит. Так, как надо. — Я не ебу, о чём ты снова затираешь, угашенная об дерево. Наклоняется к рюкзаку, совершая ошибку: поворачивается к Шило спиной. Только она этим не пользуется. Выуживает полудокуренную «лаки», на чуть подрагивающих пальцах чиркает колёсиком и прикуривает. Выдыхает под ноги, опустив голову вниз. Трёт шею ноющей рукой. Блять. — О том, что второй шанс бывает. Третий, пятый, десятый. Об этом молят. У тебя может быть всё — и тебе это не надо. Шило ложится назад. Возвращается на свою первую исходную, будто всего этого не было. Щенок думает — похуй, проходили. Подходит к бильярдному столу, тянет Шило кончик сижки, чтоб и она прикурила. Негласно вновь соглашаются: ничего не было. — Нихуя не понимаю. В который раз. — Всё ты понимаешь. Косишь под дурочка. И выдыхает ему в лицо, глядя так до сосущего под ложечкой чувства грустно. Это последняя капля, и Щенок сбегает, забирая рюкзак. В фойе первого оказывается, что гроза давненько льёт и льёт не по-детски.